— Вам что, жизнь спокойная надоела?
Он берет меня, держит за бедра, толкается внутрь и не отводит глаз.
– И кофе со льдом, как она любит?
Но мне уже вожжа под хвост попала.
Я цепляюсь за его плечи, когда он меняет угол и касается клитора. Движется грубо и быстро – так хорошо, так хорошо… Его пальцы впиваются в кожу. Его взгляд обжигает.
– Да, конечно. Иногда.
— Отдайте, Василий Григорьевич... Я с ним на «химию» уйду. Вам же все равно экипаж Алфимова менять нужно...
– Ты моя, – говорит он, и, когда его ладонь скользит между нами и ложится на клитор с одной только целью, я умоляю его, утопая, никогда не отпускать меня, быть рядом, позволить мне принадлежать ему, быть его миром. И содрогаюсь, кончая с его именем на губах.
– Ты отвечаешь на телефонный звонок, чтобы ей не нужно было подходить к телефону? Ты делаешь ей поп-корн по средам? Ты стираешь ее одежду и развешиваешь ее платья, чтобы они высохли?
— На педагогику потянуло? — прищурился Селезнев. И тут мне так противно все это стало! Чего, думаю, шустрить в моем возрасте?
– Тюльпан, Тюльпан… – стонет он и срывается в пропасть вместе со мной, а его глаза пылают. И я так – так сильно! – люблю его, что становится больно.
Джона отошел от пилы, немного приблизившись ко мне.
— Нет, командир, — сказал я ему. — Плевал я на педагогику. Просто чувствую, что приближается мой КПМ — конечный пункт маршрута... Ты уж прости меня за такую научную фантастику...
Он дышит мне в шею и прижимает к себе, слегка покачивая, и я крепко его обнимаю.
– Ты это делаешь со всеми ее парнями? Задаешь им вопросы, пока они не сломаются?
НАДЕЖДА ВАСИЛЬЕВНА
Какое-то время мы сидим так, цепляясь друг за друга, пока он гладит меня по спине и шепчет мне на ухо, какая я красивая, какая живая.
– Не похоже, что ты сломаешься.
— Ты с0шел с ума! — сказала я ему. — Какая «химия»? Какой колхоз?!
Мы снова занимаемся любовью, в этот раз медленнее: я лежу на диване, а он мягко покачивается внутри, поглаживает лицо, шею, неистово бьющуюся там венку. Припадает губами и берет меня – полностью, без остатка.
Видимо, он считал, что я просто шучу.
— Ты не помнишь, где мои старые сандалии?
Потом дает мне свою футболку, а сам натягивает свободные домашние штаны.
– И не похоже, что ты как следует заботишься о ней, – сказала я. – Ты не делаешь ничего из того, что должен делать.
— Куда тебя черт несет?
– Устроить экскурсию? – хрипло спрашивает, не сводя с меня глаз ни на секунду. В его взгляде чувствуется надежда.
— Где мои старые сандалии?
– Послушай, я люблю твою сестру. Ты ведь это хочешь услышать, да?
Я киваю, и он показывает квартиру. Она большая: три спальни, три ванные, кухня больше моей комнаты в общежитии.
Вообще-то, нет. Все это было очень печально. Я уже слышала эти слова сотни раз, они смешались в моей памяти, словно рты каждого парня слились в один и произносили они это так, как будто у них за щеками были листья, камешки из аквариумов и придорожная грязь.
– Хватит места для Тайлера? – говорит он.
— Ты хочешь, чтобы у тебя опять рецидивы начались?.. Ты хочешь совсем перестать видеть, да? Этого ты хочешь?!
Если бы Руби сказала те же самые слова в ответ, тогда, может быть, мне бы не было все равно.
Я киваю.
— Где мои сандалии? — спросил он, не обращая на меня никакого внимания.
– И я посмотрел школы неподалеку от «Ванди». Есть пара хороших – думаю, ему понравится. Если, конечно, ты решишь переехать, – добавляет он неуверенно. – У меня остались деньги от мамы, и я подкопил, пока работал у папы. Хочу обеспечивать вам с Тайлером достойную жизнь.
— Вспомни, что говорил доктор Левин: «Редкие спокойные рейсы...», а не пятьдесят взлетов и посадок каждый день, дурак ты старый!..
Джона попытался еще раз.
Ох, Нокс!
