– Тетя Кара! – кричат за дверью племянницы, радуясь моему появлению больше, чем я заслуживаю.

Отодвигаются задвижки, дверь открывается, и я вижу двух темноволосых ангелочков. Их радость меркнет, стоит двери распахнуться, они жмутся друг к дружке, робко на меня смотрят.

– Здравствуйте, девочки, – говорю я. – Впустите меня?

Они дружно отступают, пропуская меня в дом. Я чувствую в своей ладони маленькую ладошку.

Из кухни выходит навстречу мне Мэриэнн. На ней фартук, отчего я тут же начинаю воспринимать ее как мать семейства и хозяйку в доме. Ее темные волосы зачесаны назад, их удерживает вышедшая из моды цветная лента. Руки у нее по локоть в муке.

– Кара! Как я рада тебя видеть! Как доехала? Девочки, не держите вашу тетю на пороге!

Ее голос сохранил напевность, свидетельствующую, несмотря на прожитые в Лондоне годы, о ее валлийских корнях. Она торопится мне навстречу с таким видом, будто намерена осыпать меня жаркими поцелуями, но в последний момент спохватывается. Мы с Майклом всегда воздерживались от открытого проявления чувств, и я признательна Мэриэнн за то, что она это помнит.

– Спасибо, что принимаете меня, несмотря на такое позднее предупреждение, – говорю я. – У меня были здесь дела, и я, как обычно, задержалась с ними допоздна. Можно было бы сразу вернуться домой, но…

– Никаких «домой»! – перебивает меня Мэриэнн. – Забраться в такую даль и не заглянуть к нам? Мы бы никогда тебе этого не простили, правда, девочки?

Девочки, Зара и Эсме, охотно кивают. Они – маленькие копии матери, я не вижу в их задранных личиках ни следа моих генов.

– Майкл еще не вернулся с работы, но велел тебе передать, что не задержится. Входи же!

Она указывает белой от муки рукой на дверь гостиной.

– Что тебе налить?

– Просто чаю, – прошу я.

– Устраивайся поудобнее, я поставлю чайник. Девочки, дайте тете Каре пройти.

Девочки уже преодолели свою первоначальную робость и виснут на мне, не давая шевельнуться. Они такие малышки – но мне не с кем их сравнить. Не припомню даже их возраст – шесть, семь лет?

– Идемте вместе, девочки, проверим, не припрятано ли что-нибудь для вас у меня в сумке…

Девочки скачут, цепляясь за мои локти.

– Это ни к чему, – говорит Мэриэнн, но, судя по ее улыбке, подарки ожидались, и я хвалю себя за предусмотрительность. Я достаю два полосатых бумажных пакетика и отдаю им. Они переглядываются, прежде чем открыть пакетики, суют в них носики – и вот уже сидят на полу и сравнивают свои подарки. Обе получили по набору ярких шелковых лент, по комплекту пуговичек в форме всевозможных зверят и по коробочке в виде божьей коровки с рулеткой внутри. Я купила эту чепуху в последний момент в знакомой галантерейной лавке, но девочки, кажется, довольны. Мэриэнн, стоя в двери, поверх их голов произносит одними губами «спасибо».

Я наблюдаю, как девочки меняются пуговицами, Мэриэнн тем временем заваривает мне чай. У меня самой никаких детей, ясное дело, нет. Для материнства обыкновенно требуется партнер, каковой вряд ли может у меня появиться в ближайшем будущем. Тем больше я восторгаюсь подвигом Майкла и Мэриэнн, героически растящих потомство. Здесь не обходится без влияния Мэриэнн. Откуда у Майкла опыт по созданию собственного семейного очага? Когда он сделал Мэриэнн предложение, меня удивил его выбор. Она неприметная, не то что прежние его пассии. Ей присуще спокойствие, хотя она способна за себя постоять. Она помалкивает, пока не нужно будет сказать что-то веское, ее внутреннее спокойствие и самообладание действуют умиротворяюще. Чем больше я ее узнаю, тем лучше понимаю, почему Майкл выбрал такую спутницу жизни. А вот причину, по которой она выбрала Майкла, я понимаю с трудом.

Переход пуговиц и ленточек из рук в руки завершается безболезненно. Девочки скрываются где-то в другой части дома, захватив с собой свои сокровища. Входит Мэриэнн с полным подносом всего необходимого для чаепития. Она ставит его на кофейный столик, наливает мне чай, добавляет молока, кладет, не спрашивая, одну ложку сахара. Я с благодарностью принимаю у нее полную чашку и погружаюсь в диванные подушки.

– Ну, – говорит Мэриэнн, тоже отпив чаю, – как отец? Ты довольна сиделкой?

– Пока что да, – отвечаю я. – Думаю, отцу она тоже нравится. Она добрая и хорошо с ним обращается, хотя это не всегда легко, учитывая его поведение. – Мне кажется, что Мэриэнн при этих моих словах немного морщится, но это не заставляет меня прикусить язык. Жизнь с отцом – не сахар, неплохо им это понять. – Все должно сложиться хорошо, – добавляю я и понимаю, что иначе и быть не может.

– Майкл невероятно благодарен тебе за все, что ты делаешь, – ласково говорит Мэриэнн, глядя мне прямо в глаза, и я догадываюсь, что этим взглядом она хочет передать мне нечто большее. Мне не хочется вдаваться в эту тему, и так голова гудит. Я пресекаю улыбкой и решительным кивком неначавшийся спор.

– Знаю, Мэриэнн. – Надеюсь, это прозвучало не слишком пренебрежительно.

Еще бы Майклу меня не благодарить! Он удрал при первой же подвернувшейся возможности и больше не возвращался, оставив меня один на один с отцом, обреченным на распад личности. Надеюсь, теперь он испытывает муки совести – и хватит с него. Наверное, он сделал максимум того, что мог, учитывая их взаимную враждебность, хотя порой даже максимума оказывается недостаточно.

