В январе состоится полное солнечное затмение, тень пройдет над Индийским океаном, над Суматрой и Борнео. Два дня спустя инопланетяне вторгнутся на Землю.
– Ну… мне показалось, что он работает на французскую секретную службу. Или является кем-то вроде наемника. Он много лет служил во французских вооруженных силах.
Никакие космические корабли не замерцают в голубом небе, не зависнут над нашими городами. Однако ночью, когда у горизонта мы увидим мигающие световые точки, бледные и мелкие, как звезды, мы примем их за наши собственные самолеты или спутники. Но нет, это будут инопланетные корабли, корабли завоевателей.
– Все верно. Согласно полученным мной сведениям, уволился из-за подмоченной репутации.
Вот и все, что мы увидим. То, что мы услышим, будет расплывчатым и туманным — слухи. Или, точнее, один слух, но настойчивый: инопланетянам нужны добровольцы.
– Я не знала.
Разумеется, нам с друзьями по факультету потребуется море пива, чтобы обсудить слух в подробностях. Я развиваю теорию розыгрыша.
– Вы не поверите, сколько обиженных на власть людей занимаются нелегальным промыслом. Некоторые становятся наемными убийцами.
— Если в ионосфере притаились повелители Вселенной, — говорю я, — а наше правительство неспособно держать оборону, поскольку земное оружие против них бессильно, и наш президент никогда с ними не встречался, потому что мы не знаем, как вступить в контакт, то каким образом им удалось выучить языки Земли настолько хорошо, чтобы распускать слухи?
– Значит, он именно поэтому убил Джимми Петерсена?
— Может, они выучили английский, пока смотрели телевизор? — встревает Дэвид. Мы все смеемся над несчастным факультетским женатиком, потому что люди мы не самые приятные.
– Не исключено.
Шелби, наша этнолингвистка, подается вперед, дабы объяснить Дэвиду, насколько «вне» должен быть внепланетный язык и, господи боже, неужели он ни черта не смыслит в межкультурных контактах? Шелби немного пьяна и немного резка, и вскоре Дэвид с женой уходят.
Тем временем к ним присоединился Тео. И Алами, засвидетельствовав ему свое почтение, произнес:
Чтобы разрядить обстановку, я предлагаю выпить за инопланетян.
– Что ж, если убийство Джимми Петерсена окажется политическим, для девушек дело может принять опасный оборот. – (Клеманс судорожно вздохнула.) – Насколько мы понимаем, Джимми Петерсен нашел какие-то свидетельства, имеющие отношение к похищению Махди Бен-Барки в прошлом году в Париже.
— Кто, как не они, отвлекает от повседневных проблем, — возвещаю я, прежде чем признаю, что понятия не имею, как может состояться взаимопроникновение культур. Ведь ни одного пришельца мы не видели. У нас и имелось-то лишь размытое изображение с любительского телескопа одного космолета: очертания приземистого, почти квадратного корабля.
– А разве марокканская полиция не участвовала в похищении? – спросила Клеманс. – Думаю, Тео именно поэтому велел нам до вашего возвращения никому не говорить об убийстве.
— Во Вселенной, наверное, не слишком многолюдно, — задумчиво говорю я.
– Возможно. Точно сказать не могу.
— С чего это ты взяла? — спрашивает мой муж Джим.
Клеманс уставилась себе под ноги. Какой ужас, что девушки оказались втянутыми в эту жуткую историю!
Шелби усмехается и подается к Джиму. Джим даже глазом не ведет. Он хорошо знает Шелби, они закадычные друзья, правда, когда Шелби не слишком пьяна.
– Я знаю, как здесь опасно быть в оппозиции, – сказала она.
— Когда человек вышел из Африки, — говорит Шелби, и все за столом стонут. — Когда человек вышел из Африки, — ревет она, перекрывая стоны, и стучит кулаком по столу, — у него не было ни искусства, ни украшений, и мало что отличало племенную группу в Европе от племенной группы в Азии. Это потому что у племенной группы был размах… — Она широко разводит руки: — Ну, огромные охотничьи территории. О ресурсах речь не шла, понимаешь?
– Совершенно верно. Нам потребовалось несколько веков, чтобы избавиться от иностранного влияния, и нынешний режим правит железной рукой. Вероятно, это как раз то, что нам сейчас нужно, и тем не менее я верю, что наш король может сыграть на Ближнем Востоке роль миротворца, ведь у него там очень много союзников. Хасан Первый умер в тысяча восемьсот девяносто четвертом, однако именно при нем начались внутренние реформы, принесшие стране стабильность. Мы надеемся, что наш король последует его примеру. – (Клеманс закрыла глаза, страстно желая, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился.) – Полиция Марракеша обыскала дом, где убили того парня, Джимми. Ничего. И никаких свидетельств того, что Патрис Калье там живет. Мы установили хозяйку дома. Она живет во Франции и уже много месяцев не была здесь.
Джим кивает.