Я опустилась на колени и стала шарить в темном низу стенного шкафа, разгребая забытую обувь.
– Ты рада? Знать, что я люблю ее?
Он делает паузу.
— Я тебя спрашиваю, где мои старые сандалии?! — рявкнул он и стукнул кулаком по столу.
– Я рада за тебя, – вежливо ответила я.
– Ты независимая, я знаю, но я без тебя не могу, Тюльпан. Один раз я тебя отпустил. Я мог бегать за тобой и умолять вернуться, но держал все в себе и жил ради семьи. Но теперь мы выбрались из жопы, в которой были. Больше ничего меня не останавливает. Нам не нужно начинать с нуля. Не нужно время. Оно пришло, и оно наше.
Наконец под унтами я нащупала его сандалии. Но подняться сил уже не было. Я вытащила это старье, уселась на пол и заплакала.
Я обернулась на дом, надеясь заметить Руби. Окна ее спальни выходили на задний двор. Может, она была там, за стеклом, и наблюдала.
Губы дрожат, но я держусь и не плачу.
Он поднял меня, прижал к себе и чмокнул куда-то в макушку.
Он увидел, куда я смотрела, и сказал:
– Ты был нужен Дейну. И мне, но я не могла там оставаться – мне нужно было уйти, жить дальше, забыть обо всем.
— Ты не помнишь, где мои старые сандалии? — тихо и виновато спросил он.
– Она еще спит? Наверное, потому, что легла вчера поздно.
Он гладит меня по волосам.
Я плакала и поэтому не могла ответить. Но я подняла руку и показала ему его старые, стоптанные: дурацкие сандалии.
– Да, я знаю, – соврала я, хотя знала только одно: Руби уснула вместе со мной, так что он понятия не имеет, поздно это было или нет. Но потом мне вспомнились полосы высохшей грязи на ее ногах, и я невольно выдала себя: – Эй, а ты видел, куда она ходила ночью?
– Я понимаю. Папа ничего от меня не скрывал, с самого начала сказал, что поможет тебе. И я рад, что у тебя получилось поступить в «Ванди». Я знаю, что ты оформляешь опеку над Тайлером. Не уверен, что он захочет уехать из родных мест, но он – часть твоей жизни, и если он согласится, я хочу быть с ним рядом…
— Ну прекрасные же сандалии! — закричал он. — Я же в них там на танцы ходить буду!
– Ты имеешь в виду, когда вышла прогуляться? – Джона показал туда, куда ходила Руби.
Боже! Его доброта переполняет меня.
И он запел «С берез, неслышен, невесом, слетает желтый лист...».
Я заметила ярко-зеленую змею, толстыми кольцами обвивавшуюся вокруг его вытянутой руки. Татуировка была такой выцветшей, что либо он сделал ее еще в юношестве, либо в домашних условиях, как в тюрьме, когда чернила из шариковых ручек смешивают со слюной.
Я целую его, а по щекам текут слезы.
Он показывал за край холма, на то место, которое вчера вечером показала мне Руби. Машина Пита стояла на том же самом месте, но Джона имел в виду не машину. А тропинку, что спускалась через прореху в кустарнике с холма и вела к дороге. А через дорогу поджидало водохранилище.
– Я могу переехать завтра. А Тайлера спросим, и он решит сам.
ДИМА СОЛОМЕНЦЕВ
– Она ходила туда? – спросила я.
Нокс стирает слезы с моего лица, и когда за окном встает солнце, мы все еще лежим друг у друга в объятиях. Он движется внутри, забросив мою ногу себе на бедро, придерживает одной рукой за ягодицы, а второй гладит по волосам. Целует, и в прикосновениях его губ я чувствую обожание.
– Думаю, да. А почему тебя с ней не было?
– Солнце взошло, – шепчу я.
Знаете ли вы, что такое авиахимработы? Нет, вы не знаете, что такое авиахимработы! Всего пять метров от земли...
Я пожала плечами.
– Дорогая Ава, с сегодняшнего дня у тебя будет все, чего ты захочешь! – говорит он мне на ухо.
Ревет двигатель... Мчится «Ан-2» над коротеньким полем.
– Не было настроения, типа того.
Обнимаю его за плечи.
Летит за ним белая оседающая полоса...
Я повернулась к нему и увидела, что он пялится на меня. Стоит и пялится. На мне была майка и боксеры, когда-то принадлежавшие одному из бывших парней Руби. Она любила забирать их себе и пользоваться ими как бельем для сна. Мы обе так делали. Еще мы иногда пользовались их рубашками и кредитками.
