— Да. Я удивилась, потому что она собиралась уйти.

— Вы видели мужчину, который приходил за мадам Теркине?

— Она ждала кого-то?

— Сквозь эту занавеску, но все же я его разглядел.

— Не знаю. Я все спрашивала, как она собирается уехать из Фёра и куда. Сначала я думала, что она направится к Иоганне.

— Мария говорила, что поедет к сестре?

— Опишите мне его.

— Кажется, нет. Просто этот вариант показался мне самым логичным.

— Высокий блондин, в мягкой шляпе, сдвинутой на затылок. Он был без пальто, и это меня удивило, потому что теперь холодно.

— У тебя есть компьютер или ноутбук?

— Может, у дверей стояла его машина?

— Да, в прошлом году бабушка подарила мне ноут.

— Нет. Я долго слышал их шаги.

— А вай-фай в доме есть?

– Хорошо. Ты опять комплименты мне говоришь. Снова. И, как и прежде, я не откажусь, – говорит Лу. – Сегодня пятница. Какая разница, сколько времени? Мне, например, все равно.

Мегрэ показалось, что рассказ о человеке без пальто ему что-то напоминает. Но что именно? Этого он пока не мог сообразить.

— Да, я подключила его в прошлом году, — поколебавшись, призналась Лиза. — Только прошу вас, не говорите об этом моим родителям!

— Как вы думаете, она шла с ним по доброй воле?

— Ты знаешь, что у Марии был планшет?

– Вообще-то уже суббота. – Она подносит к его лицу мобильник, показывая время, он жмурится от света экрана.

— Что вы хотите сказать?

— Да, знаю. Иоганна подарила. Но Мария всегда его прятала.

– Отлично. Так даже лучше, – говорит он.

— Она открыла дверь дежурки?

— Ты давала ей пароль от своего вай-фая?

Ее телефон вибрирует, пока экран повернут к Лу – маленькое землетрясение в ладони.

— Конечно, открыла, раз она мне передала ключ.

Лиза кивнула.

– Похоже, тебе сообщение от какого-то Киллиана, – замечает Лу, так как она не успевает повернуть экран к себе. Винсент в смятении читает.

— А спутник ждал ее в коридоре?

Вин, я тебя люблю. Когда
поговорим?


— Да.

— Когда ты видела Марию в последний раз?

– Ой… это…

— У вас не было впечатления, что он ей угрожает?

— Нет. Он спокойно курил сигарету.

– Слушай, не мое дело. Ну, разве что у тебя ревнивый муж, который решит убить меня за то, что его жена так поздно задерживается со мной? – Лу улыбается одной из тех улыбок, из которых обычно рождается полноценный смех, но он не смеется, а просто докуривает сигарету. Ласково похлопав ее по бедру, он кладет руку на бетон.

Лиза молча уставилась перед собой.

— Она вам ничего не передала?

– Нет… такого мужа у меня нет, – говорит Винсент.

— Мне очень важно это знать, Лиза. Ты уже очень нам помогла, но мы должны выяснить, где была Мария перед смертью.

— Нет, ничего. Она мне протянула ключ и сказала:

В Кентукки время ужина. Интересно, чем там, дома, ужинает Киллиан. Он терпеть не может готовить. Наверное, берет каждый день навынос или тосты с сыром жарит да пиццу замороженную ест.

«Добрый вечер, Жан». Вот и все.

— Мы поссорились, — пробормотала Лиза. — Я жутко на нее разозлилась. В школе сказали, что Марию ищет полиция. Рано или поздно полицейские пришли бы ко мне домой. Но Мария об этом не думала. Ей было плевать, что будет со мной и бабушкой.

– Но у меня есть… ну… мы разошлись. К тому же он в Кентукки, а я сижу и курю здесь, на берегу Сены, с двадцатичетырехлетним парнем, – говорит она и легко тушит сигарету – с той же легкостью ее мечтательно-подростковые чувства потушило сообщение Киллиана.

— Вы обратили внимание на то, как она была одета?

— Ты выгнала ее?

— На ней было темное пальто и серая шляпа.

