– Я велел тебе ее не трогать!

Одной рукой Люк оттолкнул брата с дороги. Тот споткнулся. Хотелось верить, что Джей-Джей не решит вдруг броситься в драку.

– Пойдем, Эмми. – Люк потянул меня к выходу.

Однако я повернулась к Джей-Джею.

– Хватит вести себя как мудак, – посоветовала я. – И думай, с кем связываешься. Иначе кто-нибудь вполне может шепнуть шерифу, что в своем трейлере ты приторговываешь не только травкой.

Джей-Джей на миг потрясенно застыл, глядя на меня, потом рявкнул:

– Убирайтесь ко всем чертям! И чтобы я ни одного из вас здесь больше не видел!

Мы с Люком вышли на улицу, и, прежде чем Джей-Джей успел захлопнуть за нами дверь, я обернулась и нашла взглядом Лидию. В ее глазах стояли слезы.

И стал разглядывать висевшие вокруг фотографии, пока снова не остановился на той, где губы и зубы впивались в мякоть плода.

Люк потянул меня по дорожке, стараясь поскорее добраться до своего пикапа. А после прижал к водительской дверце и жадно поцеловал в губы. В этом поцелуе ощущалось нечто особенное. Даже значимое.

– Вот эту, наверно. – Он перевел взгляд на Эдди: – Если она еще не продана.

Хотя что именно, я не смогла бы объяснить.

Она показала на красную точку в углу рамы:

Отстранившись, Люк прижался лбом к моему лбу.

– Продана, но это неважно. Я все устрою. Она останется за вами.

– Что это было? – выдохнула я.

Эдди произнесла эти слова без улыбки и безучастно, как будто ей не было никакого дела, купит кубинец Игнасио Гасан одну из ее работ или нет.

– Никто и никогда прежде за меня не заступался, – сказал он, и от его слов заныло в груди.

– Прекрасно, – сказал Кюссен. – Тебе это обойдется в две тысячи франков.

Добрый, трудолюбивый и искренний Люк Брукс, человек с большим сердцем, заслуживал гораздо лучшей семьи, чем те люди, что жили в этом доме. Я обняла его и прижала к себе. Люк уткнулся лицом мне в плечо, и некоторое время мы стояли, не двигаясь.

– Однако…

Потом сели в пикап. Я устроилась посередине сиденья, Люк немного приобнял меня. Наш путь лежал по проселочным дорогам, так что мы открыли окна, впуская в салон свежий летний воздух.

– Уверяю тебя, это почти даром.

– Хочешь поговорить о том, что произошло? – спросила я.

Фалько, воздержавшись от дальнейших комментариев, достал из кармана вечное перо «Шиффер-Баланс» в яшмовом корпусе и чековую книжку «Лионского Кредита», переданную ему адмиралом в Сан-Себастьяне. С невозмутимым видом выписал чек и протянул Кюссену.

– Извини за Джей-Джея, – вздохнул Люк.

– Тебе не за что извиняться. Ты гораздо больше, чем просто ошибка Лидии и Джимми, Люк, и заслуживаешь лучшего.

– Колоссаль! – просияв, тот помахал листком в воздухе, чтобы поскорее просохли чернила. – Теперь надо выпить, отметить покупку.

Я посмотрела на него, но он не отрывал взгляда от дороги.



Всю дорогу мы ехали молча. Остановив пикап на подъездной дорожке перед своим домом, Люк заглушил двигатель и со вздохом опустил голову на руль. Я погладила его по спине.

На улице Фалько обнаружил, что в нескольких шагах за ним, не скрываясь, следует какой-то человек в кепке – приземистый и коренастый, с приплюснутым боксерским носом. Баярд улыбнулся успокаивающе:

– Что за отстой, – наконец пробормотал он. – Разве плохо надеяться, что Джон больше не появится?

– Не беспокойтесь. Это Пти-Пьер, мой шофер.

– Нет, – ответила я.

– И телохранитель, – уточнила Эдди.