– Тебя. Только тебя.
Кончилось поле. Резкий набор высоты, разворот и снова снижение до пяти метров.
А может, это были его боксеры. И именно поэтому он пялился на меня.
И снова бреющим, бреющим!..
– Наверное, мне следует пойти разбудить сестру, – сказала я. – И заодно одеться.
Эпилог 1
Это, наверное, как бой, как атака... Наверное, так же шли штурмовики бреющим, так же ревели двигатели. И пулеметов тоже не было слышно. Потому что в пяти метрах от земли двигатели ревут, вбирая в себя все остальные звуки...
– Да, не помешает, – ответил Джона.
Нокс
И лицо у Сахно, наверное, такое же, как тогда. Пять метров высоты, зажат штурвал, глаза ввалились. Мокрое, искаженное напряжением лицо.
Он находился на опасной территории, вот так рассматривая меня.
Стадион взрывается аплодисментами, музыкой и мигающими огнями. Товарищи по команде хлопают меня по спине.
— Пуск!..
Я пошла к дому, но не успела отойти далеко, как раздался сигнал автомобильного клаксона. Из какой-то машины, остановившейся на подъездной дорожке, выскочил Пит с обалделым видом, как будто в жевательную конфету, которую ему вчера сунула в рот Руби, действительно было подмешано что-то наркотическое.
– Охеренный тачдаун, братан! – вопит Джеймс, мой основной принимающий. – Чемпионы «Цитрус Боул»! Не верю! Лучший сезон за последние несколько лет!
Я рванул рукоятку, словно бомбы сбросил... Хотел повернуться, посмотреть, как ложится полоса...
– Это моя машина, – сказал он, показывая на тачку, которую стащила Руби, чтобы уехать с вечеринки.
– Просто обалденный! – соглашается Марлон, тренер квотербеков. Он протягивает мне руку, но потом передумывает и заключает в объятия.
— Не оглядывайся!..
Из машины вылез кто-то еще, кто-то, кого Пит, должно быть, попросил подбросить его сюда. А потом показался еще один парень. Оуэн. И, увидев его, я подумала, что сейчас совсем не время стоять на лужайке в мужских трусах.
Сняв шлем, бормочу что-то в ответ, а болельщики тем временем выбегают на поле.
И снова в четыре глаза на горизонт. Кончилось поле.
Я уже собиралась улизнуть в дом, когда Пит направился прямиком ко мне.
Но я смотрю не на них. Я ищу блондинку, которая сидела прямо напротив средней линии. Во время игры я очень старался не думать о ней, но она всегда была рядом, то и дело возникая перед глазами. Ее лицо в форме сердца, большие аквамариновые глаза… Секретная улыбка, предназначенная исключительно для меня, когда я поцеловал кончики пальцев и подул в ее сторону.
— Держи!
– Зачем вы забрали мою машину? – жалобно спросил он.
Она прыгает на меня, и я прижимаю ее к груди. Да, это правильно! Так и должно быть.
Я взял управление. Сахно снял руки со штурвала.
– Я твою машину не забирала.
Тюльпан.
— Пошел наверх! Пятьдесят метров!..
– Тогда зачем она понадобилась твоей сестре? Ты хоть представляешь, как мне пришлось добираться домой? Думаешь, это смешно, Хлоя? Нет, это не смешно.
Она зарывается носом мне в шею.
Иду наверх. Пятьдесят метров.
– Нас подвезли, – вступил в разговор Оуэн, практически защищая меня. – Вот как мы добрались вчера домой.
– Неплохо для запасного квотербека!
— Начинай разворот!
Пит сердито посмотрел на него.
– Хорошо, что я выбился в основной состав. Всего-то на выпускном курсе!
Закладываю крен. Кажется, чуть резче, чем нужно...
– Надо было вызвать копов. – Но потом в его глазах появилось бессилие, он смягчился и быстро добавил: – И я бы вызвал. Будь это кто-то другой, а не Руби.
Она откидывает голову назад и смеется.
— Ты мне свою технику не показывай! — орет Сахно. — Убери до тридцати градусов!.. Вот так! Хорош...