Лу – единственный в Париже человек, кому она рассказала, что они с Киллианом расстались, а не использовала приставку «бывший». Она наконец, впервые за вечер, не прилагает усилий, чтобы не касается Лу коленом, а, наоборот, прижимает ногу к нему, и это ей кажется не менее важной вехой, чем полет на Луну.

— Нет, никого я не выгоняла. Она сама ушла. Черт возьми! — с протяжным стоном выругалась Лиза и вздрогнула, то ли удивившись, что повысила голос, то ли испугавшись, что бабушка ее услышит. — Кажется, я… накричала на Марию и сказала… ужасные вещи. Потом она выбежала и… — Лиза осеклась.

— У нее в руке не было чемодана?

– Разошлись, – повторяет он, глядя на воду. За спиной у них проходит большая группа парней, они смеются, разговаривают. На другой стороне реки покачивается Бато-Муш[50]. Вдали пронзает ночь сияющая Эйфелева башня.

— И забыла свой рюкзак. Верно?

— Нет.

– С Киллианом мы прожили вместе примерно двадцать пять лет. Где-то со времени твоего рождения, если уж на то пошло, – говорит Винсент, кладя голову ему на плечо. И эта веха не менее важна, чем открытие двойной спирали молекулы ДНК.

— Я слишком поздно это заметила. Что мне оставалось делать? Я не знала, куда Мария пошла. Иначе бы…

— Когда ее муж выходил вечером, ему случалось брать такси?

– Ух ты. Как до-о-лго. Я ведь довольно старый, – говорит он.

— Когда она ушла?

— Нет. Насколько я видел, он всегда уходил и возвращался пешком.

— Ближе к вечеру. Часов в пять, может, в шесть.

— А куда он ходил? Далеко?

– Согласна. Это долго. – Она чуть прижимается к нему. – И вот что интересно: здесь я чувствую себя не так, как ожидала, а ведь до этого всю свою жизнь я имела довольно твердое представление о том, кто я, как и на что реагирую. Я бы подумала, что, живя в Париже одна, растеряюсь и впаду в депрессию, но этого так и не случилось. Мне хорошо. Я узнала о себе что-то новое – не думала, что смогу так себя ощущать… на таком огромном расстоянии от всей остальной своей жизни. Вот это сюрприз!

— Это ты подложила рюкзак в ее шкафчик? — спросила Лена и, не дожидаясь ответа, задала следующий вопрос: — Откуда у тебя ключ?

— Не думаю, чтобы далеко. Он никогда не отсутствовал больше часа.

– О! Как мне все это нравится и как я рад это слышать. Я очень доволен, что ты здесь. Мне так приятно слушать, когда ты что-то объясняешь. К тому же твои волосы приятно пахнут. Но здесь-то как раз не une surprise[51]. Можно было догадаться, – говорит Лу.

— А вместе они когда-нибудь выходили?

— Я думала, Мария сбежит с острова. Если бы ее вещи нашли здесь… мои родители сразу бы забрали меня из школы, а я… — Лиза замолчала, хватая ртом воздух. — Я настоящая трусиха! Почему я не пошла к взрослым? Тогда с Марией ничего бы не случилось! — Теперь она дышала часто и прерывисто, то и дело судорожно сглатывая. — Ключ был в рюкзаке, в переднем кармашке. Мария не вернулась, поэтому в среду я спрятала ее рюкзак в свой и с утра пораньше пошла в школу.

– Merci beaucoup.

— Только вначале.

— Планшет был в рюкзаке?

Тишина.

— А последние две недели?

– С удовольствием пригласил бы тебя к себе. Тебе уже пора домой? – интересуется он.

— По-моему, нет.

— Да.

Винсент кивает. Ткань его куртки, мягкая от носки и теплая, даже на холоде, впитывает ее слезы облегчения. Она в Париже. Она одна.

— Он так и не снимал своих темных очков?

— Ты его включала?

– Можно тебя проводить?

— Нет.

— Нет… в телефонной будке? Я ведь в ней не живу.

Лиза кивнула:

Винсент закрывает глаза и снова кивает.