Клеманс открыла глаза, внимательно посмотрев на Алами:
— Но потом популяция начинает расти. Твои дети уже не могут образовать новый клан внутри племени, не вторгаясь на территорию другой группы. Возникает конфликт. Людям надо знать, кто враг, а кто друг, с одного только взгляда, и притом на расстоянии. Одни люди, — она подвигает к себе солонку и перечницу, — начинают раскрашивать лица красным. А другие, — она подтягивает к себе стопку подставок под пиво, — принимаются размалевываться белым. Начинается примитивная дифференциация.
– Так вы хотите сказать, что все следы были подчищены?
Она сталкивает перечницу с подставками, заставляя их сражаться.
– В доме ни пятнышка, – кивнул Алами.
— Шелби, — Джим берет ее за руку, чтобы прекратить подставочно-перечные войны. — Шелби, у меня-то лицо не красное.
Она бросила взгляд на приехавших, которые, допив кофе, уже собирались отправиться на поиски Беатрис.
– Ты к ним присоединишься? – спросила она Тео.
— Да нет, красное, — говорит она. — А еще белое и синее. — Свободной рукой она указывает на флаг со звездами и полосами, висящий над стойкой. — Вон оно, твое лицо. Прямо там.
– Не сейчас. Джек и Флоранс уже готовы идти. Думаю, здесь от меня будет больше пользы.
— Так ты считаешь, у инопланетного корабля должны быть… полоски? — спрашивает Джим. Мне кажется, его большой палец массирует ей ладонь, но я приписываю это тому, что все уже пьяны.
Клеманс отвернулась, не в силах скрыть облегчение, и подошла к Флоранс, которая сидела, опустив голову на руки.
— Что-то в этом роде, — говорю я, отнимая его руку от ладони Шелби. Я не стану напоминать вслух, что некоторую роль, возможно, играет чуждая нам биология, которая дифференцирует иначе, чем по внешнему виду.
– Моя дорогая, вы вполне можете остаться здесь. А поисками пусть займутся мужчины. У вас очень усталый вид.
Тем вечером мы много пьем и болтаем без особого смысла.
Флоранс подняла на нее красные глаза:
В феврале сурок увидит собственную тень, и миллион человек ни с того ни с сего исчезнет.
– Вы очень добры, но я сойду с ума, если не буду что-нибудь делать. По крайней мере, сейчас. Я не в состоянии сидеть сложа руки.
За исключением нескольких истово верующих, никто не посмеет предположить, что это Вознесение, поскольку ни один из исчезнувших не будет принадлежать к какой-либо религиозной группе, его исповедующей.
– Но, если передумаете, милости прошу.
В день исчезновения лишь половина моих студентов, шаркая, приходит на одиннадцатичасовой семинар, вид у них растрепанный и напуганный. Через двадцать минут заглядывает старшекурсник, чтобы сказать: занятия на сегодняшний день отменены. Студенты все как один вздыхают, но не от облегчения.
Клеманс с Тео проводили глазами поисковую партию. Тео нежно сжал руку Клеманс, что вернуло ее в те далекие времена, много лет назад, когда она впервые его увидела.
Большинство не уходит. Они смотрят на меня большими влажными глазами. Они уверены: я-то объясню, что к чему.
Он, словно завороженный, стоял посреди площади, глядя широко раскрытыми глазами на городской пейзаж. Впрочем, расслабленная поза свидетельствовала о том, что он не был обычным туристом. Заметив Клеманс, он широко улыбнулся.
— Я не знаю, как объяснить исчезновение людей, — говорю я. — Помимо того, во что сейчас верят все и каждый: это инопланетяне.
– Только не говорите, что вы живете в этом бедламе, – произнес он, взъерошив свои короткостриженые светлые волосы.
— Слухи, — заявляет одна из студенток, Марлин Фитч, и сама удивляется, что у нее вырвалось такое. — Как насчет слухов, что инопланетянам нужны добровольцы?
Клеманс понравился его американский акцент.
— Но ради чего? — я пожимаю плечами. — Я слышала, что им нужны колонисты, коллаборационисты, послы, образцы для исследований, переводчики… — Я загибаю пальцы.
– Нет, у меня касба в горах. А вы здесь на каникулах или работаете в Марокко?
— Нет, — возражает Грегори Лин. — Им нужны разуверившиеся, разоренные, нищие, бездомные, отчаявшиеся, смертельно больные…
– Я работаю в Танжере, а сейчас у меня несколько дней отпуска. Я давно не был в ваших краях.
— Стоп. — прерываю я, — до кого-нибудь дошел слух о том, как записаться в добровольцы?
Он закатал рукава измятой льняной рубашки, осторожно коснулся руки Клеманс и, не сводя с нее пронзительных глаз, пригласил выпить с ним чашечку кофе. Клеманс сразу почувствовала возникшую между ними незримую связь, а потому не стала ломаться и согласилась.
Они поднялись на крышу «Кафе де Франс» и говорили, говорили, потеряв счет времени. Сейчас она даже толком не помнит, о чем именно, но в результате они расстались уже затемно, и она пригласила его приехать на следующий день к ней в касбу.