Люк поднял голову и посмотрел на меня. И я на миг со всей ясностью увидела перед собой не мужчину, которому исполнилось тридцать два года, а пятнадцатилетнего мальчика, готового на все, лишь бы заслужить любовь родных.

– Он был со мной в Испании, служил механиком в моей эскадрилье. А до этого воевал в Африке. Славный малый, предан как пес.

Я убрала с его лица прядь непослушных темных волос и нежно поцеловала Люка в губы.

– Даже чересчур, – добавила она.

– Спасибо, что поехала со мной, Эмми, – выдохнул он, когда я отстранилась.

Они пришли на Монпарнас, в «Дом». Присели у стойки бара, потому что терраса бурлила посетителями, как жаровня с картофелем фри, заказали коктейли «Бостон-флип»[27] и стали пить, покуривая и оживленно болтая, меж тем как Пти-Пьер остался у дверей. Кругом звучал многоязыкий говор, и Фалько с усмешкой подумал – впечатление такое, будто это вавилонское столпотворение организовано каким-нибудь американским PR-агентством, чуждым расовых или политических предрассудков. Словно камешки, перекатываемые бурным потоком, здесь с туристами перемешались беженцы со всей Европы, на время бросившие оружие и оказавшиеся вдалеке от проволочных заграждений и спорных границ. Фалько всегда нравилась разношерстная публика парижских кафе, где с одинаковым успехом можно и остаться незамеченным, и – через минуту – отыскать множество знакомых. Нравилась не меньше, чем строгая элегантность французских гарсонов в безупречных, как и их манеры, длинных передниках.

– С тобой я пошла бы даже на край света, – искренне призналась я.

– Я почти ничего не знаю про кубинские сигары, – заметил Баярд. – Редко их курю. У вашей семьи крупная плантация?

23

– Порядочная, – не моргнул глазом Фалько. – Под Сан-Луисом. Это к юго-западу от Гаваны. Выращиваем табак, который идет на сорт «вегас-финас».

Эмми

– Почва имеет значение?

Прежде я никогда по-настоящему не понимала смысла выражения «дрожать как осиновый лист», но сейчас в буквальном смысле тряслась словно несчастный листок осины на сильном ветру.

– Разумеется. Листья для сигары, что виноград для вина.

Обычно я не нервничала перед скачками – раньше. Теперь же сердце билось так, словно в любой момент могло проломить грудную клетку и рухнуть к ногам.

Баярд проявил непритворный интерес:

Соревнования подкрались незаметно, я и моргнуть не успела.

– А вы производите какую-нибудь известную марку?

Фалько, ощущая на себе обеспокоенный взгляд Кюссена, улыбнулся:

Конечно, мы с Мэйпл тренировались – по несколько дней в неделю ездили рысью и прогулочным шагом, галопировали вокруг бочек. Иногда ко мне присоединялся Люк. В конце концов я поверила, что опасность миновала. Мчась на лошади по площадке, я в очередной раз убеждалась, насколько мне нравятся скачки вокруг бочек. Из всех видов состязаний в родео только здесь не оценивалось искусство верховой езды; лишь время прохождения имело значение. Тем не менее, чтобы успешно скакать вокруг бочек, требовалось быть чертовски хорошим наездником. Другими словами, мастерство верховой езды являлось настолько неотъемлемой частью состязания, что не нуждалось в оценке. Именно это в первую очередь меня и привлекало.

– Мы не выпускаем сигары определенной витолы[28] или, если угодно, бренда. Состоим в родстве с семейством Менендесов и кооперируемся с ним – поставляем табак для сорта «Монтекристо».

И вот я на арене, в окружении соперников и знакомых мне людей. Поддержать меня пришли все, кого я любила: отец, братья, Люк, Тедди, Хэнк, и даже Ками со своим женихом привели сюда Райли. Спокойствия, которое я испытывала во время тренировок, как не бывало. У меня из-под ног словно выдернули страховочную сетку. Все ли я сделала, чтобы качественно подготовиться к сегодняшним состязаниям?