– Девочки подросли, – говорю я, аккуратно меняя тему.

При упоминании дочерей Мэриэнн тепло улыбается.

– Мы так гордимся нашими обезьянками! Зара успешно осваивает игру на скрипке, Эсме вроде бы унаследовала от отца пристрастие к математике. Знаю, пока еще рано судить, но все идет хорошо.

Пока она говорит, в двери поворачивается ключ. Мэриэнн тоже слышит этот звук и машинально поправляет волосы – прямо-таки рефлекс по Павлову.

– Вот и он, – произносит она с неизбежным облегчением. Наверное, беседа тет-а-тет нелегко ей дается. Или это проблема только для меня? – Хозяин дома! Мы здесь, Майкл! – повышает она голос, чтобы было слышно в коридоре.

У меня ощущение, что этим она напоминает Майклу о гостье, а не только указывает ему направление. Я слышу, как он кладет на столик ключи, как шуршит плащом. Здравствуй, старший брат! Он выглядит точно так же, как в детстве, если не считать появившейся в темных волосах седины. Узел его галстука ослаблен, рукава рубашки закатаны до локтей, то и другое выглядит недешево, как и брюки, изящно касающиеся начищенных ботинок.

– Привет, Ка! Как ты? Как съездила? Приобрела все необходимое для своего шитья?

Мы не виделись гораздо больше года, но обниматься не намерены. Мне хватает искренности в его голосе.

Я отвечаю на его вопросы утвердительными кивками и спрашиваю:

– Ты не возражаешь против моего вторжения?

Он мотает головой:

– Ни капельки, наоборот, страшно рад тебя видеть.

Я замечаю, что за этим не следует его обычных шуток насчет того, что мы так редко видимся. Мы оба в точности знаем, сколько времени минуло с прошлой нашей встречи.

– Мы с Карой наверстывали тут упущенное вами время, – говорит Мэриэнн. – Она привезла девочкам разные прелестные штучки, это так мило с ее стороны!

Я пожимаю плечами – мол, такая мелочь не стоит упоминания.

– Ладно, – продолжает она, – схожу-ка я проверю, как там наш ужин. Ждать уже недолго.

Она встает, забирает поднос и выходит, оставляя меня наедине с братом.

– Итак? – спрашивает он, сразу давая понять, что не купился на мою уловку.

– Не здесь, – говорю я, – и не сейчас. Лучше потолкуем с глазу на глаз после ужина, предпочтительно где-нибудь в пабе.

Майкл смотрит на меня, определенно недоумевая, что за важный разговор я приготовила, раз он не предназначен для ушей Мэриэнн. Я опасаюсь возражений, но он говорит:

– Хорошо, так и сделаем. Конечно, без вопросов потом не обойдется, и я не обещаю, что утаю все от Мэриэнн.

– Ничего страшного, – отвечаю я. – Главное, сначала обсудить все наедине.

Это его устраивает. Мэриэнн кричит из кухни, что ужин готов. Почти сразу с лестницы доносится топот детских ножек.

– Уже слюнки текут, – сознаюсь я, торопливо вставая.

Один из множества талантов Мэриэнн – кулинарный, которого я лишена. Майкл не отвечает, и я не в первый раз гадаю, о чем он думает.

16

Энни, 1984



Энни опять понижает температуру в духовке. Она готовит для Джо на ужин отбивные, которые начинают пережариваться по краям, жир превращается в угольки. Горошек, изначально пронзительно зеленый, приобрел цвет грязного хаки, соус подернулся пленкой, которую никак не убрать, не испачкав белоснежную тарелку. Тут она бессильна. Если бы Джо не задержался, то еда была бы готова к самому его приходу. Он не любит ждать, и она его понимает. Он работает на износ и жаждет, чтобы к его возвращению дома все было идеально. Ее папаша был таким же. Она задумывается о своей матери, которая всегда посвящала последние двадцать минут дня уборке в доме, а потом, глядя в зеркало в коридоре, приводила в порядок лицо. Энни нравилось наблюдать, как она обводит помадой контур губ, пощипывает себе щеки, возвращая им румянец. Теперь Энни пробует делать то же самое в ожидании Джо. День за днем она силится превратить их дом к его возвращению в уютное гнездышко, но ее старания почему-то никогда не оправдываются. Этим вечером Майкл и Кара приняли ванну, Кара уже в постели, но кубики «Лего», из которых они строили крепость, так и валяются на полу, на лестнице лежит их одежда. Как Энни ни старается, ей никогда не удается справиться одновременно с ужином, с детьми и с домом: обязательно остается какой-то беспорядок.

Джо задерживается, и еда уже не будет свежей к его приходу. Со свининой уже ничего не сделать, но еще можно попытаться заменить горошек. Энни открывает дверцу духовки, тянется за тарелкой и слишком поздно спохватывается, что может обжечься. Так и есть, от прикосновения к фарфору кончики пальцев тут же краснеют. Она хватает полотенце и еще раз берется за тарелку. Обожженным пальцам больно, тонкий хлопок не помогает. Она знает, что надо подставить пальцы под холодную воду, но на это нет времени, она сделает это позже, когда спасет свою стряпню. Энни ставит тарелку на стол, туго сворачивает полотенце и опять берет ее за край, все равно морщась от боли. Сдвинув локтем крышку мусорного ведра, она пытается соскрести туда с тарелки только горошек, не трогая остального. Но отбивная вместе с загустевшим соусом тоже опасно смещается в сторону ведра, туда же ползет, набирая скорость, картофельное пюре… Не успевает она и глазом моргнуть, как отбивная соскальзывает с тарелки и оказывается в ведре, поверх остатков детских спагетти.