Окна номера 47 и смежной с ними комнаты выходили на улицу. Если жена никогда не сопровождала так называемого Перхинса, то не значит ли это, что она следила из окна, свободен ли путь? Быть может, когда оп возвращался, она условным знаком оповещала его, что он безбоязненно может войти в свой номер.

— Да, случайно. Я даже не знаю, как долго он был включен. Я выключила его сразу, как только это заметила, и убрала в рюкзак.





По описаниям Перкинс, если не считать одежды, весьма походил на Маскарели, по кличке Неряха Джо!

Лена задумалась. Значит, потом кто-то забрал планшет из рюкзака. Но для этого сначала нужно было открыть шкафчик…

По дороге к ней домой Лу показывает любимые места: обкатанные бортики и каменные стенки фонтана, где они с приятелями катаются на скейтбордах, магазин, где купил любимый винтажный синтезатор Casio. А когда они проходят мимо булочной и обсуждают французский «декрет о хлебе», он ведет ее в обход, по площади Сент-Оппортюн, чтобы показать булочную, где работает его сестра.

«Она не живет в телефонной будке, — машинально повторял Джозеф, — не живет в телефонной будке…». Мысли у него в голове путались; он вдруг осознал, что молчание затянулось, надо что-то сказать…

Его исчезновение в ночь с понедельника на вторник не заставляет ли предположить, что он и был тем незнакомцем, которого выбросили из машины на улице Флешье чуть ли не к ногам бедняги Лоньона?

— Кто-нибудь видел, как ты положила рюкзак в шкафчик?

– Как ее зовут?

Мегрэ вынул из кармана фотографию Билла Ларнера и показал ее портье.

— А что ты сейчас делаешь? — спросил он.

— Хотела бы я знать, — пожала плечами Лиза. — Я так волновалась, что ничего вокруг не замечала. Когда я запирала замок, мне показалось, что за мной наблюдают из-за угла. Я до смерти перепугалась, пошла посмотреть, но никого не нашла.

– Лизетт. Ей двадцать один год, – говорит он.

— Вы его узнаете?

— А потом ты кого-нибудь видела?

Одни двадцатки. Винсент ничего не знает о нумерологии, но окружающий мир так и кричит о двадцати. Двадцать пять. Двадцать четыре. Двадцать один. Лу и Лизетт по столько же лет, как и Колму с Олив, и, как и Колм, Лу родился первым. Винсент представляет мать Лу на романтической прогулке с Колмом, и ее обуревает неясная, смягченная ревность. Это чувство будто накрыто подушкой или тонет в постороннем шуме.

— Нет. Я его никогда не видел.

— Стою у бара.

— Нет. Но я жутко волновалась, поэтому могла не заметить…

– Лу и Лизетт… какая прелесть. Приятно слушать и произносить, – говорит она. – У вас хорошие отношения?

— А почему не в баре?

– Довольно хорошие. Правда, она не упускает случая указать мне на мои ошибки, – говорит Лу, и в голосе его слышится смех.

— Хорошо. Сейчас я задам тебе очень важный вопрос. — Лена подождала, пока Лиза поднимет взгляд, и продолжила: — Около трех недель назад родители Марии уехали на материк, и она осталась у вас с ночевкой.

— Я только что оттуда — вышла тебе позвонить.

Навстречу идет пара, держащаяся за руки, и Винсент с Лу решают расступиться, давая им пройти. Одним движением с готовностью и развязностью, которые очаровывают Винсент, Лу поднимается на низкий бортик и тут же с энтузиазмом спрыгивает, приземляется рядом. Ей впору визжать от восторга, но она просто берет его под руку, и так они доходят до ее дома.

— Ты хотела мне что-то сказать?

– Тебе пора домой, а мне – заходить внутрь, – говорит Винсент, указывая на здание.

Джозеф дошел до края стола, развернулся и зашагал обратно.

Лиза кивнула, но было видно, что от вопроса ей стало не по себе.

– Понял. Но сначала вопрос, – просит он. Она молчит. – Хочешь, одну вещь покажу?