Молчание.
– Приезжайте на ланч, – сказала она.
Мы говорим о похищении жен как форме экзогамии в примитивных обществах, потому что ничто другое мне в голову не приходит. Одна из студенток бледнеет, испугавшись, что я говорю о сексе с инопланетянами.
И он приехал.
— Экзогамия — метафора, — объясняю я. — Если инопланетяне похищают людей или берут добровольцев, то, вероятно, ради культурного обмена или чтобы обратить в рабство, но не потому, что намерены вывести полукровок-инопланетян. — И мысленно добавляю: «Надеюсь».
В марте равноденствие придется на 11:46 по Гринвичу, и мне откажут в возобновлении контракта.
Глава 30
Я вернусь домой рано и буду сидеть в темноте, ждать, когда придет Джим. Он запаздывает. Я вспоминаю, как он касается руки Шелби, и мне совсем не нравится то, что я при этом чувствую. Когда он все-таки объявляется, я молчу, потому что не хочу потерять карьеру и мужа в один день. Я вру про место на факультете, говорю, что пока ничего не решено.
Викки
Ну вот, теперь мы оба лжем.
Возле знаменитого отеля «Ла Мамуния», где в воздухе кружились сонные бабочки и жужжали какие-то мелкие насекомые, Викки замедлила шаг. Новость о приезде Элизы вызвала в душе девушки двойственное чувство: с одной стороны, она отчаянно скучала по матери и хотела, чтобы та хоть раз в жизни ее утешила, но с другой – Викки знала, что ей не миновать сурового допроса. Войдя в отель, она раздраженно покачала головой, толком не понимая, на кого сердится: на себя или на мать.
В марте инопланетяне сидят тихо. До меня даже слухи не доходят.
Портье объяснил, что Элиза уже приехала и ждет дочь в жасминовом саду, и Викки, неторопливо пробираясь между цитрусовыми деревьями и высокими кустами роз, наконец увидела туннель упоительно пахнувшего жасмина. Викки сняла босоножки и пошла босиком по сухой траве, разглядывая преградившую ей путь колонию муравьев.
В апреле в северном полушарии установится необычно ранняя и теплая весна; исчезнет еще один миллион человек, и по всему миру вспыхнут очаги насилия.
В безопасности Среднего Запада я начинаю подыскивать себе новую работу, мне неинтересно торчать там, где я не могу преподавать и вообще никому не нужна. Поиски работы — нынешний смысл моей жизни, пока не исчезает второй миллион.
Завернув за угол, она увидела Элизу, которая сидела в тенистом уголке на кованой скамье с газетой в руках. Издалека Викки не смогла разобрать выражение лица матери. Она сердилась? Или просто устала? Пытаясь оттянуть встречу, Викки осторожно попятилась.
На сей раз университет не отменяет занятий, пока не становится ясно: исчез студент. Но мой семинар начинается до отмены, и студенты ко мне приходят оглушенные, подавленные. Это уже не тот рациональный мир, который обещало им либеральное гуманитарное образование.
Однако Элиза, очевидно услышав шаги, подняла глаза и встала.
Все занятие мы говорим про инопланетян, но мне не удается направить разговор в русло антропологии.
— На сей раз до меня слухи не дошли, — говорит Грегори Лин.
– Прости, я не сразу заметила тебя на скамейке, – увильнула от ответа Викки.
— Может, на сей раз добровольцев не было, — шепчет Марлин Фитч.
– Что здесь происходит?
Тем вечером в центре города вспыхивают беспорядки, ведь утрата обращается в протест, протест — в демонстрацию горя и отчаяния, а демонстрация — в побоище. Я сворачиваюсь калачиком на диване, смотрю новости. Джим возвращается поздно и, делая вид, что все в порядке, вообще со мной не разговаривает.
Викки тяжело сглотнула. Только бы не заплакать! Только бы не заплакать! Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Элиза стояла, застыв точно мраморное изваяние. Мать и дочь смотрели друг на друга, в воздухе искрило от зашкаливающих эмоций, напряжение между ними стало настолько сильным, что казалось почти осязаемым. Викки напряглась, мышцы окаменели, во рту пересохло, в висках стучало.
На следующее утро флаг в кампусе поднят до половины.
– Я не могу вернуться домой, – прошептала она.
Погода не по сезону теплая, я сажусь на траву, чтобы съесть ланч. Подходит Грегори Лин.
– Конечно можешь. Я уже купила билеты на паром, – нахмурилась Элиза.
— Профессор Нейду?
– Я не могу вернуться домой, – повторила Викки, глотая слезы. – По крайней мере, без Беа. Да и в любом случае меня не отпустят.
Подняв голову, я щурюсь на слишком яркое небо, и Грегори садится рядом. Разговор неизбежно переходит на инопланетян, других тем сейчас нет.
– Кто тебя не отпустит?
Грегори с тоской смотрит на притихших студентов, расходящихся по аудиториям.