Услышав ее имя, Джона сделал шаг вперед и стал внимательно слушать. Парень, который привез Пита, смотрел на дом, словно ждал, что Руби вот-вот выйдет на корявое крыльцо, откроет дверь без ручки и предложит им войти. Но такое вряд ли бы случилось. Даже если она и проснулась, то не стала бы себя утруждать.
– Да, на школе карьера все-таки не закончилась! Интересно, что дальше?
Я заканчиваю разворот.
Я повернулась к Питу, снова ощутив ту уверенность, которая рождалась во мне лишь потому, что я была сестрой Руби – я по-прежнему была ей, и сейчас – больше, чем когда-либо.
Я целую ее долго и крепко, не обращая внимания на вспышки фотокамер и окружающие нас СМИ. За исключением нескольких выездных игр, куда она не смогла приехать, после той встречи в баре мы не расставались ни на секунду. Она переехала из общежития ко мне без раздумий. Она – та самая, о ком я мечтал с первого дня, когда она только вошла в двери «Кэмдена». Мы выглядим молодо, я понимаю, но сердце точно знает, когда находишь своего человека.
– Ты сам отдал ей свои ключи, – сказала я. – Сказал ей, чтобы она взяла твою машину, помнишь?
— Пошел вниз! И внимательно...
– Все, что захотим. – Прижавшись губами к ее ладони, задерживаю взгляд на обручальном кольце в два карата. Я сделал ей предложение на Рождество сразу после воссоединения. Точнее, сначала спросил Тайлера, а тот ответил: «Пипец! Да уж давай, кончайте тянуть. Вы и так живете во грехе! Я каждую ночь мечтаю о бетонных стенах вокруг вашей спальни. Я слишком молод, чтобы вас слушать».
Он застыл на месте.
И опять идем бреющим.
Стоит подумать о Тайлере, и тот, возникнув из ниоткуда, цепляется за мою ногу.
– Нет, не помню.
Высота — пять метров. Только пять метров.
– Лучшая игра! Просто обалденная! Когда вырасту, хочу стать футболистом и тату-мастером, – вопит он.
– Не помнишь? – Я попыталась посмотреть на него так, как посмотрела бы Руби, но не была уверена в том, что это сработает.
— Пуск!
– Надо больше тренироваться, – я треплю ему волосы. Он переехал к нам после помолвки, и, хотя Ава беспокоилась, как он освоится в частной школе после «Кэмдена», адаптировался он быстро.
– Да не знаю! – Он мельком взглянул на брата, потом на своего друга, потом на Джону, который, похоже, был совсем не рад происходящему, и, наконец, произнес: – Может. Может, так и было.
И белый шлейф вырывается из-под самолета...
Какая-то журналистка, пробравшись через толпу, сует мне под нос микрофон.
– Чувак, да какая разница? – вмешался его друг. – Забери уже ключи и поехали.
— Хорош!..
– Нокс, вы провели потрясающий сезон, одержав одиннадцать побед и потерпев два поражения – неслыханный успех для вашей команды. Скажите, вы рады завоевать титул чемпиона «Цитрус Боул»?
И тут все посмотрели на меня.
А потом мы лежим на земле, подстелив под себя моторный чехол. Сахно на спине, я на животе. Грязные, измученные. Сергей Николаевич курит, а я, мусоля химический карандаш, заполняю журнал и считаю, считаю, считаю... Все считаю: гектары, бензин, масло, часы, минуты, взлеты, посадки...
Тайлер щурится.
– Вы имеете в виду, у Руби? – спросила я. – Но она еще спит.
— Девятнадцатый взлет сейчас будет... — говорю я Сахно.
– С ним моя сестра. Она крутая, и она учится на врача. Конечно, он рад! – уверенно кивает он.
Между нами повисла тишина, все ждали, что будет делать Пит. Особенно этого ждал Джона – войдет ли Пит в дом, поднимется ли в комнату, где спала Руби, схватит ли ее и начнет ли трясти, чтобы она проснулась и нашла ключи? Или пороется в ее карманах? Или попросит Джону или меня?
Сахно открывает глаза, обстоятельно заплевывает сигарету и, глядя куда-то в сторону (вот ведь сволочной старик!), лениво отвечает:
Да-да, устами младенца.
И тут я ощутила холод за спиной. Она была где-то рядом, может, подслушивала, притаившись за деревом и накручивая волосы на бигуди.
— Рекомендую говорить о прошедшем: «Сделали восемнадцать посадок». А будет ли у нас девятнадцатый взлет — еще неизвестно.