Австриец, снова встревожившись, часто заморгал. Он думал, что Фалько вступил на зыбкую почву, и уже раза два пытался сменить тему, но Баярда интересовали сигары. Или их производитель Начо Гасан.

Я машинально выполняла все, что положено перед скачками, но дрожь не отпускала. Вряд ли мне грозил полноценный приступ паники, и тем не менее нервы были явно не в порядке. Руки тряслись так сильно, что Тедди сама прикрепила номер к моей рубашке.

– И какие же «гаваны» вы бы порекомендовали?

– В чем дело, Эмми? Никогда не видела тебя такой перед скачками, – поинтересовалась подруга.

– Если нашего производства, то, конечно, «казаки B» или «пирамиды № 2», – к удивлению Кюссена, Фалько без заминки полез во внутренний карман, извлек оттуда толстую сигару и протянул ее Баярду. – Вот такого типа. У них приличное сепо.

Сейчас уже не было смысла лгать. Я и так долго скрывала от нее правду, больше молчать нельзя. И слова сами собой сорвались с губ.

– Сепо?

– В июне меня сбросила лошадь. Вот почему я вернулась домой и ушла в депрессию. Сегодня я впервые участвую в скачках после того случая и не могу справиться с нервной дрожью.

– Профессионалы так называют толщину. А у «пирамиды» – конец заостренный.

Я ждала от Тедди выговора за свое молчание. Ведь она моя лучшая подруга, и я просто обязана была с ней поделиться. Как и со своими родными.

Лео принял сигару, сказал «спасибо» и, не понюхав и не помяв, сунул ее в нагрудный карман. Фалько повернулся к Эдди:

– Жаль, что ты несла такой груз в одиночку, – только и сказала она.

– А вы курите сигары?

Что я могла на это ответить? Ведь на самом деле одна я не была. Мне помог Люк.

– Иногда.

– Тедди, сделай для меня кое-что.

– Как вы знаете, затягиваться не надо. Только смаковать вкус и аромат.

– Все, что захочешь.

– Разумеется.

– Позови Люка.

Фалько достал вторую сигару – «казак B» и, предварительно проткнув кончик зубочисткой, протянул Эдди со словами:



– Надеюсь, вам понравится. Мягкий вкус, и величина подходящая.

Люк был сегодня в обычных джинсах и ботинках, однако вместо привычной футболки надел ковбойскую рубашку на пуговицах и нацепил черную ковбойскую шляпу.

Девушка, не поблагодарив, поднесла зажатую в зубах сигару к протянутому ей огоньку зажигалки.

Мой ковбой.

– А правда ли, что работницам, пока они их скручивают, читают вслух? – спросила она, выпустив первые облачка дыма.

Фалько улыбнулся, пряча зажигалку. Всем своим видом Кюссен выражал безмолвный восторг.

Когда он вошел в зону, предназначенную для участников соревнований, на его лице отчетливо читалось беспокойство. Я же при виде его немного успокоилась.

– Правда.

– Что случилось, сладкая? – Люк подошел ко мне и взял мое лицо в ладони. – Снова приступ паники?

– И они, как Кармен у Мериме, скручивают их на голом бедре?

– Нет, – я покачала головой. – Просто ты мне нужен.

– Вот это, боюсь, легенда.

– Я здесь.

– Неужели?

Люк прижал меня к себе, и я растворилась в его объятиях. Мы стояли так довольно долго. Он гладил меня по волосам, по спине и рукам, и с каждым касанием его ладоней дрожь стихала, и в конце концов совсем прекратилась.

– Тем паче что не каждое бедро заслуживает внимания.

Наверное, Люк тоже это почувствовал, потому что отстранился и положил руки мне на плечи.

– Даже так?

– Что творится в твоей прекрасной головке? – мягко спросил он. Наверное, таким голосом Люк разговаривал только со мной.

– Именно. И среди наших работниц преобладают дамы средних лет. От пятидесяти и старше.