– Полиция, – прошептала Викки. – Меня не отпустит полиция.
— Вот значит, как оно будет? — спрашивает он. — Мы всегда будем жить в страхе, что инопланетяне заберут нас?
Внезапно Элиза, раскинув руки, быстрым шагом направилась к дочери. Викки упала в материнские объятия, снова став пятилетним ребенком. Она разрыдалась, ее решительность растаяла как дым, все скрытые страхи и волнения вырвались наружу.
— Мы не знаем, вдруг исчезнувшие были добровольцами, Грегори.
Когда она наконец успокоилась, Элиза усадила ее на скамью и протянула бумажный носовой платок.
Но этого, скорее всего, никто никогда не узнает.
– Мне сказали, что вы с Беатрис попали в беду. Я получила путаное сообщение от Джека, но не смогла связаться с Флоранс. Я ужасно волновалась, chérie.
В мае на Среднем Западе начнется засуха, и я установлю контакт.
– Маман, мы в опасности. В ужасной опасности, – дрожащим голосом пролепетала Викки.
Но сначала Джим признается, что у него есть любовница. Мог бы не признаваться: от него разит блудом, словно запахом пота. Вместо того, чтобы устроить сцену, как он ожидает, я рассказываю, что недавно потеряла работу, а потом, расплакавшись, ухожу из дома прокатиться на машине в ночи.
– Да ладно тебе! У страха глаза велики. Наверняка какие-нибудь глупости.
Милях в двухстах от дома я обнаруживаю, что в телефоне у меня сел аккумулятор, а зарядки нет. Я останавливаюсь у ночного супермаркета купить одноразовый телефон. По дороге к дверям вижу на фонарном столбе неоново-голубой стикер. АРХЕОЛОГИЯ КОНСУЛОВ — значится на нем, а ниже указан бесплатный номер.
– Нет. Все плохо. Реально плохо. И я действительно не могу уехать. Полиция меня не отпустит. И вообще, мой друг Том в больнице, а Беа пропала. Я не могу уехать, пока ее не найдут.
Термин я помню по курсу истории археологии в период колониализма. Один-единственный археолог отвечал за раскопки во всех владениях колониальной державы: на бескрайних просторах Африки, например, которые сегодня заняты четырьмя или шестью современными странами. Все работы шли под эгидой одного человека (ведь в те времена, конечно, археологи были мужчинами). Археолог представлял интересы колониальной державы. Находки, само собой, отправлялись в метрополию, не возникало даже вопроса о том, чтобы оставить их на месте ради сохранения культуры данной страны. Это была археология в духе охоты за сокровищами, разграбления гробниц и Индианы Джонса. Странно подумать, что есть какая-то молодежная группа с таким названием.
Встав со скамьи, Элиза протянула дочери руку:
Я покупаю одноразовый телефон, но не звоню домой, а набираю бесплатный номер, нацарапанный под словами «Археология консулов». Один гудок, и теплый женский голос спрашивает, как меня зовут. Мне настолько не по себе, что я называю свою фамилию.
– Давай. Думаю, нам лучше пройти ко мне в номер. – Она бросила взгляд через плечо, лицо ее сразу стало сердитым.
— Доктор Нейду? Мы надеялись, что вы позвоните.
– В чем дело? – удивилась Викки.
И я сразу понимаю, что, сама о том не подозревая, вступила в контакт с инопланетянами.
– Тот человек постоянно смотрит на нас. Ты его знаешь?
В июне солнцестояние произойдет в 05:45 по Гринвичу, и я стану коллаборационистом инопланетян.
Викки смущенно улыбнулась:
Мой контакт с инопланетянами остается тайной большую часть недели. Выпускной вечер состоялся. Он прошел в конце мая, перед тем как я в последний раз выставила оценки. Грегори Лин приходит повидать меня, когда я одновременно упаковываю вещи и ставлю оценки за курсовые. Это в первый день июня.
– Маман, познакомься с моим телохранителем.
— Профессор Нейду?
– Mon Dieu! – покачав головой, ахнула Элиза.
— Пожалуйста, зовите меня Элизабет. Я уже не ваш профессор.
Ему не по себе от того, что я разрушила разделявшую нас стену, но он слишком воспитан, чтобы отказать в просьбе. До конца разговора он избегает называть меня по имени.
– Он нас проводит и останется стоять у тебя под дверью.
— Я был… — Он словно мнет воздух в руках — жест, который я помню еще с зимы, когда он комкал шерстяную шапку. — Мне хотелось бы поблагодарить вас за рекомендации, которые вы мне написали.
Пока они разговаривали, внезапно стало темно, небо сделалось красным. К женщинам подбежал телохранитель.
– Песчаная буря, – сказал он. – Вам нужно срочно спрятаться под крышей.
— Не за что. Надеюсь, вы сможете выбирать, в каком университете учиться.
Он делает глубокий вдох, оглядывает оголенные стены кабинета.