На мгновение Энни замирает, не зная, как быть, она близка к панике, но берет себя в руки. Еще не все потеряно. Она достает из ведра отбивную, мясо выглядит прилично, есть след томатного соуса, но его можно соскоблить. Она думает, что стоило бы обтереть край тарелки бумажным полотенцем, но Джо уже вставляет в замок входной двери свой ключ. Что ж, горошек долой, соус смахивает на грязный мазок через всю тарелку, на отбивной краснеет кетчуп. Она очень старалась, заботясь о муже, но в очередной раз все испортила. А тут еще сверху раздается возмущенный рев: это проснулась Кара.

Энни тяжело опускается на табурет у стола, глядя на тарелку с остатками ужина для Джо, и роняет голову на руки. Глаза щиплет от слез, она кусает себя за губы, чтобы совсем не расклеиться, тяжело дышит.

– Привет! – кричит Джо. – Я дома.

– Я тут, – отзывается Энни почти шепотом. Дверь открывается, входит Джо. Энни на него не смотрит. – Прости, – лепечет она, – я загубила твой ужин.

Слышно, как он подходит к ней. У него хватает терпения ее обнять.

– Ничего нельзя тебе доверить, верно, детка? – воркует он, посмеиваясь. – Одно тебе под силу: испортить отбивные с пюре.

Она слышит в его голосе улыбку, но не смеет поднять голову.

– Прости, – повторяет она. – Сначала все шло хорошо, но ты опаздывал, так что… – Она резко прерывается. Нельзя, чтобы Джо решил, что она обвиняет в испорченном ужине его самого. Нужно было поставить еду медленно разогреваться. Во всем виновата она сама.

– Не беда, тыковка. – Он убирает руки с ее плеч, и ей сразу становится холодно и одиноко. – Я успел кое-что перехватить после работы. Давай просто избавимся от всего этого…

Он несет тарелку к мусорному ведру, поднимает крышку и без церемоний выбрасывает свой несостоявшийся ужин.

– Вот и все. Проблема решена.

Провожая взглядом отбивную, Энни вспоминает запеченную фасоль, которой питается вместе с детьми ради экономии.

Сверху снова доносится обиженный рев.

– Думаю, у нее режутся зубки, – объясняет Энни. – Весь день места себе не находила. Я даже устала ее успокаивать. Немудрено, что все валилось у меня из рук.

– Не переживай, – говорит Джо. – Сиди отдыхай, я сам к ней поднимусь.

Энни знает, что это ей следовало бы подняться к дочери, а Джо должен отдыхать, задрав ноги, после трудного рабочего дня, но она совершенно обессилела.

– Спасибо, – бормочет она, сомневаясь, что он ее услышит: он уже поднимается по лестнице с намерением утихомирить их плаксивую дочку. Слышно, как он на ходу напевает – полным осуждения голосом.

– Ну что, моя маленькая принцесса? – говорит он нараспев. – В чем дело? Не дают покоя новые зубки? Мамочка слишком устала, чтобы тебе помочь, зато папочка здесь, значит, все будет в порядке. Ну же, успокойся…

Энни представляет, как он расхаживает по детской, прижимая крохотную Кару к своему плечу, как ее прелестная головка утыкается ему под подбородок. Она уже не плачет. Меньше чем за минуту он добился того, чего Энни не удавалось сделать весь день. Даже успокоить собственное дитя ей не под силу! Не говоря о том, чтобы приготовить ужин, не учиняя кровавой бани! Она не годится в жены. Она ужасная мать и совершенно никудышная жена. Не впервые ее посещает мысль, что без нее им было бы гораздо лучше.

17

Кара, 2017



Как и ожидалось, ужин у Мэриэнн получился на славу. Я съедаю гораздо больше, чем следовало бы, но это редкая возможность, вот я и даю себе волю.

– Кому кофе? – спрашивает Мэриэнн, подавая десерт.

Я кошусь на Майкла, но он уже отодвигается от стола.

– Было бы чудесно, дорогая, но нас с Карой ждет важный разговор. Про отца, – поясняет он.

Я не встреваю.

– Думаю, мы посидим в пабе.

Брови Мэриэнн взлетают на лоб.

– Это лишнее, – говорит она таким тоном, словно Майкл вздумал увести меня в темный сарай. – Я уложу девочек спать и приберусь на кухне. – Она оглядывает свою кухню, где все вплоть до последней ложечки разложено по местам. – А вы посидите в гостиной.

– Спасибо, но мы лучше пройдемся, – отвечает Майкл уже с намеком на резкость. Я тут же вспоминаю отца. – Тут неподалеку есть недурное местечко, Ка. Бери пальто, пошли.

Паб действительно находится в двух шагах. Это беленький домик, увешанный корзинками, с низкими темными окнами. Майкл идет вперед и быстро находит удобный столик сбоку. Я устраиваюсь спиной к стене. Майкл осведомляется, что я буду пить.

– Пожалуй, бренди, – отвечаю я.

Он удивленно смотрит на меня:

– Тогда я заказываю то же самое?

– Почему бы нет?

Майкл без дальнейших вопросов отправляется к стойке, предоставляя мне время поразмыслить над тем, как лучше приступить к делу.

Он очень быстро возвращается с двумя стаканами, в каждом плещется, похоже, двойная порция бренди. Он протягивает мне стакан и падает на стул.

– Ну, объяснишь мне, из-за чего сыр-бор?

Я делаю глубокий вдох и начинаю:

– Все началось с миссис Пи…

Майкл непонимающе хмурится.

– Миссис Пи – наша сиделка. Я так ее прозвала, потому что… Неважно. Мы с ней как-то завели речь о маме…

Чувствую, он сейчас вспылит. Сам он не стал бы обсуждать нашу мать с чужим человеком. Не обращая внимания на его реакцию, я продолжаю:

– Эта миссис Пи – невероятно организованная особа, она бы тебе понравилась. Она навела в доме образцовый порядок, теперь ты бы его не узнал…

Я чувствую нетерпение Майкла, его раздражает моя манера заходить издалека. Он выразительно приподнимает одну бровь, но я не позволяю ему меня торопить.