– Думаешь, я справлюсь? – выдохнула я.

Эдди несколько секунд вглядывалась в его лицо:

– Да, – без раздумий ответил он. – Хотя мое мнение не так уж важно. Главное, чтобы в своих силах не сомневалась ты.

– Какое разочарование.

Очень подходящий момент для вдохновляющих речей. Тем не менее мне полегчало. Стараниями Люка теперь я чувствовала себя лучше.

– Еще бы.

– Тебе только на конференциях выступать, – саркастически заметила я.

Она взглянула на дымящуюся в пальцах сигару:

– Всезнайка. – Люк щелкнул меня по носу. – Раз ты уже язвишь, похоже, страх прошел?

– Это напрочь лишает курение всякого романтизма.

– Да. – Я снова прижалась к нему, понимая, что могла бы стоять так вечно. Мне хотелось всегда быть с Люком. – Спасибо.

– К сожалению, – согласился Фалько. – Но, впрочем, всегда можно вообразить подходящую женщину.

В зону участников вошел координатор соревнований – предупредить, что до начала осталось десять минут.

– А вы каких женщин воображаете?

– Сладкая моя. – Люк поцеловал меня в лоб. – Я тобой горжусь.

– У меня скудная фантазия, – он сделал постное лицо. – Просто я слишком часто вижу, как скручивают сигары – не на бедре, а на самом деле.

– Я ведь даже еще не участвовала в скачках, – возразила я, уткнувшись ему в грудь.

После этого Фалько отпил глоток и повернулся к Баярду. Пришло время, решил он, действовать на этом фронте. И подобраться к жертве поближе.

Люк отстранился и посмотрел на меня.

– Я восхищаюсь тем, что вы делали в Испании.

– Для меня это не главное. Даже если ты сейчас развернешься и уйдешь отсюда, я по-прежнему буду тобой гордиться.

– Спасибо.

– В самом деле?

– Как же вы решили отправиться туда?

– Да.

Баярд воспринял вопрос с напускным безразличием. Держа бокал в руке, облокотился о стойку – в изяществе каждого его движения сквозила надменность. Стало известно, сказал он немного помолчав, что на стороне Франко воюют итальянские и германские пилоты-наемники. Чтобы помочь законному правительству, Баярд решил набрать летчиков, которые сражались бы за республиканцев. Французские власти не могли сделать это официальным путем – а он мог. Пользуясь хорошими отношениями с министром авиации в кабинете Блюма, привел в действие кое-какие связи, раздобыл денег и создал эскадрилью добровольцев: в ней были французы, англичане, один русский и один немец.

Люк снова поцеловал меня в лоб. И было в этих его поцелуях что-то очень интимное. А еще мне казалось, что я парю.

– Кое-кто был убежденным антифашистом, других привлекли деньги… Ну и организовано все было неплохо.

Подняв пальцем мой подбородок, он заставил посмотреть прямо на него.

Фалько слушал, не шевелясь, чуть приоткрыв рот. Не слушал, а внимал. На лице застыл едва ли не религиозный восторг.

– Ну что, уходим?

– А правда, что вас сбивали?

Заманчивое предложение.

– Да, однажды. Мы нарвались на фашистский истребитель, который обстрелял нас, вывел из строя наш «виккерс», так что пришлось идти на вынужденную посадку в Гредос. Сели довольно жестко.

Но мне хотелось принять участие в соревнованиях. И победить.

– Боже милостивый.

– Нет.

– Лео был ранен, – сказала Эдди.

– Вот это моя девочка.

Баярд жестом стоика показал, что это безделица, не стоящая упоминания.

Люк улыбнулся так широко, что в уголках его больших карих глаз собрались морщинки. А после он меня поцеловал.

– Пустяк. Отделался ушибом колена. А вот наш стрелок, итальянец Джакопини, погиб.

Прямо как в каком-нибудь боевике, когда герой и героиня целуются перед самой битвой, а после начинают драться с пришельцами или монстрами-мутантами. И теперь я поняла, какой силой обладает такой поцелуй.