Они вернулись в отель и по извилистым коридорам, напоминавшим улочки Медины, направились к номеру Элизы на первом этаже. Горничная поспешно закрыла стеклянные двустворчатые двери на балкон и с поклоном покинула номер. Викки подошла к окну – снаружи все поглотило бешено вертевшееся красное облако. Отойдя от окна, она увидела, что мать с измученным видом присела на краешек кровати.
— Вы переезжаете?
– Очень милый номер. – Элиза подняла на дочь глаза. – Это Анри его забронировал. Анри такой добрый.
— Правду сказать, мой контракт не возобновили. Я собираю вещи.
Викки не ответила. Когда ей было тринадцать, она подслушала, как Анри, что-то делавший на кухне, говорил Элизе:
— Что? — Вид у него ошарашенный. — Вы потрясающий преподаватель, один из лучших, какие у меня были.
– Знаешь, что самое плохое? Ты и твоя дочь – два сапога пара. Вы обе чертовски нетерпимые!
— К сожалению, умение преподавать не самое высокое достоинство в исследовательском учреждении вроде этого.
– Но ты ведь все равно меня любишь? – рассмеялась Элиза.
— Что собираетесь делать?
– В наказание за мои грехи.
Я мешкаю. Как сказать ему, вообще кому-нибудь, что я уже сделала?
Мать с отчимом не подозревали, что Викки слышала их разговор, о чем, впрочем, было нетрудно догадаться, поскольку Викки пулей вылетела из дому и, укрывшись у Жака, не вернулась домой ужинать.
— Я согласилась занять другое место.
Викки оглядела вьющиеся исламские узоры на терракотовой, охряной и зеленой плитке, выложенной до середины стены, решетчатые деревянные жалюзи и роскошную марокканскую штукатурку цвета янтаря, похожую на ту, какой были отделаны стены в бабушкиной касбе. Номер был обставлен французской мебелью в стиле ар-деко, включая двуспальную кровать, застеленную хрустящими белыми простынями под бордовым шелковым покрывалом, окна украшали шоколадного цвета бархатные портьеры. Несмотря на форменное безумие вышедших из-под контроля событий, Викки невольно залюбовалась всем этим великолепием.
— Где?
– Если тебе хочется спать, мы можем поговорить позже, – предложила она матери.
Я не готова солгать ему, хотя сумела солгать Джиму, родителям, коллегам.
– Нет. Лучше расскажи, что происходит. В полиции мне ничего толком не объяснили. Я не смогу спокойно уснуть, пока всего не узнаю. Ну давай присаживайся.
— Вступила в «Синдикат Звездного пути», — увиливаю я. Это код, известный лишь предателям.
Он заливается краской, глаза у него загораются ярче.
Сев возле матери на обитый желто-коричневым льном диван с большими плоскими бордовыми подушками того же цвета, что и покрывало, Викки выложила абсолютно все: начиная с предательства Рассела, своих планов встретиться с Ивом Сен-Лораном, истории с альбомом для эскизов, жуткого убийства Джимми и кончая аварией, в которой пострадал Том, и исчезновением Беа.
— И я! — восклицает он.
Элиза была не в состоянии скрыть своего ужаса. В отчаянной попытке переварить информацию она засыпала дочь вопросами, уточняя неясные моменты.
— Я еду, — говорит он. — Я не мог… Мне надо было знать, что они делают. И я узнаю это!
– Нет. Это сделал Тео. Он друг… ну… он друг моей бабушки.
— Ваш статус?
– А какая она? – Элизу, похоже, не слишком удивила новость, что в Марокко у ее дочери вдруг объявилась бабушка.
Он пожимает плечами.
На секунду Викки потеряла дар речи.
— Начальный уровень. Мне пришлось пройти вступительный тест. У меня недостаточно образования, чтобы стать экспертом, но я умный, и у меня есть желание работать. — Он словно цитирует какую-то инструкцию.
– Ты что, знала о Клеманс? – спросила она.
— Как они вас нашли?
– Не совсем. Жак никогда не говорил о том, что она существует. Я была в шоке, когда он мне все рассказал.
Он шаркает, мнется и лишь потом выдавливает:
– Значит, он тебе рассказал! Я умоляла его этого не делать.
— Я сам их нашел.
– Боюсь, я на него здорово надавила, когда ты отправилась сюда. Мы очень за тебя беспокоились, и Флоранс, получив письмо от Беа, тоже заволновалась. Хотя это было еще до того, как вы попали в эту историю.
— Как? — Мне болезненно интересно. Я даже испытываю облегчение, что отыскала хотя бы кого-то, с кем поделиться.
– Мы?
— Пользовался слухами. Чаще всего от бездомного, который торчит у здания факультета психологии. Помните? «Брось мелочь, мой добрый, добрый друг. Благослови Боже твои дни». — Подражает он великолепно, уловив хрипловатый тембр бродяги. — Только теперь бедолага не просит денег, просто стоит и бормочет. Нужно подойти совсем близко, и тогда услышишь, что он знает выход, что может связать тебя с кем надо, что альтернатива есть.