– В общем, я поднялась на чердак поискать что-нибудь, что папа мог бы узнать, вспомнить…

– Ты поднялась на чердак! – повторяет он в притворном ужасе.

Атмосфера немедленно разряжается.

– Знаю, это непростительно. Я все думала, что меня поймают, – вообрази, разве не смешно? Он уже не тот, что раньше, Майкл. Вряд ли он даже помнит, что у нас есть чердак, не говоря о том, что нам когда-то было запрещено туда ходить.

У Майкла хватает такта изобразить сочувствие. Теперь я могу продолжить.

– Так что же ты нашла во время своего восхождения? – спрашивает он.

– Это самое главное, – говорю я и отпиваю бренди.

У стойки бара кто-то роняет рюмку. За звуком разбиваемого стекла следуют радостные крики и аплодисменты. Я оглядываюсь, потом снова перевожу взгляд на Майкла. Он смотрит на меня так, будто мой рассказ ничего не прерывало. Я продолжаю:

– У задней стены стояла коробка. В отличие от остальных на ней не было ярлыка с подписью, только буква «Э». Я ее открыла…

– …и выпустила стаю летучих мышей, а потом появилось привидение…

– Если ты не готов слушать серьезно…

– Извини. – Майкл опускает голову, делая вид, что ему стыдно.

– Теперь внимание! В коробке была куча почтовых открыток, как вот эти.

Я достаю из сумки конверт с несколькими открытками и пододвигаю его ему через стол.

Майкл не без колебания берет конверт, вынимает из него открытки, рассматривает их, переворачивает. Пока он читает написанное на одной, я вглядываюсь в его лицо. Он перебирает остальные открытки и вроде бы замечает, что в них написано одно и то же. Между его бровями появляется глубокая морщина.

– Как это понимать? – отрывисто спрашивает он. – «Милые мои детки, я люблю вас сильнее, чем вы можете представить. Пожалуйста, простите меня», – читает он невыразительным тоном, но с примесью сарказма, от которого мне делается не по себе. Можно подумать, что перед ним сидит нерадивая практикантка. – Откуда они взялись? – С этими словами он бросает открытки на стол и отодвигает их обратно, ко мне. Я в замешательстве, он необходим мне как союзник, но есть опасность его лишиться, так и не дойдя до самого главного.

– Взгляни на штампы, – говорю я торопливо. – Их немного, но все начинаются с марта 1987 года… – Я делаю паузу и жду, пока до него дойдет, почему эта дата важна. Судя по выражению его лица, он понимает, что я имею в виду. – Открытки приходили, пока мне не исполнилось восемнадцать лет. После этого их уже не было.

– Хорошо… – медленно выговаривает он. – Ты нашла старые открытки от какого-то психа с поехавшей крышей. И что дальше?

Я делаю еще глоток, бренди обжигает мне горло, потом желудок.

– Дальше начинается такое сумасшествие, что только держись. У меня возникла мысль – считай это просто странным предположением: вдруг все эти открытки оправляла наша мать?

– Каким же это образом? – отзывается Майкл пренебрежительным тоном. – Ты ведь сама уже сказала, что даже самая первая была отправлена после ее смерти.

Я не тороплюсь с ответом, жду, пока до него дойдет весь смысл моих слов.

– Все понятно! – Он откидывается на спинку стула и закладывает руки за голову. – Я понял. Прошу, скажи, что ты не намекаешь, будто наша мать жива.

Такое впечатление, что мы вернулись в прошлое. Я – глупенькая младшая сестра, привычно несущая чушь, он – мой старший брат-всезнайка.

– Видишь ли… – Я почесываю сморщенную кожу на своей пострадавшей руке. – Мне не приходит в голову других объяснений. Кто еще стал бы писать такие открытки? Да еще на протяжении всего нашего детства?

Майкл открывает рот, чтобы ответить, но я его опережаю:

– Но и это еще не главное.

– Тогда колись! Выкладывай.

Он все еще разыгрывает равнодушие, но помимо воли наклоняется вперед, и мы едва не сталкиваемся лбами. Я набираю в легкие побольше воздуха. Я знала, что будет нелегко, теперь все зависит от того, как он отреагирует на следующие мои слова. Мне необходимо спокойствие, надо просто изложить факты, воздерживаясь от эмоций, иначе он поднимет меня на смех и откажется вникать в услышанное.

– Я стала думать. Предположим, просто предположим, что открытки от мамы, что на самом деле она не умерла…

Брови у Майкла лезут на лоб, сейчас он скажет, что я схожу с ума. Но я продолжаю:

– Я стала искать в интернете, зашла на сайт с генеалогическими древами. Хотела отыскать ее свидетельство о смерти.

Я говорю все быстрее, слова налезают друг на друга, так мне хочется все высказать, прежде чем он окончательно махнет на меня рукой.

– Нет никакого свидетельства о смерти, Майкл! Я все перерыла и убедилась: свидетельства о смерти нашей матери не существует. Вдруг она не умерла? Слала нам эти открытки и жила себе? Если это так, значит, отец все эти годы нас обманывал. Не знаю, как дальше быть!

На меня вдруг наваливается усталость, накопившаяся за последние сутки. Сейчас из моих глаз хлынут горькие слезы. Дыхание учащается, я уже всхлипываю – громко, судорожно, как маленькая девочка. Майкл сидит неподвижно.

– Что, если я права, Майкл? – спрашиваю я сквозь слезы. – Что, если она где-то жила все эти годы и…

Я больше не могу говорить, роняю голову и сотрясаюсь от рыданий.

– Вздор! – произносит Майкл так громко, что я морщусь. – Наша мать скончалась, когда мы были маленькими детьми, и точка. Не знаю, кто все это отправлял, не иначе это был кто-то решивший подшутить над отцом. А что касается свидетельства о смерти, то ты, наверное, ошиблась, когда искала.