Он такой хороший, светлый ребенок, и каждый день я вижу в нем Аву – этот задранный вверх подбородок, эту решимость и твердость, с которыми он стремится вперед. Привыкнуть друг к другу было непросто, но он – тоже семья. Сердце замирает, когда он улыбается. По вечерам мы укладываем его вместе с Авой. Улыбаюсь, подумав об этом. Да, я не похож на типичного футболиста, ухлестывающего за девушками на вечеринках. Но мне и не надо!
Может, она пыталась сказать мне что-то.
— А в черных кошек вы, случайно, не верите?
– Думаю, тут нечего добавить, – говорю я журналистке.
— Верю. Сколько там по гектарам?
Руби, бывало, подкрадывалась ко мне сзади и нашептывала в волосы какое-нибудь послание, а потом исчезала, и ее слова, словно пушинки одуванчиков, залетали мне в уши. «Высунь язык», – говорила она мне – и бах! Я вляпываюсь в неприятности с водителем автобуса. Или что-то типа: «На воротах не было предупреждения, что проход запрещен. Клянусь своей матерью, офицер!»
– Вы хотите попасть в Национальную футбольную лигу? Говорят, там вами интересуются, – замечает она.
— Сорок восемь...
– Буду вынужден отказать. У меня другая цель в жизни, – отвечаю я ей.
Она точно была где-то поблизости, мысленно передавал мне слова, которые нужно было сказать. Я прямо-таки ощущала, как они щекочут мне ухо. Мы так долго были в разлуке, что я и забыла, каково это говорить за нее – точно так же, как она делала это за меня, и никто не чувствовал разницы.
Тогда ему было столько, сколько мне сейчас...
Ава пожимает плечами и улыбается. Когда-то давно я мечтал о профессиональной карьере, но за год после школы все изменилось. Я понял, что хочу жить обычной жизнью, работать с отцом. Чем старше я становлюсь – ха! – тем сильнее меня притягивает стабильность… и она. Уход из футбола – не жертва. Я пришел. Сыграл. Победил, черт возьми! Но моя настоящая любовь – это семья, которой нужно обеспечить наследие. Да и вообще футбол – это больно, и он отнимает кучу времени. Даже сейчас бедро адски болит. Я хочу прожить долгую жизнь, свободную от обязательств, на которые больше нет мотивации.
Но еще я всем телом ощущала Оуэна, который на один короткий миг встретился со мной взглядом, а потом быстро опустил глаза, как будто его ужалили, и уставился на свои ботинки.
Дело не в орденах. Не в том, что они у него есть, а у меня их нету. Дело в том, что они знают что-то такое, что нам неведомо. Это все очень сложно, и я не всегда это могу толково объяснить, но сейчас я попробую.
К нам подбегают Дейн с отцом, и тот гордо хлопает меня по спине, обнимая.
– Ладно уж, – сказала я Питу. – Я пойду поищу ключи. Только не двигайся с места. Жди здесь.
Я, например, не знаю, как я вел бы себя в бою, в атаке, в зенитном огне... А они знают. У них уже все это было... То есть, другими словами, они знают себя. Они уже себя проверили. И вот это их «знание» в какой-то момент перекрывает все, что знаем мы. Я, например, от этого нахожусь в состоянии постоянной подавленности...
– Поздравляю, сынок! Я очень тобой горжусь! – Он смотрит на Аву и Тайлера, и я понимаю, что речь не об одном только футболе. Мы проводим много времени вместе, и – черт! – я до сих пор помню, каким стало папино лицо, когда Тайлер спросил, не пора ли называть его дедушкой. Он просто хотел пошутить, наверное: язык у него без костей. Но папа… его эти слова поразили. Он сказал Тайлеру, что тот может называть его как угодно.
Руби не хотела, чтобы он заходил в дом. Она хотела, чтобы я обошла его и скрылась за углом, где парни не могли видеть нас. Она хотела и кое-что еще, например горячих вафель, но я решила, что это может подождать до тех пор, пока мы не разберемся с Питом.
И опять мы идем бреющим... И снова ложится за нами белая полоса распыленной эмульсии.
Я обошла дом, который был похож на дерево: его углы торчали в разные стороны, как ветки, и он тянулся вверх, к небу.
