Многим запомнились гневные слова, которые 30 июня 1960 года молодой премьер-министр Республики Конго бросил в лицо бельгийскому королю Бодуэну, прибывшему в Леопольдвиль на празднование провозглашения независимости. Строго глядя в глаза побледневшему монарху, руки которого непроизвольно вцепились в золоченый эфес сабли, Лумумба громко и четко говорил перед притихшим залом парламента.

— Наши раны еще слишком свежи и болезненны, чтобы мы могли изгнать из памяти то, что было нашей долей на протяжении восьмидесяти лет колониального режима. От нас требовали изнуряющего труда за ничтожную зарплату, которая не позволяла нам ни есть досыта, ни покупать одежду, ни иметь жилья, ни давать образования нашим детям. Над нами издевались, нас оскорбляли, нас били с утра до вечера за то, что мы негры... У нас отнимали землю, опираясь на право сильного. Мы узнали, что законы имеют двойное толкование — в применении к белым они милостивы, к черным — грубы и бесчеловечны... Мы узнали, что к услугам белых — чудесные дома, а для негров — жалкие обваливающиеся хижины, что чернокожий не имеет права входить ни в кино, ни в ресторан, ни в магазин, если туда ходят европейцы, что чернокожий должен путешествовать на палубе баржи, тогда как белые пользуются роскошными каютами. И кто забудет, наконец, массовые расстрелы, под пулями которых погибло столько наших братьев, или тюремные застенки, куда загоняли тех, кто не желал подчиниться режиму несправедливости, угнетения и эксплуатации? Мы глубоко страдали от всего этого, но теперь мы, законно избранные народом руководители, говорим вам: отныне со всем этим покончено!..

Разразился грандиозный скандал. Король демонстративно покинул торжественное заседание. Задуманная колонизаторами лицемерная церемония дарования независимости народу Конго была сорвана. Конголезцев это ни чуточки не расстроило — ведь они сами, своими руками, кровью своей завоевали свободу, и эта церемония их только тяготила. Весь город пел и танцевал. Лишь в резиденциях колониалистов царила мрачная тишина.

То что произошло в этот день, было равносильно объявлению войны: колонизаторы поняли, что премьер-министр Конго не примирится с ролью послушной марионетки и поведет народ дальше — к завоеванию полной независимости, в том числе и экономической. И уже через несколько недель в стране разразились грозные события: воспользовавшись солдатскими беспорядками, спровоцированными бельгийскими офицерами, колонизаторы начали перебрасывать сюда войска. Премьер-министр Лумумба обратился за помощью к ООН, но прибывшие в Конго вооруженные силы Хаммаршельда, по сути дела, встали на сторону врагов законного правительства. Обстановка до крайности обострилась...

И вот передо мной уже ставший легендарным, отражающий все атаки врагов республики премьер-министр Патрис Лумумба, о котором все мы так много читали и слышали в эти неспокойные дни. Узнав о том, что мы из Москвы, Лумумба тепло приветствовал нас и пригласил завтра же зайти к нему. Здесь же мы познакомились с вице-премьером Гизенгой — невысоким, хладнокровным и рассудительным человеком — и веселым М’Поло, министром по делам молодежи и спорта.

Рядом со мной за столом сидел делегат Гвинеи — молодой, энергичный дипломат Диалло, одетый в длинное белоснежное одеяние с мусульманской шапочкой на голове. Перед нами были посол одной из западных держав с рассеянной улыбкой на лице и затянутый в смокинг круглолицый, улыбающийся министр иностранных дел Бомбоко. Он играл роль радушного хозяина, который глубоко опечален тем, что по причинам, от него не зависящим, гости не могут получить того удовольствия, на которое они могли бы рассчитывать.

Дипломат, представлявший западную державу, сначала болтал о делах печати, а потом вдруг заговорил, косясь на своего соседа, о том, что он не любит неоправданных арестов, которые у чего, как у цивилизованного человека, вызывают глубокое отвращение.