– Соболезную, – сказал Фалько.

Люк

– Что поделать – издержки профессии. Местные крестьяне проявили себя с наилучшей стороны… Помогли нам, чем могли, хотя у самих ничего не было. Бедняки… – Он взглянул на Фалько. – Испанцы – удивительный народ, правда?

Когда координатор вызвал на площадку участников состязания, я скрепя сердце выпустил Эмми из своих объятий. Хотелось, чтобы нашим с ней моментам подобной близости не было конца.

– Чистая правда, – ответил тот, посасывая сигару.

– Вы бы видели, как они вели себя, когда хоронили Джакопини: люди подымали кулаки, женщины плакали… Трогательно было.

– Спасибо. – Эмми подхватила со столика свою ковбойскую шляпу и направилась к выходу для участников. Черт, ее задница в джинсах смотрелась отлично! Я наблюдал за Эмми до тех пор, пока ее красная рубашка не пропала из виду, а когда все же отвернулся от выхода, поймал на себе пристальный взгляд Тедди. Я не смог определить выражение ее лица, но, похоже, она все-таки на меня не злилась. Напротив, смотрела с надеждой.

– Еще бы, – заметил Кюссен, должным образом затуманившись.

Признаться, я напрочь забыл, что Тедди стояла неподалеку от нас и видела, какие отношения связывают нас с Эмми. Отношения, о существовании которых никто другой даже не подозревал.

– Вы с Эдди познакомились в Испании? – осведомился Фалько.

– Что? – спросил я Тедди.

– Она там делала фотографии для «Лайфа». А встретились мы в Альбасете, где была наша авиабаза, на ужине в отеле «Регина». Эдди тогда только что вернулась с фронта под Гвадаррамой.

Она слегка тряхнула головой, как будто пытаясь сбросить с себя оцепенение.

– В самом деле? – Фалько взглянул на женщину: – И как же там было?

– Ты в нее влюблен, – пробормотала Тедди.

– Тяжко и холодно, – легко ответила она.

– Да. – Я не видел причин ей лгать.

– Эдди сделала о нас репортаж и потом уже далеко не отходила, – пояснил Баярд. – Уезжала, возвращалась, а вскоре совсем осталась с нами. Мы много с ней спорили о войне и о политике, о новом обществе – каждый понимал это по-своему.

Если уж Тедди не вмазала мне в тот день, когда заявилась с вопросами в мой кабинет, то вряд ли тронет меня сейчас.

Фалько продолжал смотреть на Эдди:

– Она знает?

– Вы тоже решили летать?

– Пока нет.

Она покачала головой:

– Ты должен ей сказать.

– Нет. Фотографировала летчиков. Потом поездила по фронтам… Мы виделись под Мадридом, в Валенсии или на авиабазе.

– Обязательно.

– Она жила собственной жизнью, – сказал Баярд. – И продолжает.

– Она тоже тебя любит.

Эдди открыла изящную сумку из мягкой коричневой кожи, достала оттуда папку и положила на стойку, рядом с бокалом Фалько. На «моментальной» фотографии с зубчатыми краями стояли перед самолетом семеро мужчин и среди них она, в брюках, куртке и кепке. Остальные тоже были частью в гражданской одежде, частью в пилотском обмундировании. Возвышаясь надо всеми, Баярд с сигаретой во рту смотрел в объектив насмешливо и беззаботно. Руки он сунул в карманы, на борту серебристой пилотки виднелись эмблема республиканской авиации и две подполковничьи звездочки.

Мысль об этом пугала – и в то же время заставляла чувствовать себя счастливейшим человеком на свете. На самом деле я мало что знал о любви, но не сомневался, что хочу быть рядом с Эмми во всех смыслах. Кружиться с ней в медленном танце посреди кухни, выпивать ночами в баре, кататься верхом по горным тропам, со всей страстью заниматься сексом, дремать днем и мчаться по шоссе в машине с опущенными окнами.