Отец с Авой дружат, и я до сих пор удивляюсь, когда застаю их вместе на кухне готовящими и болтающими о ситхах и Йоде. И, блин, кто ж знал, что папа окажется таким фанатом далекой-далекой галактики! Но раньше мы почти не общались, ведь после случая с мамой ему было тяжело, и он тоже замкнулся в себе. Сейчас, однако, все изменилось. Тот год, что мы провели вместе… я ни секунды о нем не жалею. Мы восстановили из пепла разрушенную семью.
Что это там впереди? «Фокке-вульф»?.. «Мессершмитт»? Догнать! Догнать!.. Врезаться с набором высоты вон в то облачко и вывалиться из него прямо в хвост этой сволочи! И бить в него пулеметами!.. Ах, вас несколько?! Ну что ж... Я вам сейчас такой хоровод устрою!.. И я жму на гашетку...
Руби была внутри, за раздвижной стеклянной дверью, выспавшаяся, в сарафане и ботинках, и выбирала начинку для вафель. Ее ноги сияли чистотой, от грязи не осталось и следа. Я уже даже начала сомневаться, не приснилось ли мне это, настолько неуместными казались воспоминания о том, что я видела.
Дейн отрывает меня от земли, что не так-то и просто, пытается покружить, но быстро сдается.
— Ты что, сдурел?.. Сигнальщика не видишь?
– Пахта или черника? – спросила она меня. – Ты первая выбираешь.
– Не умеешь ты таскать тяжести, бро! – бормочу я.
Какого еще «сигнальщика»?! Все в порядке, командир! Атакуй! Я прикрою тебя!..
– Черника, – не задумываясь, ответила я. – Значит, ты слышала? Про ключи?
– Это потому, что я хороший студент, – говорит он и шевелит бровями. У него чистый и ясный взгляд: он давно не употребляет. Учится в Университете Нью-Йорка и часто видится с папой, который летает между Нью-Йорком и Нэшвиллом.
— Ты что, так тебя!.. Ты куда удобрения сбросил, ас чертов?!.
– Слышала.
– Это мой будущий дедушка, а это – дядя. А Нокс будет папой, – сообщает Тайлер журналистке. Та смотрит на него большими глазами, смеется и наклоняется.
Ну подумаешь, один заход промазали... Там, кажется, никакого сигнальщика и не было. Крику-то, крику...
– Правда? Расскажи-ка мне все!
Руби закинула две вафли в тостер и наблюдала, как краснеют спирали. Она отодвинула в сторону каталоги с обувью и невскрытые конверты, чтобы я могла поставить на стол тарелку. Сестра даже умудрилась откопать где-то чистую вилку, но только одну, и значит, кому-то из нас предстояло есть вафли руками.
В конце концов, это свинство! Им, видите ли, тяжело и жарко, а нам, как говорит Леха, тут медом намазано, что ли? Это я про девок-загрузчиц... Ходят, бродят, как сонные мухи!.. То у них помпа не заводится, то насос не качает, то еще что-нибудь... Прямо саботаж какой-то! А мы лишнее время на земле торчим. Они свои физиономии замотали марлей и ползают, как гусеницы. Хоть бы на копейку энтузиазма!
Подозреваю, ей и самой интересно.
– Я бы очень хотела отдать Питу его ключи, – сказала Руби, – ибо это бы быстро избавило нас от него.
А тут еще мой старик — орет так, что его, наверное, в Верещагине слышно:
Тайлер испускает многострадальный вздох.
– А почему ты не можешь?
— Соломенцев! Ну-ка мотай с подветренной стороны! Уже надышался этой дрянью...
– Это очень длинная история. Уж я-то знаю, потому что будущий папа обожает ее рассказывать! Но все началось с записки, которую он подбросил в шкафчик сестре…
– Потому что.
Это он услышал, как я закашлялся. Это он так заботу проявляет — няня Арина Родионовна...
Я улыбаюсь. На самом деле все началось в момент, когда наши взгляды встретились на первом году старшей школы, но я не спешу его поправлять.
Она вытянула кулаки и разжала их. Никаких ключей.
Кашель меня сегодня действительно измучил.
Ава, подняв глаза, закусывает губу и берет меня за руку.
– Они выпали, – сказала она. – Ключи. Их больше нет.
— Чего тянете резину?! — кричу я этим девчонкам. — Чего резину тянете?..
Тайлер вкладывает свою ладошку в другую.
– Где выпали?