Разумеется, первая его мысль – что я что-то напутала. Иногда он бывает так похож на отца! Я не обижаюсь, главное для меня – не отвлекаться.

– Нет никакой ошибки, Майкл. В центральном реестре нет сведений о кончине Энн Фернсби в 1987 году или когда-либо еще. Если это настоящее имя нашей матери, значит, она жива. А открытки? Разве они не свидетельствуют о том же? Она уехала, но хотела, чтобы мы знали, что она нас любит, вот и отправляла открытки. Их сотни, Майкл, многие сотни!

– Как будто кучка открыток может компенсировать то, что она нас бросила.

Я чувствую, что он готов уступить, и хватаюсь за соломинку.

– Ты согласен, что она может быть жива? – спрашиваю я в отчаянии.

– Не знаю и не хочу знать. Для меня она умерла, когда умерла, или ушла от нас, или что еще она там сделала… А все это… – Он тычет пальцем в открытки и ненароком сбрасывает их со стола. – Все это неважно. У меня нет матери.

– Но, Майкл, разве тебе не хочется узнать, что произошло, почему? Тебе ни капельки не любопытно?

– Нет! – отвечает он со знакомой мне решимостью. – Мне неинтересно. Мне совершенно все равно. Больше ничего не желаю об этом слышать. Наша мать умерла, и точка. – Он хватает стакан и залпом его допивает. – Идем домой. И не вздумай обмолвиться об этом Мэриэнн. Не хочу, чтобы ты морочила голову своими фантазиями ей или девочкам.

Я смотрю на своего старшего брата и где-то глубоко, за его гневом и бравадой, вижу прежнего мальчишку – обиженного, сбитого с толку, потерянного. Это длится всего мгновение, и вот он уже торопится к двери. Я торопливо собираю открытки и хватаю свою сумку.

По дороге домой мы помалкиваем, Майкл так быстро шагает, что я едва не перехожу на бег, чтобы не отстать. Перед домом он останавливается, смотрит на меня, ласково кладет руку мне на плечо. Его лицо подобрело, голос стал спокойнее.

– Выкинь это из головы, Ка, – советует он. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Раз она нас бросила, то это равнозначно смерти. Какой матерью надо быть, чтобы отказаться от своих детей? Лучше верни все это на чердак, туда, где нашла, и забудь.

К моему удивлению, он обнимает меня и легонько стискивает. После этого отворачивается и торопится к двери. Я бреду за ним, оторопевшая от произошедшего, но джинна не загнать обратно в бутылку, забыть о своей находке у меня не выйдет, здесь уж ничего не поделаешь. А даже если бы я могла забыть, то не хочу.

18

На счастье, к моменту нашего возвращения Мэриэнн уже легла спать. Я облегченно перевожу дух: не уверена, как мы с братом отреагировали бы сейчас на ее вопрошающий взгляд. Майкл проверяет на сон грядущий двери и окна – кто, кроме него, поступает так в наши дни?

Я забираюсь в кровать и укутываюсь в одеяло. В комнате витает слабый цветочный аромат – возможно, это розы; постель застелена прохладными хрустящими простынями. Несмотря на усталость, мой мозг не настроен на отдых. Лежа на спине, я прислушиваюсь к городскому шуму, который ночью беспокоит гораздо сильнее, чем днем. Дома сна меня лишит скорее уханье филина, чем сирена. Думаю, привычка быстро превращается в норму. Живи я в городе, мне бы не хватало темноты. В Лондоне не бывает по-настоящему темно, не то что на наших пустошах. Помню, как после переезда в Илкли я открыла для себя звезды: впервые обнаружила их на зимнем небе. Раньше для меня привычно было видеть только оранжевое зарево города, а тут вдруг обрели смысл слова колыбельных: все эти «звездочка, мерцай» и «человек на Луне» перестали быть выдумкой. Я поделилась с Майклом своим открытием, торжественно тыча в небо пальцем, но он лишь пожал плечами, как будто давно знал про звезды, чем обесценил мое великую находку.

Я широко раскрываю глаза: меня посетила одна мысль. Знаю, мысль важная, но она скользнула, как легкий дымок, и рассеялась во тьме. Мне срочно нужно ее воспроизвести, но чем настойчивее я пытаюсь ее ухватить, тем дальше она ускользает. Сирена, небо, темнота, звезды, Майкл… Все не то. Я заставляю себя закрыть глаза – и драгоценная мысль возвращается. Если я помню, как познакомилась со звездами в Йоркшире, то это значит, конечно, что я должна вспомнить, какими они были в Лондоне, а ведь это память о событиях, происходивших до маминой смерти. Если мне помнится одно событие, значит, можно вспомнить и другие, надо только определить, где искать. Я лежу и принюхиваюсь в надежде еще раз уловить запах роз, но это не помогает. Возможно, все исчерпывается одним-единственным воспоминанием, разбуженным возвращением в большой город. Но мне не верится, что это так. Наша память – непростая штука. Не может быть, чтобы она сохранила всего один случайный эпизод. Должны быть и другие, и со временем они всплывут. Надо только быть терпеливой и ждать. Увы, терпение дается мне с большим трудом.

Я уже отчаиваюсь уснуть – и, конечно, засыпаю. Часов в семь меня будит чье-то хождение по дому. Я встаю и одеваюсь, поленившись принять душ. Мне хочется поскорее уехать, вернуться домой, проверить, как там отец, и обдумать следующие свои шаги. Но первым делом надо поговорить с Майклом. Неужели он и вправду не желает иметь с этим ничего общего? А если я ее найду – что тогда? Не сообщать об этом ему? Нет, я уже ступила на этот путь, и он должен идти со мной, в этот раз у него нет выбора. Я не могу отпустить его на работу, не выяснив, до чего он додумался за прошедшую ночь, не убедившись, что он в порядке, что смягчился. Я увижу, что с ним происходит, всего разок на него взглянув. Я привыкла в нем разбираться.