– Да, мы с Анри.
— Альтернатива?
– Но почему? Почему вы вдруг начали беспокоиться?
Грегори наконец садится на стул и вытаскивает потрепанный лабораторный блокнот, который раскрывает у меня на столе.
– У Анри есть кое-какие связи с Марокко, и он в курсе здешней политической обстановки. Анри сказал, что тут крайне небезопасно. Он очень переживает за тебя, chérie.
— Смотрите, вот графики. Число попыток самоубийства в месяцы до прибытия инопланетян, число попыток самоубийства после. Видите спад? Это статистически значимо.
– Знаю. – Викки прикусила губу.
— Но уровень смертности в результате самоубийства нисколько не упал.
– Итак?..
— Мы говорим о попытках, о случаях с явной неудачей. Инопланетяне охотятся за теми, кто хочет сделать красивый жест, но не умереть.
– Клеманс постоянно меня предупреждала, что здесь может быть опасно, но ей, естественно, даже в голову не могло прийти, что у Беа хватит глупости стащить тот злополучный альбом для эскизов. Если бы не эта идиотская выходка, мы не стали бы свидетелями убийства Джимми и нам не пришлось бы уносить ноги из Марракеша.
— Ага…
— Да. Начальный курс психологии! — Он тычет пальцем себе в грудь, умудряясь выглядеть одновременно робким и самодовольным. Потом переворачивает страницу, на следующей расчеты теснятся так плотно, что я не могу разом их охватить. — А теперь взгляните сюда. Я установил, что исчезновения слишком уж хорошо скоординированы, чтобы проделать это иначе, нежели с помощью какого-то мгновенного лучевого устройства, как в «Стар Треке», например. Чтобы переместить миллион тел, нужна уйма времени. Не у каждой страны, штата или города есть полная статистика, сколько человек у них пропало. В конце концов, миллион — приблизительная цифра, экстраполированное среднее, и в отчетах налицо катастрофические расхождения… Поэтому удобства ради я исходил из миллиона. Так вот, люди исчезали ночью. Между полуночью и шестью утра по местному времени, в различных временных зонах это было по-разному. Инопланетяне работают в соответствии с вращением Земли. Размах…
Впрочем, Джимми в любом случае был бы мертв. И тут не было ее вины.
— Хорошо, поняла. Но что все это значит?
– А почему вы сразу не вернулись домой?
— Это значит, что они перемещали около семисот человек в минуту. — Он так и брызжет энтузиазмом. — Если они проделали все за двадцать четыре часа. Но я думаю, это происходило на протяжении нескольких дней, а не одних суток. Выходит, меньше ста человек в минуту, поэтому я прикинул, что это, наверное, их максимальные мощности. Все это я объяснил тому бездомному, а он промолчал, но среди ночи мне позвонили!
– Мы хотели, но все билеты на самолет были проданы из-за финала чемпионата мира по футболу. И билеты на поезд тоже. Я рада, что ты сумела приехать, маман.
Я задумчиво киваю, не зная, как реагировать.
– Действительно?
— У них эффективная администрация, — продолжает Грегори.
Викки порывисто обняла мать:
— Вполне понимаю. Вскоре я стану младшим экспертом-оценщиком в Консульстве охраны культуры завоеванных народов.
– Ты даже не представляешь как!
Грегори хмурится.
— А чем занимается Консульство охраны культуры завоеванных народов?
— Грабит и расхищает, — говорю я гораздо легкомысленнее, чем следовало бы.
Элиза нервно сглотнула. Несколько минут они молча сидели, взявшись за руки. Мир был наконец восстановлен, пусть негласно, но какое это имело значение! Мать и дочь проделали долгий путь к примирению и теперь глубоко это прочувствовали. Викки покосилась на Элизу. Взгляд материнских глаз стал теплым и задумчивым.
Седьмого июля лунное затмение будет видно на большей части территории Австралии и обеих Америк, и инопланетяне займут более двух тысяч акров пустыни Сахара под строительство космопорта.
Песчаная буря улеглась, и Викки вышла на огромный балкон, огороженный низкой терракотовой стеной с зелеными перилами. На балконе стояли два красных ротанговых кресла и медный столик. Пробежав пальцами по пыльной столешнице, Викки бросила взгляд на открывавшийся с балкона вид: красноватая дымка окутывала зеленые сады, пальмы, крепостные валы Марракеша, казалось окружавшие сад отеля, а также величественные Атласские горы вдалеке. Даже после песчаной бури вид был божественным. Однако Викки хорошо понимала, что не сможет вздохнуть полной грудью до тех пор, пока они не найдут Беа и не вернутся домой целыми и невредимыми.
Июль я употреблю на прощание с моей жизнью на Земле.
Мы с Джимом встречаемся в последний раз, чтобы поделить домашний скарб. Когда я отказываюсь забрать большую его часть, Джим резко бросает:
— Перестань разыгрывать мученицу, Эль.