И тут они все как развопились:
Дейн сжимает свободную руку Авы, а папа – Тайлера.
Тостер резко дзинькнул, и Руби повернулась к нему, чтобы достать вафли. Мою она положила на тарелку, а свою принялась есть прямо с руки, и вскоре ее рот был так набит, что вряд ли бы она смогла ответить что-то внятное.
— А мы тебе не студенты, чтобы скорость показывать! Это тут студенты приезжают рекорды ставить, а мы здешние — нам торопиться некуда!..
Мы – семья.
Я ела свою вафлю, решив не донимать ее расспросами. Мне не хотелось, чтобы она рассказывала мне подробности, не хотелось знать, куда именно она ходила прошлой ночью.
Я на всякий случай принял в сторонку и кричу им:
Эпилог 2
Наконец, закончив жевать, сестра сказала:
— Разве с вами как с людьми разговаривать можно?
Нокс
– Интересно, что он будет делать? – Она слизала крошки со своих пальцев. – Бедный Пити. Он был одним из самых первых моих парней – ты помнишь. Вообще-то, даже самым первым. Может, мне стоит пойти извиниться или типа того? Быть милой?
— Прилетит на десять дней и командует!
Солнце стоит высоко в небе, и бриз дует со стороны океана. Пальмы шелестят на ветру. На горизонте проплывает яхта. Я наслаждаюсь видом, опираясь локтями на перила, вдыхаю запах пляжа и волн. А надышавшись, поворачиваюсь и проверяю гамбургеры на гриле.
Я кивнула, но Руби даже не пошевелилась.
— Ничего, пускай только на танцы придет!..
Лу с присвистом откидывается на спинку стула.
– Кстати, о парнях… Я так подозреваю, ты уже познакомилась с Джоной?
— Нужны мне ваши танцы! — крикнул я.
– Черт, сюда бы на пенсию! Сколько тут квадратов?
Я снова кивнула, но ничего не сказала.
А тут еще Сахно орет как сумасшедший:
– Миллион миллиардов, – бормочет Уайетт. – Вы бы видели мою спальню – просто шик, а она ведь даже не основная! Ава классно обставила дом. Вкус у нее обалденный.
– Он здорово работает руками, да?
— Соломенцев! Кончай базар!
Беззастенчиво улыбаюсь. Да, так и есть. Приятно было видеть, как она листала журналы и бегала по дизайнерам, когда мы купили дом в прошлом году.
Я скорчила рожицу.
Да провалитесь вы все!.. Что мне, больше всех нужно? Загружайте аэроплан химикатами хоть до вечера. Я вообще почти ничего с хлебом не ем... Так что чихал я на вас с высоты птичьего полета... Спокойствие, пренебрежение и полное равнодушие отныне будут моим оружием.
Лу замечает мое лицо и смеется.
– Он полезен, Хло. Так что пока не груби ему. А кто там еще? Не хочу выходить к ним, пока не узнаю.
Но все это, наверное, только с завтрашнего дня, потому что сейчас я не выдерживаю и ору не хуже, чем Сахно:
– Боже, ну что с вами сделаешь?
– Какой-то парень, друг Пита, наверное. И… ах, да, по-моему, я еще видела с ними брата Пита, Оуэна.
— Долго вы еще возиться будете?!
Дейн протягивает ему пиво.
Мои щеки вспыхнули так сильно, как будто на кухне включили духовку и стало жарко. Не знаю, заметила ли сестра.
И снова мы несемся над землей, и солнце висит у нас на хвосте, а перед нами мчится наша тень.
– Пятьсот пятьдесят квадратных метров. Пять спален, пять ванных. Джакузи, все из нержавейки, и сто пятьдесят метров до пляжа. Шикарный дом, и до папиного пляжного особняка всего полтора километра. – Он нависает над бургерами. – Должен же Нокс его перещеголять! Выпендрежник.
Руби никогда в жизни так не вспыхивала. Ей не доводилось останавливаться в дверях, чтобы выровнять дыхание, после того как она просто постояла рядом с каким-нибудь парнем. Не замедляла шаг, чтобы проверить, не следует ли он за ней. Но за мной, в отличие от моей сестры, мальчишки не ходили по пятам. Один раз какой-то парень бегал за ней по всему городу, ехал за ее машиной, катил ее тележку в супермаркете, а когда она обернулась и спросила, что ему нужно, он ответил, что всего лишь хотел поздороваться.