Но я опоздала. Спустившись, я застаю Мэриэнн на кухне за приготовлением сэндвичей.

– Доброе утро! – приветствует она меня со всегдашней своей лучезарной улыбкой. – Выглядишь усталой, Кара. Не выспалась? Со мной всегда так на новом месте. Майкл только что ушел, у него ни свет ни заря совещание. Просил передать тебе привет и совет не волноваться. Представляю, как тебе трудно одной отвечать за отца. Помни, мы всегда готовы помочь, если понадобится, не стесняйся обращаться. – Она ловко нарезает сэндвичи треугольниками. – Кофе?

– Я, пожалуй, побегу, – говорю я. – Еще не все купила.

– Ты это брось, куда это годится – бегать на пустой желудок? А кто попрощается с девочками? Сядь, я налью тебе свежего кофе. Тост?

Я позволяю своей ловкой невестке поухаживать за мной. Где ей знать, что накануне вечером рухнул тщательно выстроенный мир ее мужа?



Когда впереди показывается мой дом, я почти перехожу на бег, сердце колотится от волнения. На пороге выстроились пустые молочные бутылки, рядом с ними радуют глаз зимние анютины глазки, посаженные в терракотовый горшок в мое отсутствие умелыми руками миссис Пи. Я вхожу и, еще на закрыв дверь, кричу:

– Привет, это я, я вернулась! – Молчание. Мне становится нехорошо. – Эй! Папа! Миссис Пи! Здесь кто-нибудь есть?

Я роняю сумки и принимаюсь распахивать дверь за дверью в поисках признаков жизни, но в доме чисто и очень-очень пусто. Я уже тянусь за мобильным телефоном, как вдруг в голову приходит мысль: кого я, собственно, собиралась найти? Отцу положено находиться в Центре помощи, а без него миссис Пи здесь нечего делать. Я смотрю на часы и понимаю, что так оно и есть.

На кухонном столе меня ждет записка от миссис Пи, в ней аккуратными печатными буквами написано:



«Дорогая Кара. Надеюсь, вы съездили успешно. Здесь все хорошо. Ваш отец в порядке. Увидимся вечером.

Ваша Анджела Партингтон

(миссис Пи)».



Ставя чайник, я чувствую себя немного глупо. Полагаю, мое чувство вины проистекает из недостаточной оценки рисков перед поездкой к Майклу. Все обошлось благополучно – но что было бы, если бы случилась беда? Едва появляется эта мысль, я от нее отмахиваюсь. Все хорошо, что хорошо кончается. Нет нужды переживать из-за разных «если». Тем лучше, потому что у меня есть более серьезные поводы для беспокойства.

Я разбираю свои покупки и раскладываю их по полкам в мастерской, когда раздается телефонный звонок.

– Привет! Тут такое, ты никогда не догадаешься! – слышу я энергичный голос, принадлежащий, конечно, Бет.

– Где-то собрали модель Тадж-Махала из кусочков сахара?

– Брось! Гораздо лучше: мы назначили дату свадьбы!

– С ума сойти! Можно поинтересоваться на когда?

– На Рождество! Правда, ты никогда не слыхала ничего романтичнее? Я вся в мыслях о мехах, свечах и ягодках падуба.

Я слегка ошарашена.

– Рождество в следующем году?

– Нет, глупышка, в этом.

Я мысленно считаю. Всего через восемь недель? Прикидывая, сколько еще остается времени, я одновременно думаю о других заказах и о том, успею ли за такой короткий срок управиться с платьем для Бет.

– Осталось восемь недель и пять дней, если совсем точно, – подсказывает Бет заразительно счастливым голосом.

– Фантастика, Бет! Поздравляю! Уже совсем скоро. Вы успеете подобрать и заказать место? Это же Рождество, когда все забито!

– Здесь вступает в действие романтика, – отвечает она. – Знаешь тот отель, где Грег сделал мне предложение?

Я киваю телефону.

– Так это там. Грег все заказал тайно от меня. Разве не шикарно?

– Он же сделал тебе предложение всего пару недель назад, – возражаю я. – Так быстро не…

– Он забронировал дату свадьбы еще до того, как сделал предложение. После того как я сказала «да», ему оставалось только подтвердить заказ.

Я так поражена, что не сразу нахожу, что сказать.

– Кара? – окликает меня Бет. – Ты меня слушаешь?

– Конечно, – выдавливаю я, лихорадочно соображая, как не ранить чувства Бет и не испортить ей момент торжества, – она ведь в восторге от того, как все складывается у них с Грегом. – Но тебе не кажется немного странным, что он заказал прием еще до того, как сделал тебе предложение? – спрашиваю я так ласково, как только могу.

– Не кажется! – смеется она. – В этом весь Грег. Вот такой он организованный человек. Он не сомневался, что мне понравится идея выйти замуж на Рождество. Будет замечательно! И он знал, что я соглашусь. Ты ведь тоже знала, что я отвечу «да», ты моя лучшая подруга. Чего же удивляться, что об этом знал мужчина, собирающийся стать моим мужем?

Действительно, удивляться не приходится, думаю я.

– Ну вот, – продолжает она. – Значит, вместе с платьем придется нацепить коньки. Знаю, времени в обрез. Как ты считаешь, мы успеем или я прошу слишком многого?

Я слышу в ее голосе страшное желание услышать мое «да». Я вспоминаю все принятые заказы; все не так уж плохо, потому что они оформлены еще только на весну. Думаю о своих обязательствах перед отцом, о коробке открыток, о Майкле.

– Никаких проблем, – слышу я собственный голос. – Только придется остановиться на чем-то попроще, тогда, уверена, мы успеем. Я как раз привезла из Лондона шелк, такого оттенка слоновой кости ты еще не видела. Покупая его, я думала о тебе. Надеюсь, тебе понравится.