– Крайний слева – Джакопини, – Эдди показала на кудрявого, широко улыбающегося юношу. – И еще двоих из тех, кто стоит здесь, уже нет на свете.

Все это я хотел переживать рядом с ней.

– Да. Вот это Уборевич, его сбили над Теруэлем. А это Муссинак: его – в боях за Мадрид.

– Откуда ты знаешь?

Эдди, зажав в зубах сигару и щурясь от дыма, убрала фотографию в сумку и сказала скупо:

– Она попросила тебя позвать. – Тедди пожала плечами. – Эмми никогда ни о чем не просит. Она просто опускает голову и начинает мысленно копаться в собственном мозгу. Только так Эмми всегда справляется с трудностями… Сегодня ей понадобился ты.

– Отважные люди были.

– Собираетесь вернуться в Испанию? – спросил Фалько. – За новым репортажем?

24

– Может быть… – Она неопределенно пожала плечами. – Сейчас я работаю вместе с Лео над его проектами… И, как вы могли видеть на выставке, продолжаю свое дело. Да, живу собственной жизнью.

Люк

– А вы всегда симпатизировали левым? Еще до того, как познакомились с ними?

Мы с Тедди вернулись на трибуны, где сидела группа поддержки Эмми. Вообще-то изначально я ушел за пивом для всех и, когда Тедди нашла меня, как раз стоял в очереди. Но вот я снова здесь и с пустыми руками. Может, не заметят?

Эдди пососала сигару и медленно выпустила облачко дыма.

– А где наше пиво, приятель? – поинтересовался Уэст.

– Я, видите ли, жила и не особенно задумывалась над некоторыми вопросами… Лео показал мне то, чего я раньше не замечала.

«Проклятье».

– Так и было, – улыбнулся Баярд. – Мы стали говорить о Достоевском, о Фолкнере…

– В очереди было чертовски много народу. – В самом деле полно. Только я не слишком долго в ней стоял.

– И о Сервантесе. Он заставил меня прочесть «Дон Кихота».

– И что? – уточнил Уэст.

– Который привел ее в восторг. Хитроумный идальго стал ее любимым персонажем.

– Ты мне не настолько нравишься, – усмехнулся я.

– Не просто персонажем. Лео чем-то похож на этого странствующего рыцаря, это меня и привлекло. Вот только он вовсе не печального образа… Веселый, постоянно шутил, умел заражать всех своих подчиненных каким-то юношеским энтузиазмом. И мне очень нравилось, какой компанейский дух царил у него в эскадрилье… Братство по оружию, общность людей, спаянных одним делом.

Уэст в ответ показал средний палец.

Баярд кивал в такт ее словам, соглашаясь или, по крайней мере, не возражая. Так учитель музыки слушает любимую ученицу, чистенько исполняющую трудный пассаж.

Пока меня не было, пришли Камилла с Райли. Вместе с ними появился и жених Камиллы. Я никак не мог запомнить его имя, так что просто старался всеми силами избегать ситуаций, в которых пришлось бы к нему обращаться.

– Она была, с позволения сказать, неотшлифованным алмазом. Редкостно красивая, избалованная барышня из консервативной семьи… мятежница, модель, муза многих художников… Искала достойное себя дело, за которое стала бы сражаться. И нашла его в Испании.

Густ приберег мне место рядом с собой. Когда я сел, Амос, расположившийся с другой стороны, похлопал меня по плечу.

– Но вы ведь не коммунистка? Или я ошибаюсь?

– Спасибо, что пришел, Люк. Эмми наверняка рада, что ты здесь.

К чему это он? Неужели что-то знает?

Синева глаз вновь оледенела:

– Э-э… да, – пробормотал я. – Наверное.

– Не ошибаетесь. Всего лишь, как это называется, сочувствующая. Да и Баярд не состоит в партии.

Уф, вроде выкрутился.