— Да нет… не знаю, я думала о тебе… так, вообще, ничего конкретного. Не знаю почему, но мне кажется, что я пыталась угадать, что на тебе сейчас надето… глупо, правда?

– Давай, – соглашается она, поправляя сумочку и завязывая узел на поясе плаща.

— Почему же, совсем не глупо… Нормальный вопрос, самый нормальный из всех, что мне задавали в последнее время.

— Я подозреваю, что за те два дня что-то произошло. Вы с Марией все время были вместе?

Наклонившись вперед, Лу делает стойку на руках и ходит так, позвякивая карманами, то удаляясь от Винсент, то приближаясь к ней. Куртка и рубашка задираются, открывая живот и темную, в пуху, линию, уходящую в джинсы. Оттолкнувшись от земли, он приземляется обратно на ноги.

— А другие были о чем?

Винсент аплодирует, замечая, что с его умением жонглировать фруктами и ходить на руках он явно упустил возможность цирковой карьеры.

— Что?

Лиза не торопилась с ответом.

– Поцеловать тебя нельзя, зайти к тебе нельзя… вот я и решил хоть на что-то употребить всю эту энергию, а то взорвусь, – поясняет он.

— Что за вопросы тебе задавали?



– Ой да ладно, – говорит она вслух, а сама думает: «Черт возьми!» Не зная, что еще сделать, она обнимает его. Отстранившись, но по-прежнему стоя близко, она проводит рукой по его щеке. – Так… ты бутылочная ракета?[52] – спрашивает она. Я тоже бутылочная ракета, сам увидишь. Дай срок.

— Точно не помню. Давно это было.

Джозеф на секунду задумался.

– Раз ты так говоришь.

Сбросил ногой на пол кипу книг, соскочил со стола и уселся на него.

– Та же энергия была у тебя, когда ты сказал, что, к сожалению, не видел мою вагину?

— Я тебе не верю. — Лена смерила ее пристальным взглядом. — Что произошло? — Ее понимающий, почти дружеский тон сменился требовательным, настойчивым.

— Да вот, — начал он, — Джеймс на днях поинтересовался, бывает ли огонь без дыма?

– Однозначно. И это было одним из самых несчастливых событий в моей жизни, – кивая, говорит Лу. – Ты чем-то прикрылась. Мне было ужасно досадно!

— Неплохо.

– А ты потом расскажешь мне о споре с Эмилиано? – отсмеявшись вместе с Лу, спрашивает она.

— Я не знаю, что именно произошло, — ответила Лиза, отводя взгляд.

— Еще вот месяца три назад пожилая дама на улице спросила: «Как это вы еще на руках не ходите?».

– Да. А ты потом расскажешь мне о Киллиане… может быть, если, конечно, захочешь?

— Понятно.

— Лиза, ты должна все мне рассказать. Сейчас дело касается не тебя и не твоей бабушки. Речь о смерти Марии. Ты ведь понимаешь? — Лена наклонилась вперед и взяла девочку за плечо. — Я не уйду, пока ты не расскажешь мне все, что знаешь.

Киллиан.

— А только что Андрес задал мне очень дельный вопрос о моем матрасе.

— Мария… она решила с кем-то… — Лиза оборвалась.

Не Киллиан.

— Ну, ну. У тебя много интересных собеседников.

— Она решила с кем-то встретиться?

Лу.

— Грех жаловаться, — подтвердил Джозеф, — а у тебя?

— Да, по крайней мере, по ее словам. Я не хотела, чтобы она уходила. Это было слишком рискованно.

Лу, я не могу тебя поцеловать.

— Не могу похвастаться — меня все спрашивают об одном и том же.

— Во сколько Мария ушла?

Но разве я не могу тебя поцеловать?

— А именно?

— Днем, около четырех часов.

Разве ты не можешь меня поцеловать?

— «Почему ты не делаешь это, почему ты не делаешь то?».

— Куда направилась?

Разве мы не можем делать все, что нам заблагорассудится?

— И что ты им отвечаешь?

— Не знаю. Правда не знаю.