– Люблю тебя, Кара Фернсби, – говорит она. Я буквально слышу ее улыбку.

– Знаю. Я вообще прелесть, ты жить без меня не можешь. Так, жду тебя у себя как можно скорее с фотографиями и с предложениями, чтобы можно было перейти к эскизам.

– Я знала, что ты меня не подведешь, – говорит Бет. – Грег боялся, что мы не успеем и что придется купить в Лондоне что-нибудь готовое, но я его заверила, что ты справишься.

Это все решает. Я сошью платье вовремя – самое красивое платье из всех, которые шила. Тут меня посещает мысль, что Грег мог намеренно тянуть с предложением, чтобы мне не хватило времени и чтобы пришлось пойти ему навстречу, но с Бет я этой мыслью не делюсь.

19

На следующий день Бет приволакивает кучу свадебных журналов, ее голова полна идей. Я не могу смотреть без улыбки на то, как она ковыляет по дорожке, нагруженная журналами. К тому моменту, когда я распахиваю перед ней дверь, она уже скрючилась, чтобы журналы не рассыпались.

– Скорее… – стонет она. – Помоги! – Она протискивается мимо меня в гостиную, где журналы наконец рассыпаются по полу.

– Все захватила, ничего не забыла? – спрашиваю я.

– Я вынесла их из дому аккуратно сложенными, сверху лежали мои любимые. Теперь придется все сортировать заново.

Непохоже, что это сложная для нее задачка, так ретиво она за нее берется: стремительно листает журналы и задерживается на страницах с загнутыми углами. Мне даже завидно. Планирование собственной свадьбы – заветная мечта любой девушки. Я многим с этим помогала, но до своей собственной свадьбы все не доходит. Как говорится, вечная подружка невесты никак не выйдет замуж сама… Прямо обо мне сказано.

– Такой широкий выбор, что глаза разбегаются, – жалуется Бет. Я побаиваюсь, что мне придется долго вытягивать из нее фасон платья. – Зато я определилась и знаю, чего хочу, – добавляет она.

– Тем лучше, – радуюсь я, отметая черные мысли. – Главное – договориться о фасоне, дальше все пойдет как по маслу. Поставлю-ка я чайник…

Отца я застаю там, где оставила, – за столом в кухне. Он листает книжку с кофейного столика, посвященную гербицидам, глядя на картинки так, словно ищет доступное ему одному решение некой загадки. При моем появлении он с надеждой поднимает глаза, но, поняв, что это только я, опять утыкается в книжку.

– К нам зашла Бет, она в гостиной, – говорю я ему. – Скоро она выйдет замуж. Я сошью ей платье. – Отец не подает никаких сигналов, непонятно, узнал ли он это имя. – Я предложу ей чаю. Как ты насчет чая, папа?

Он довольно кивает, потом широко улыбается – не мне, а кому-то у меня за спиной; оглянувшись, я вижу Бет с журналом в руках.

– Здравствуйте, мистер Фернсби, – говорит она, – как поживаете?

Отец кивает.

– Хорошо.

– Кара говорила вам, что будет шить мне свадебное платье? Вот это нравится мне больше всего. – Она передает мне поверх папиной головы журнал.

Отец пытается его перехватить, но он слишком медлителен. Я сама показываю ему фотографии. Платье красивое, элегантное и в то же время простое, в стиле двадцатых годов, оно органично смотрелось бы на съемочной площадке «Великого Гэтсби». Бет будет в нем сногсшибательной, но пошить его мне вполне по силам, и это бонус, учитывая, как невелик у нас запас времени.

Отец одобрительно кивает.

– Мило, – говорит он.

– Сегодня вы без миссис Пи? – спрашивает Бет.

– У нее выходной, – говорю я. – Сегодня мы одни, да, папа?

Он и мне кивает, и я не в первый раз гадаю, насколько он понимает теперь то, что при нем говорится. Возможно, я его недооцениваю.

– Это платье – только отправная точка или уже платье? – Надеюсь, что первое. Мне неинтересно копировать чужой фасон, не говоря уж о возможных юридических трудностях с авторством.

– Оно нравится мне как идея, но хочется талию пониже и больше складок у юбки. А еще я не уверена, что Грег одобрит платье без рукавов. Он всегда говорит, что свадьба – это свадьба, а не вечеринка. – Наверное, я изменилась в лице, потому что она спешит добавить: – Хотя это мое платье, и мне нравится это, оно элегантное. Ты только полюбуйся на ниспадающую спинку!

– Блеск! – хвалю я. – Пошли ко мне в мастерскую, я набросаю пару эскизов, посмотришь, понравится ли тебе. Еще я покажу тебе тот шелк. По-моему, это то, что надо, но вдруг ты будешь другого мнения.

Мы оставляем отца на пару с книжкой и переходим в мастерскую. Там Бет превращается в ребенка в кондитерской – настолько ее занимают мои коробочки с бисером и прочей мишурой.

– Вот он! – Я указываю на рулон искрящейся на свету ткани.

Бет ахает.

– О, Кара, это самый правильный цвет!

При этих ее словах я позволяю себе баловство: мысленно хвалю себя за то, что настолько точно угадала желание подруги.

– Обрежем угол кройки, будут вот такие складки… – Я беру рулон, отматываю пару метров и прикладываю к ней. – Будет очень красиво ниспадать. Какой шлейф ты предпочитаешь? – Судя по ее лицу, она еще об этом не думала. – Не беда, – говорю я, – сейчас кое-что набросаю… – Беру блокнот и карандаш и наношу длинные уверенные штрихи. Люблю эту часть своей работы: мне приятно показывать невестам, как мой замысел ложится на бумагу. Прямо у них на глазах воплощаются их мечты. Не всегда это получается сразу, иногда невесте трудно выразить свои пожелания словами. С Бет гораздо легче: она позволяет мне воплощать в рисунке мои собственные мысли. Я точно знаю ее вкус, и хотя мы никогда не обсуждали в подробностях свадебные наряды, я нисколько не сомневаюсь, что долго возиться не придется. Пока я рисую, Бет разглядывает фотографии на моей доске на стене.