Я закончил разворот, вышел на прямую и покосился на Сахно.
Это неправда, и вскинутая бровь ему об этом сообщает.
Да, кстати, по-моему, это как раз был Пит.
— Подходяще, — сказал он.
Четыре года назад я окончил университет и устроился к отцу в отдел, занимающийся бизнесом в Нэшвилле. За это время я прошел путь от простого клерка до исполнительного вице-президента, и вовсе не потому, что хотел добиться расположения отца. В первую очередь я думал об Аве.
Руби подошла к двери и выскользнула наружу. Ее долго не было. Так долго, что я успела принять душ, одеться, слегка подкрасить губы ее помадой и приготовить себе еще одну вафлю. Так долго, что я начала думать: может, она ждет, что я выйду к ней, а я упустила ее сигнал или типа того.
– Дом по соседству свободен, – ухмыляюсь я. – Посмотрите с невестой, вдруг вам понравится.
... Когда я узнал, что Сахно выпросил у Селезнева разрешение взять меня вторым пилотом, я поначалу обрадовался. Огорчение по поводу того, что из командира «Як-12» я становлюсь вторым пилотом на «Ан-2», было минутным. Логическая закономерность служебного роста летчика гражданской авиации предполагает именно такой путь: командир «Яка» становится вторым на «антоне»... Затем, после энного количества затраченных сил и времени, его назначают командиром «Ана». Летает он себе, летает и наконец после всяких переучиваний получает назначение на «Ил-14» — вторым пилотом. Опять летает. Летает, летает и с Божьей помощью становится командиром «Ила». Сколько времени он будет утюжить небо командиром четырнадцатого — никому не известно. Может, так и помрет в этой должности. Но... Но особо способные, особо талантливые летчики в какой-то прелестный момент получают направление в учебный отряд и уезжают в новую жизнь. Окончив обучение в отряде, они начинают летать вторыми пилотами на «Ил 18», на «Ту 104», на «Ан 10»... Ну а потом вы уже, наверное, догадались, что согласно заданной схеме этот летчик должен будет стать командиром одной из трех вышеназванных машин. Отклонения от нормы допускаются только в сторону абсолютного счастья — могут назначить на «Ил-62»!.. Преимущества такого существования перед тем, что я делаю сейчас, более чем очевидны.
Ари, та самая невеста, загорается и поворачивается к нему.
Но потом я выглянула в большое, во всю ширину комнаты, окно гостиной, из которого открывался вид на водохранилище во всей его красе, словно оно составляло весь наш мир. И там, во дворе, Пит, друг Пита, брат Пита и Джона работали все вместе, поднимали доски на линию сборки, видимо вдохновленные немного поработать над верандой.
Я обрадовался, когда Сахно взял меня к себе Все-таки я поставил ногу на первую ступеньку этой служебной авиалестницы и снова начал летать.
– Слушай, давай посмотрим?
Моя сестра стояла ко мне спиной, прямо в грязи. Ветер раздувал подол ее сарафана, который, словно мощный поток воды, обтекающий камень, облеплял ее чистые голые ноги. Должно быть, она почувствовала мой взгляд, потому что обернулась и улыбнулась мне одной из своих улыбок. Улыбкой, предназначенной только мне. Ни один парень не видел эту улыбку. Они считали, что были близки с моей сестрой, что она любила их, но на самом деле не могли стать ей такими же близкими, как я.
Но подошел ко мне наш техник Котька Климов, отвел меня в сторонку, поздравил с возвращением в лоно... Сейчас уже не помню, в лоно чего. Он очень смешно как-то сказал. А потом и говорит:
Дейн закатывает глаза.
Руби вошла в дом через раздвижную стеклянную дверь и сказала:
— У меня такое впечатление, что Серега (это Сахно) взял тебя во спасение себя.
– Замечательно! Мы еще даже не поженились, а ты уже начинаешь, – говорит он мне.
– Сегодня среда. Будем смотреть фильмы.
– Он просто счастливый сукин сын и нам желает того же, – говорил Уайетт, устраиваясь рядом с Джаггером и протягивая ему пиво. Они неразлучны еще с универа. Ава уже сказала, что, если они решат сыграть свадьбу, наш дом в их полном распоряжении. Сами мы поженились у папы сразу после моего выпуска.
— Котя, — говорю я ему, — ты давай прозой, а то я не понял...