– Ты правда хочешь меня поцеловать? Хотя нам еще предстоит во многом разобраться? – спрашивает она, большим и указательным пальцами теребя мочку его уха и заглядывая ему в глаза так, будто может окунуться в них с головой.

— Я отвечаю: не хочу. С тех пор, как я сообразила, что можно отвечать «не хочу» на вопрос «почему?», не слишком раздражая при этом людей, я частенько этим пользуюсь.

Лена не могла с уверенностью утверждать, что Лиза говорила правду. Но если она лгала, то была прирожденной актрисой. Или повторяла эти слова до тех пор, пока сама в них не поверила.

— И правильно. А я вот вообще перестал отвечать на вопросы. Иногда целыми днями ни с кем не разговариваю.

— Она вообще ничего не говорила? Даже не намекнула?

Лу шепчет что-то по-французски и заканчивает фразу словами:

Джозеф не стал развивать эту тему и уставился на свои ноги.

— Нет. Я не знаю, куда она ходила.

— Что до моей одежды, — продолжал он, — то ботинки у меня совсем новые — такие же, что были раньше, джинсы, не слишком новые, и майка из Мексики.

— На острове непросто найти место для тайного свидания. Даже на пустынных участках пляжа можно встретить прохожих. Вот ты куда бы пошла?

– Bonne nuit[53], Винсент.

— Синяя?

— Мария мне ничего не говорила, почему вы мне не верите? Я и знать ничего не хотела. Это… — Лиза оборвалась на полуслове.

Он привлекает ее к себе и обнимает. Берет за руку и держит пару секунд, потом отпускает.

— Да.

– Bonne nuit, – отвечает она. Он поворачивается, чтобы уйти.

— Во сколько она вернулась?

— Спасибо.

Она смотрит ему вслед. Ждет, чтобы оглянулся. И он оглядывается. И сразу медленной трусцой пускается через улицу, плавно проскальзывает между двумя идущими в разных направлениях людьми – выписывая иероглифы в темноте.



— Не знаю, — глухо пробубнила Лиза. Она сидела, вжав голову в плечи, и чуть не плакала. — Ночью. У нее был ключ. Я хотела ее дождаться, но заснула, а когда проснулась утром, она лежала рядом.

— Да не за что.

В розово-золотом тепле полутемной квартиры Винсент вешает у двери плащ и забивает в Гугл-переводчик слова, которые он прошептал, чтобы убедиться, хотя и уверена, что услышала и поняла их верно.



Мое единственное желание.

— Как она вела себя на следующий день?

Поколебавшись некоторое время, Джозеф продолжил.



— Спала как убитая. А потом… за обедом она молчала. Я спросила, что случилось. Мария ответила, что ничего и что все будет хорошо.

— У тебя длинные волосы, как раньше?

В предпоследнем классе старшей школы Киан создал литературный журнал и назвал его FOCAL – «Слово» по-ирландски. Задолго до этого в школе уже был литературный журнал, но его упразднили. Киан с воодушевлением бросился возрождать его, и у него были хорошие отношения с педагогами, теми, чьи классы и материалы он собирался использовать. После занятий он проводил долгие часы, трудясь над журналом.

— Как она выглядела?

— Я давно их постригла. Они мне просто осточертели. Теперь я стригусь сама. Раз в месяц.

Отец Киана много работал, и мальчик, бывало, не видел его по несколько дней. У мамы тоже было много дел: церковь, собрания общественного объединения местных жителей, мероприятия на работе у отца.

— Очень странно. Я не понимала, что с ней.

— А роли у тебя есть?

— Что ты имеешь в виду?

Сам не понимая как, но он почти всегда мог отвлечься настолько, чтобы не думать о Шалин. Он ей писал, но она так и не ответила. Пытаться ей звонить было очень уж неудобно. К тому же она, наверное, с головой погрузилась в заботы о ребенке. Ее ребенке. Их ребенке. Возможно. В голове все путалось от мысли, что вдруг с Шалин и ребенком случилось что-то ужасное. Вдруг один из них умер. Как узнать? Его дублинские друзья – те, с которыми он пока общался, – с Шалин знакомы не были. Их спросить он не мог. Даже если бы они случайно услышали о чем-то ужасном, приключившемся с девушкой их возраста, то не увидели бы связи.