– Разумеется, – засмеялся тот. – У меня нет партбилета. Я для этого слишком свободный человек. Но считаю, что Сталин – единственный, кто на самом деле помогает Республике. А спасет ее только хирургическая операция.

Амос криво усмехнулся в ответ. И мне тут же стало не по себе.

– Значит, у вас с советскими сложились добрые отношения, так надо понимать?

– Мало сказать. Великолепные отношения! – Баярд чуть помедлил, словно раскаиваясь в том, что утерял обычную сдержанность. – Которые строятся, разумеется, на взаимном уважении.

От дальнейших переживаний меня спас раздавшийся из динамиков голос диктора, который объявил, что скачки вокруг бочек вот-вот начнутся. Болельщики Эмми немедленно обратили внимание на арену. По плану, она сегодня выступала последней.

Они выпили еще. Эдди Майо очень непринужденно курила сигару, лучащийся благодушием Кюссен как мог создавал подходящую обстановку. Улучив момент, он перевел разговор на искусство и вскользь упомянул Пикассо. Фалько заявил, что ему бы хотелось посетить его мастерскую.

– Нет ничего проще, – сказала Эдди. – Он же наш друг.

– В последний раз Эмми участвовала в скачках в Мидоуларке еще перед поступлением в колледж, – произнес вдруг Амос. – С тех пор я сотни раз видел ее выступления, но состязаться за победу в родном городе… есть в этом что-то особенное.

Баярд рассмеялся:

– «Наш»? Твой прежде всего. Этот сатир давно глаз на тебя положил.

– Глупости какие.

Амос с трудом сдерживал слезы. Этот человек не боялся проявлять свои чувства, не хотел скрывать эмоции. Он постоянно говорил сыновьям, что любит их, со всеми обнимался и даже позволял Райли красить ему ногти, – но еще никогда я не видел его настолько взволнованным.

– Это не глупости. – Баярд подмигнул Фалько. – Наш Пабло обожает женщин, а Эдди – первоклассный экземпляр.

– Как грубо.

На площадке появилась первая наездница, потом вторая. Обе показали результат примерно шестнадцать секунд. Во время тренировок в «Ребел блю» лучшим результатом Эмми стало шестнадцать и пять десятых, так что пока соперницы были равны ей по силе.

– Он всегда с тобой кокетничает. Надежды не теряет. И это при том, что мы отлично знаем его нынешнюю жену Мари-Терезу.

– И нынешнюю любовницу Дору, – добавила Эдди.

Следующие двое участниц опрокинули бочку, поэтому к показанному времени добавили пятисекундный штраф.

Кюссен воспользовался случаем. Сперва с задумчивым видом облокотился о стойку, подперев ладонью изуродованную рубцами челюсть, а потом, словно в озарении, воскликнул:

– А давайте прямо сейчас нагрянем к нему! Позвоню, узнаю, есть ли у него что-нибудь подходящее на продажу.

Выступающие быстро сменяли друг друга, приближался выход Эмми. Вот уже на старт вышла предпоследняя наездница и, услышав выстрел, помчалась вправо. Ее лошадь неслась вперед, взбивая копытами землю. И пусть всадница выглядела неуверенно – и даже врезалась в бочку, – она показала лучший результат: пятнадцать секунд и семь десятых. А поскольку бочка устояла, штрафного времени ей не добавили.

– Прекрасная мысль, – поддержал его Фалько.

– Лучше завтра днем, – предложила Эдди.

– И последняя, но, безусловно, не менее важная участница… – начал объявлять диктор, и на арене замелькала красная рубашка Эмми. Они с Мэйпл направились к линии старта, а я непроизвольно начал постукивать ногой по полу. – Четырехкратная чемпионка, рекордсменка, впервые за девять лет участвующая в соревнованиях в своем родном городе, Клементина Райдер-р-р. – Диктор растянул последнюю букву фамилии, и все болельщики Эмми вскочили на ноги и радостно завопили. Многие зрители на трибунах тоже встали.