Глава 31
Это обвинение нарушает хрупкое равновесие. Я швыряю тостер о стол, от которого он отскакивает, как баскетбольный мяч, и разламывается на три части.
— Не обвиняй меня в мученичестве и не зови меня «Эль». «Эль» меня зовут только те, кто любит.
Джим в испуге смотрит на меня. Мы никогда не проявляли жестокости друг к другу. Но, собравшись с силами, он отвечает:
Касба дю Паради
— Господи Боже! Тебе не нужен хрусталь? Ты же любишь хрусталь. Слезай со своего креста и забери чертов хрусталь!
Клеманс
— Я любила хрусталь, потому что это был наш хрусталь. А просто хрусталь я не люблю настолько, чтобы хранить тридцать лет, на которые рассчитан контракт с моими инопланетными хозяевами.
Участники поисков вернулись уставшими, грязными и в подавленном настроении. Клеманс, пытавшаяся отогнать от себя мрачные мысли о судьбе Беа, отвлеклась на брюзжание Мадлен, которая, раскапризничавшись, жаловалась, что родители ее совсем забросили.
— Кем?
– Я хочу домой! – причитала старая женщина; ее волосы растрепались, одежда была в жутком беспорядке. – Меня здесь держат в тюрьме.
Я задумываюсь, не объяснить ли ему все, но в итоге улыбаюсь, оборачивая все в шутку:
Полицейские уже ушли, но Джек с Флоранс были неподалеку. Впрочем, они деликатно отворачивались, старясь не смотреть на эту дикую сцену.
— Забирай хрусталь. Возможно, Шелби он понравится, потому что она сможет делать вид, будто и его тоже у меня украла.
– Прошу прощения, – извинилась Клеманс. – Моя мать… ну… вы все сами видите.
Я знаю, что это не так, но Шелби я ничего не должна.
Джек и Флоранс смущенно посмотрели на хозяйку дома, стараясь, как истинные англичане, продемонстрировать ей, что это дело житейское. Клеманс тем временем продолжала незаметно подталкивать мать в сторону флигеля. Прятать Мадлен не имело смысла, тем более что та уже потеряла остатки рассудка и навряд ли могла произнести хоть что-нибудь вразумительное. Поэтому поводов для волнений вроде бы не было.
Однако сегодня Мадлен не на шутку разошлась. У нее появились новые навязчивые идеи, и она принялась кружиться, размахивая руками, точно дервиш. Ахмед пришел на помощь хозяйке, однако Мадлен отпихнула и его тоже. Для такой престарелой дамы она была на удивление сильной, особенно когда находилась на взводе, и Ахмед с Клеманс боялись ее травмировать. И вот теперь, не сумев увести старушку, они растерялись.
Повернувшись спиной к Джиму и семейной сцене, я уезжаю в старый дом мамы. Там я провожу на озере долгий роскошный июль. Вечерами я сижу на веранде, давая прохладному ветерку смягчать солнечные ожоги, глядя, как полосами гаснут в летнем небе закатные краски. Я стараюсь не верить, что это в последний раз.
– Ахмед, проводи, пожалуйста, гостей в их комнату. Ту самую, где раньше ночевала Викки, – сказала Клеманс и добавила: – О Мадлен я позабочусь сама.
Двадцать второго июля состоится полное солнечное затмение, видимое в стране моих предков. С озера его не заметно.
Но когда она спросила мать, что у нее болит, та, взмахнув скрученным в трубочку журналом, ударила дочь по щеке.
Четырнадцатого августа Юпитер будет в противостоянии к Земле, и я позволю инопланетянам копаться в моем теле.
– У меня все болит, – прошептала Мадлен и заплакала. – Я хочу к маме!
Точнее, это сделают не сами инопланетяне, а их техники-люди.
Клеманс потерла горевшее лицо. Она никогда не пыталась быть доброй. Для нее это слово было банальным, ничего не значащим эпитетом, употребляемым в том случае, если вы толком не знаете того, о ком говорите, и сами хотите казаться добрым. Впрочем, сегодня маразматические выходки матери стали для Клеманс проверкой на наличие эмпатии. Она заставила себя не реагировать.
В моей палате больницы при космопорте будет еще около десяти человек, и мы станем шутить о том, как инопланетяне перестраивают нас, чтобы мы были лучше, быстрее, сильнее. Но нам не пришивают бионических ног, не вставляют бионических глаз, просто вживляют в туловища биомеханические чипы, чтобы знать, где мы находимся, биомеханические порты в руки, чтобы мы могли эффективно взаимодействовать с новыми цифровыми наладонниками. Плюс полная генная терапия, чтобы продлить жизнь. У всех нас тридцатилетние контракты с гарантированной пенсией на шестьдесят лет. Поскольку мне за сорок, звучит привлекательно.
– Пойдем, маман, поищем пирожное, – ласково сказала она, на что мать ответила ей хитрой улыбкой.
Клеманс поцеловала ее в щеку и взяла за руку, хорошо понимая, что номер с пирожным вряд ли будет работать вечно.