— Нет. Играла в одной дерьмовой пьеске, но бросила. Не выдержала… И знаешь, что они мне сказали? Что я их предала. Ты бы видел, что это была за мерзость!

— Она выглядела так, будто страдает от жуткого похмелья. Но Мария никогда не пила спиртное. Даже не пробовала.

Киан представлял, что, окончив школу, поедет в Дублин и попытается ее найти. Возможно, он увидит ее гуляющей с ребенком на руках. С мальчиком, у которого его волосы. Или с девочкой, у которой его глаза. Когда ему не спалось, он часто лежал у себя в комнате в этом большом стеклянном доме на скале у воды и думал.

— Посмотрел бы с удовольствием, — сказал Джозеф, улыбаясь. Он протянул вперед руку, словно хотел что-то ухватить. — Скажи мне ее название.

— Ты больше не спрашивала, куда она ходила и с кем встречалась?



— Вспоминать противно… Эта похабщина называлась: Quando ella se desnuda… «Когда она раздевается догола», вот, изволь.

— Может, и спрашивала. Но я до чертиков злилась. Если бы ее родители узнали…

— Прикольно… И ты раздевалась?

Джек хорошо зарабатывал в технологической компании. Киан ни в чем не нуждался и поэтому легко находил себе друзей. Дом Вудсов превратился в место, куда все приходили зависнуть после школы и на выходных, особенно когда родители были заняты или уезжали из города. Однажды на рождественские праздники, когда родители уехали на четыре дня, Киан и его друзья устроили вечеринку. Девчонки, которых он не знал, нюхали кокаин с бортика маминой ванны на втором этаже; ребята, которых видел раньше лишь мельком, делали на веранде кег стэнды[54].

— Так ты спрашивала или нет?

— А как же!.. Но это совсем не прикольно, поверь.

На кухне было полно народу, одних он узнавал, других – нет.

— Не помню. Да и какая разница? Мария молчала, словно воды в рот набрала!

— Я тебе верю, — ответил Джозеф. — Так ты нашла другую работу?

Одна девушка, Эмма, дочь его учителя литературы, стояла, освещенная светом открытого холодильника.

— И ты даже не подозреваешь, с кем она встречалась?

— Нет пока… А ты — пишешь?

– Слушай, Киан. Ничего, если я тост с сыром приготовлю? Я не пью. Обещала, что сегодня отвечаю за развоз по домам, – сказала она, указав на девчонок во фланелевых брюках. – А мне так хочется тоста с сыром.

— Нет, — ответила Лиза. У нее по щекам потекли слезы. — Я правда не знаю.

— Ха, как раз этим и занимался, когда ты позвонила.

– Можете остаться, если хотите. Почти все остаются. И да, конечно, можешь сделать тост с сыром. У мамы там целая полка дорогих сыров. Бери все, что хочешь, – сказал Киан.

— Все хорошо, не плачь. Я тебе верю. — Лена протянула девочке носовой платок: — Тебе нужно успокоиться. Как только ты придешь в себя, я позову своего напарника.

— А про что?

Эмма ему нравилась; она была симпатичная и приятная. Носила свободные джемпера и рваные джинсы, цветастые ботинки «Доктор Мартинс». Они ходили вместе на один предмет – фотографию. В первый день, когда они познакомились, преподаватель поставил их в пару, дав задание взять друг у друга интервью, и Эмма рассказала ему о своей любимой группе, «Nirvana». Она вытащила из рюкзака кассету альбома «Bleach», сказала, что скопирует ему, и на следующий день принесла обещанное.

Через некоторое время она написала Йохану, и тот вернулся в гостиную. Если он и заметил состояние Лизы, то ничем этого не показал.

— Ну… подожди, сейчас прочитаю…

– Ой, спасибо, все нормально. Мы здесь спать не завалимся. Не напрягайся. У тебя, конечно, просто потрясающе… ты буквально живешь в стеклянном доме, – сказала она. – Ага, нашла! – Она взяла неоткрытую головку чеддера и закрыла холодильник.