Но Баярд покачал головой:

– Я не смогу. У меня важная встреча с Андре Жидом и Мориаком.

Жители Мидоуларка приветствовали свою любимицу.

– Отправимся без тебя. Мы с Гупси проводим нашего гостя, – Эдди повернулась к Фалько: – Вы не против?

Эмми в джинсах, красной рубашке на пуговицах и в коричневой ковбойской шляпе выглядела просто потрясающе. Застыв возле линии старта, она гладила Мэйпл по шее. Обе выглядели спокойными.

– Я – всецело за.

– Потом поужинаем и выпьем, а ты, Лео, к нам присоединишься.

Отлично.

Баярд погрузил нос в бокал, ехидно скосив глаза на Фалько:

– Берегитесь Пикассо и Гупси… Это сочетание просто гибельно. Выжмут вас как апельсин.

Через несколько секунд раздался выстрел. Эмми сорвалась с места. И повернула налево.

– Я не допущу, – пообещала девушка.

Заказали еще по коктейлю. Дружелюбная, умело изображающая легкую растерянность улыбка Фалько скрывала острое профессиональное любопытство. Он приехал сюда ликвидировать этого человека, и чем лучше узнает его, тем лучше будет для дела. Потому что Пикассо и его картина – только половина поставленной двойной задачи. Всему свое время.

«Налево? Какого черта?»

– А почему вы уехали?

Баярд взглянул недоуменно:

Похоже, все мы подумали об одном и том же. Густ даже озвучил этот вопрос вслух.

– Вы о чем?

В скачках вокруг бочек самый эффективный способ изобразить требуемый узор в виде листа клевера – это сперва объехать правый бочонок, затем левый и напоследок центральный. Но Эмми пошла налево и обогнула первый бочонок, держась к нему практически вплотную.

– Об Испании, разумеется.

Даже со своего места я видел, насколько она сосредоточена. Грязь с арены летела во все стороны.

Баярд поглядел на свой бокал и только потом осушил его. Потом перевел глаза на Эдди и вздохнул, словно примиряясь с неизбежным.

– Ваши соотечественники – люди очень недоверчивые, – сказал он. – Испанские летчики на нас смотрели косо, потому что мы, по их мнению, слишком много зарабатывали. Потом стали чересчур часто вмешиваться в наши дела, так что я счел за благо бросить эту затею… Говорю же, я не создан подчиняться. Однако борьбу не прекратил – веду ее на свой манер.

Не снижая скорости, Эмми направилась к правой бочке, но дуга вокруг нее получилась немного шире, чем возле первой. Сейчас в плане времени практически повторялся результат предыдущей наездницы.

– Лео завершает работу над фильмом, – сказал Кюссен, всегда готовый погнать быка на пикадора.

«Моя девочка».

– Да. Будет называться «Испанские небеса». Основан, разумеется, на собственном опыте. Я во всеуслышание заявлю, что западные демократии, боясь конфликта с Гитлером и Муссолини, вот-вот бросят Республику на произвол судьбы.

Эдди стряхнула пепел с сигары.

Эмми устремилась к последней бочке. Не сбавляя скорости, не отклоняясь в сторону. Черт возьми. Ее способность контролировать каждый шаг казалась запредельной.

– «Политика невмешательства» – это подлость космического масштаба.

– Вопиющее бесстыдство! – с готовностью подхватил Кюссен.

Она объехала бочонок и, едва появилась возможность, пришпорила Мэйпл, заставляя лошадь скакать быстрее на прямом участке.

– Конечно, – веско заметил Баярд. – Не понимают, что расчищают место для другой войны, стократ ужаснее.

– Вперед, вперед, вперед! – дружно скандировали мы, и Эмми, черт возьми, летела с бешеной скоростью.

– Как бы то ни было, ты ведь никогда раньше не снимал фильмы, – сказала Эдди.

– И что? Мало ли чего я никогда не делал? Я и самолет водить не умел, а стал командовать эскадрильей. Думаешь, съемки трудней, чем воздушный бой?