– Какая ты умная, Кара!

Ее комплимент до того мне по душе, что я вся свечусь изнутри. Похвалы всегда были в этом доме в остром дефиците.

– Я очень рада, что ты заказала платье у меня, – говорю я. – Невзирая на возражения…

Напрасно я это сказала: ничего конкретного я не имела в виду, но Бет помрачнела.

– Думаю, он просто хочет, чтобы все было в лучшем виде. Честно говоря, он еще не знаком с твоей работой. Мало ли, вдруг ты шьешь мешки?

– И то верно, – соглашаюсь я. – Что ж, будем надеяться, что я его не разочарую. – Снова мой ответ резковат, Бет тоже это улавливает.

– Он ведь тебе нравится, правда, Ка? Знаю, он бывает немного напыщенным, но у него доброе сердце, и я знаю, что он меня любит.

Как ни осторожничаешь с подругой, всегда можно ненароком проколоть ее защитный пузырь. У меня остаются сомнения насчет Грега, но не я же за него выхожу. То, что он мне не нравится, еще не делает его бракованным женихом.

– Я тоже это знаю, – говорю я. Ответ компромиссный, но Бет он, кажется, устраивает.

– Что тебе понадобилось в Лондоне? – интересуется она, аккуратно отходя он чреватой конфликтом темы. – Кроме покупки для меня этого несравненного шелка.

Я ждала этого вопроса и заготовила ответ. Проще всего было бы сказать, что я с удовольствием повидалась с Майклом и Мэриэнн, и больше ничего не объяснять; до поездки я склонялась к тому, чтобы ограничиться этим. Я всегда была с Бет откровенной, но новость о моей матери слишком ценна, чтобы спешить с кем-то ею делиться. Боюсь, что сказать такое кому-то – значит все погубить. Все равно что лопнуть мыльный пузырь.

Но реакция Майкла все изменила. Если он будет стоять на своем и не пожелает реагировать на мое открытие, то полезно будет известить Бет. Кого, если не ее?

Я не медлю с решением и сразу действую, чтобы не было времени передумать. Я все ей выкладываю: про найденные открытки, про поиски в интернете, про спор с Майклом и про его решение.

Бет определенно шокирована моим рассказом, однако терпит, пока я договорю, прежде чем самой открыть рот.

– Ка, моя бедняжка! – Она гладит меня по изуродованной руке, еще чертящей в блокноте, как будто хочет уберечь от всей этой истории. – Что ты теперь предпримешь? Не можешь же ты расспрашивать отца!

Я мотаю головой.

– Ты сама видишь, какой он, – отвечаю я. – Он едва осознает себя самого, где ему справиться с такой темой! Нет, мне придется полагаться в этом на себя. Что бы «это» ни было.

– Так ты действительно думаешь, что она может быть жива? Станешь ее разыскивать? – Бет вглядывается в меня, стараясь ничего не упустить.

– Не знаю, – сознаюсь я. – Не уверена, как за это взяться. В интернете пусто. Меня не покидает мысль, что если бы она хотела, чтобы ее нашли, то оставила бы больше подсказок, чем коробка с открытками. Но если она все же жива, то я очень хочу узнать, почему она сбежала. Вернее… – Я мнусь. – Думаю, что хочу.

Бет кивает:

– Понимаю тебя. Странный поступок для матери – оставить своих детей.

Я благодарна ей за то, что она не выдвигает догадок. Я сама еще не достигла этой стадии.

– У тебя есть к кому обратиться с вопросами? У нее была родня?

За последние несколько дней я поняла, как мало знаю о маминых родственниках. Когда она исчезла из моей жизни, я была еще так мала, что никогда потом не задумывалась о том, кто ее окружал.

– Я не знаю. Думаю, ее родители уже ушли из жизни. Им было бы уже за восемьдесят.

– Возможно, Майклу известно больше, чем тебе. – Бет размышляет, накручивая на палец темный локон. – Ты бы его расспросила. Знаю, сам он не желает этим заниматься, но не станет же он препятствовать твоим поискам?

Я обдумываю ее слова. Вероятно, Бет права, но полной уверенности у меня нет.

Эскиз готов. Я поворачиваю блокнот и показываю ей результат. Это элегантное платье простого покроя, с ниспадающими складками, американской проймой, низким вырезом на спине, без рукавов. Бет оно подходит идеально, хотя ей еще только предстоит с этим согласиться. Она смотрит на набросок горящими глазами, кусая нижнюю губу, как всегда при сильном волнении.

– Лучше быть не может, – говорит она. – Думаешь успеть?

Глядя на свой эскиз, я прикидываю, сколько времени нужно на саму работу, приплюсовываю время на случай ошибок и исправлений, на окончательную доводку.

– Да, – медленно подтверждаю я. – Если тебе нравится эта ткань и если я сразу начну, то, думаю, мы справимся. Но только если ты не передумаешь после того, как я уже приступлю к кройке.

– Все прекрасно, Ка. С какой стати мне передумывать?

– Забери эскиз, даю тебе пару дней на размышление. Столько мы еще можем себе позволить. Я хочу, чтобы ты была полностью уверена.

– Хорошо, – соглашается она. – И еще кое-что…

– Надеюсь, не слишком много? – смеюсь я.

– Думаю, тебе понравится. Ты согласна быть подружкой невесты?

Честно говоря, мне было совсем не до мыслей об этой составляющей ее бракосочетания. Сейчас эмоции, копившиеся внутри, вырываются наружу, по моим щекам текут слезы.

– Сочту за честь, – лепечу я. Но тут меня посещает ужасная мысль. – Не хочешь же ты, чтобы я шила платье и себе?