— Лиза, ты наверняка знаешь, был ли у Марии парень, — продолжила опрос Лена.



Киан его снова открыл, чтобы достать масло, и сходил в кладовку за хлебом. Они вместе пробрались к стойке. Кто-то включил в гостиной на полную громкость «Poison» Белла Бива Дево, и кухня немного очистилась.

— Парень? В смысле, кто-нибудь из школы? Нет, я бы заметила.

Джозеф наклонился и протянул руку за коробкой от пиццы, валявшейся на полу. Быстро пробежал глазами по тексту.

– А это что? – Эмма указала на тостер.

— Мы слышали, что некоторые одноклассники издевались над ней. Наверняка она рассказывала тебе об этом.

— Ну вот: девушка бросает парня, потому что он круглый идиот.

– Американцы еще многого не знают о гренках, – сооружая ей сэндвич, сказал Киан. Он объяснил, что это такое, и сказал, что готовить тосты с сыром ему больше нравится в тостере, чем в сковороде. Он сказал, что это, в общем-то, единственное блюдо, которое он умеет готовить, и вытер край ножа для масла об обертку из фольги.

— Да, конечно. Энно, этот дебил, вечно ее доставал и остальных подначивал. Задавал ей дурацкие вопросы о родителях, о церкви. Спрашивал, почему мы не ездим на повозках и прочую чушь.

— И где она сейчас?

– А твой акцент… к тебе все постоянно пристают с этим? Мне он очень нравится. Скажи, как меня зовут, – попросила Эмма.

— Как на это реагировала Мария?

— В автобусе. Она от него уезжает.

– Тебя зовут Эмма. Эмма Шарп, – улыбаясь ей, сказал Киан.

— И что дальше?

— Она не обращала на Энно никакого внимания. Впрочем, однажды Энно болтал гадости про ее маму, и она ему вмазала. Дело было на школьном дворе, так что я своими глазами все видела. Несколько дней Энно ходил как шелковый, а потом будто с цепи сорвался! Стал за ней носиться, подкарауливал, в общем, вел себя как настоящий сталкер. Я говорила, что надо пожаловаться Вайсдорну, но Мария не хотела. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что ударила Энно.

– Обожаю. Весь день бы слушала, как ты говоришь. Папа считает, что ты очень хорошо пишешь. Ты у него в любимчиках.

– И он у меня тоже.

— Там с ней рядом пожилая дама. Пытается объяснить ей, что она неправа, и пусть ее парень идиот, но она же его любит.

— А Энно давал волю рукам? — спросил Йохан.

– Можно мне как-нибудь почитать что-то из твоего?

— А что она говорит?

— Не удивлюсь. От него всего можно ожидать. Он думает, что раз его старик работает в полиции, то ему все дозволено.

– Это ведь как-то неудобно? – смеясь, сказал Киан. Он положил сэндвич в тостер и повернулся к ней.

— Она не понимает.

Кивнув, Йохан задал следующий вопрос:

– Необязательно. – Эмма пожала плечами. – Совсем скоро я все равно прочту все в FOCAL.

— Значит, она тоже не очень умна.

— Как думаешь, почему Мария сбежала из дома?

Первый номер должен был выйти после Нового года. Отец Эммы был основным преподавателем, участвовавшим в возрождении журнала, и именно в его классе Киан чаще всего оставался после занятий. Мистер Шарп был современным и крутым, таким непохожим на зануду – учителя литературы, который был у Киана в прошлом году.

— Да нет, просто дама говорит по-испански… поэтому девушка ее и не понимает.

– Вообще-то в первом номере моего материала не будет… Подумал, что это было бы странно, ведь я редактор, – сказал Киан.

— Я выучила испанский, Джозеф.

— Вы серьезно? Вот я безумно счастлива, что живу с бабушкой. Я не могла оставаться на Амруме. А родители Марии намного хуже моих.

Он облокотился о стойку, на которой стоял тостер, и почувствовал, как спину обдает теплом.