— Неужели сработает? — спрашивает доктора Эдгарса моя соседка Тина, пока мы сидим бок о бок в лаборатории. — Я проживу еще девяносто лет? Без всяких болезней?
Покинув спустя какое-то время флигель, Клеманс сразу заметила через просветы в шпалере Тео. Он сидел на скамейке в ее личном дворике за красивой машрабией, изящной резной деревянной ширмой. Спальня Клеманс в задней части касбы выходила в поистине райский уголок, где аромат вьющихся по стенам роз и душистого жасмина смешивался с резким запахом цитрусовых. Во дворике также рос дикий гибискус, привлекая колибри и бабочек. В этом восхитительном месте, где ее никто не видел, Клеманс чувствовала себя в безопасности. Ахмед уже зажег свечу, пахнувшую медом, пчелиным воском и цветками апельсина с кедровыми нотками. Мать Ахмеда собственноручно делала все свечи для касбы с использованием растений, которые они с Клеманс сами выращивали, а также масел, купленных в Марракеше.
Тина бросает на меня многозначительный взгляд, проверяя, слушаю ли я. О страховке здравоохранения мы говорим каждый вечер перед сном, с тех пор как приехали в космопорт.
– Похоже, сейчас мою мать расстраивает абсолютно все, – проронила Клеманс. – Вечный бой.
— Вы не умрете от старости. Не умрете от генетических заболеваний, — отвечает доктор Эдгаре. — Смерть при исполнении служебных обязанностей… трудно сказать. Оживление принудительно на весь срок контракта, но когда выйдете на пенсию, сами будете решать.
Тео поднял на нее глаза, откашлялся и смущенно сказал:
— Принудительное оживление?
– Может, мне уже пора сваливать отсюда?
— Попытаться мы должны. Лично я сомневаюсь, что даже инопланетяне способны воскресить человека, которого разнесло в клочья.
– А тебе действительно нужно?
— А насколько часто археологов «Синдиката» разрывает при исполнении? — спрашиваю я.
Он вгляделся в лицо Клеманс:
— Понятия не имею. Я здесь только несколько месяцев. — Доктор Эдгаре бесцветно улыбается. — Но ни одного археолога я пока не потерял.
– Или ты хочешь, чтобы я остался? Я собирался найти для тебя телохранителя. Правда, я вполне могу его заменить. Как насчет моральной поддержки?
В сентябре Уран будет в противостоянии семнадцатого числа, а я не встретила еще ни одного инопланетянина.
Клеманс потупилась, не в силах справиться с бурей нахлынувших на нее эмоций. Тут было беспокойство за Беатрис. Волнение за Викки. Тоска по Тео. Сопереживание Флоранс и Джеку. Не говоря уже о чувстве вины и раскаяния в том, что она в свое время пренебрегала матерью. Впрочем, чувство это постоянно витало в воздухе, которым дышала Клеманс.
За занятиями по ксеноакклиматизации проходит большая часть месяца. Нам показывают картинки, потом фильмы, потом трехмерные проекции различных инопланетных рас, входящих в «Синдикат Звездного пути»: двуногих луриан, чья нервная система в общем и целом похожа на нашу, и кальмарообразных тксайков, чьи глаза и визуальное восприятие почти идентичны нашим. Подчеркивается сходство, различие затушевывается.
– Клем?..
Есть также вводный курс по корпоративной структуре Вселенной. Мы узнаем, что каждая раса подчиняется «Синдикату» на период службы, рассчитанный исходя из существующей у нее базовой системы счисления и отрезку времени, который соответствует продолжительности жизни одного поколения, но не превышает определенного факториала числа пальцев на доминантной руке. Самый важный из доступных примеров: людей будут держать в рабстве три тысячи триста лет, период, соответствующий сотне поколений (сто значимо в нашей базовой десятичной системе), но наше служение в любом случае не может превышать пяти тысяч лет (пять пальцев на одной руке). Эта система, насколько я могла определить, весьма спорна, но суть проста: рабство человечества будет продолжительным. Таковы завоевание и порабощение.
Она посмотрела на лицо Тео, некогда такое гладкое, а теперь словно покрытое тонкой сеточкой морщин, с глубокими мимическими морщинами вокруг глаз и межбровными складками. Даже по прошествии стольких лет его лицо было по-прежнему прекрасно. А возможно, стало еще прекраснее.
Когда срок истечет, человечество получит право на наградное членство в «Синдикате», к тому времени нам также дадут возможность создать собственный синдикат, если сумеем уговорить присоединиться к нам, по меньшей мере, две расы. Разумеется, синдикаты действуют не в вакууме: всякий является членом консорциума, а каждый консорциум подотчетен следующей инстанции — коротко говоря, миром правят масоны, как я всегда и подозревала.
– Да. Останься, пожалуйста. Мне очень хотелось бы.
— Типичная пирамида, — качает головой Кора Марч, пока мы отдыхаем в буфете после занятия вводного вспомогательного курса. — И как это меня рекрутировали продавать «Эмуэй»?