— В принципе вы правы, — вдруг откликается сидящий рядом со мной посланец Гвинеи. — Но еще ни один из корреспондентов западных газет, которые так много пишут о неоправданных арестах в Конго, не смог привести ни одного конкретного примера. Не кажется ли вам, ваше превосходительство, что в действительности в Леопольдвиле следовало бы произвести несколько оправданных арестов? Патрис Лумумба слишком великодушен![5]

Дипломат западной державы мрачнеет и умолкает. Тем временем премьер-министр встает и берет слово. Он выступает страстно, как прирожденный оратор. Лумумба говорит о необратимости охватившего сейчас всю Африку движения за свободу и единство, о том, что с колониальной системой будет покончено раз и навсегда. Он призывает представителей западных держав проявить трезвое понимание реальности и приступить к сотрудничеству с Республикой Конго как с независимым партнером.

— Мы протягиваем руку всем, кто хочет такого сотрудничества, — говорит он, — американцам и русским, французам и англичанам и даже бельгийцам, если они готовы прекратить свою интервенцию.

Гости из стран Запада вежливо улыбаются, но по их лицам видно, что они далеки от согласия с премьер-министром. Диалло шепчет мне на ухо:

— От них ничего хорошего ждать не приходится. И попомните мое слово, — Патрис зря церемонится с их агентами.

Снова звучит музыка. Бесшумно скользящие между столами официанты разносят мороженое на блюдах с ледяными плитами, пылающими в синем огне горящего рома. Может показаться, что все идет тихо и мирно, — хозяева улыбаются гостям, послы ведут светский разговор. И только необычное движение военных связных, которые то и дело подходят к банкетному столу, чтобы доложить о чем-то своему руководству, вносит в эту светскую атмосферу необычную ноту. В эти часы, как мы узнаем потом, идет переброска войск к границам Катанги, где назревает военное столкновение. Мы не знаем пока и того, что чья-то рука организует эти переброски так, чтобы отправить на юг верные Лумумбе войска и оставить в Леопольдвиле тех, кто под руководством находящихся в подполье бельгийских офицеров смогут свергнуть законное правительство...

Наутро мы пришли в резиденцию премьер-министра — небольшой дом на берегу реки Конго, по которой плыли зеленые островки плавучих речных гиацинтов. За утопающей в цветах оградой звучали веселые детские голоса: по перилам с крылечка скатывались чернявые курчавые ребятишки — дети премьера; они с любопытством и гордостью глядели на застывших словно изваяния часовых в касках с автоматами — все еще не могли привыкнуть, что их папу охраняют такие важные люди.

В небольшой гостиной толклись десятки людей, добивавшихся приема у премьера. Чувствовалось, что они здесь находятся уже давно. Тщетно уговаривал их усталый секретарь пойти к министрам, которые могли бы решить интересующие их вопросы, — все хотели встретиться только с Лумумбой: и торговец, которому надо получить патент на торговлю, и чиновник, хлопотавший о переводе в другой город, и учитель, добивавшийся повышения оклада. Чувствовалось, что государственный аппарат молодого государства еще не сколочен так, как это следовало бы сделать, еще не хватает опыта, и уйма мелких забот отвлекает премьера от больших государственных дел.

Нас провели к Лумумбе через черный ход, у которого, кстати сказать, тоже стояла толпа людей, добивавшихся приема вне очереди. Премьер-министр, увидев гостей, кое-как выпроводил из кабинета большую группу своих сотрудников, обступивших его стол, заваленный бумагами и книгами, сел рядом с нами на старенький диван, и мы начали беседу. Правда, и теперь беседа часто нарушалась частыми телефонными звонками — премьеру звонили все, и звонили по любому поводу, он должен был ежеминутно рассматривать и решать немыслимое количество самых различных дел.

Пока Лумумба разговаривал по телефону, мы рассмотрели его скромный, по-спартански обставленный кабинет. На полке лежал под рукой автомат. Здесь же стояла переносная радиостанция. С тех пор как были раскрыты один за другим два заговора убийц, премьер был вынужден предпринять некоторые меры предосторожности.

Лицо у премьера выглядит очень усталым, но глаза его по-прежнему горят неукротимой силой; он совсем не спал в эту ночь, а сегодня в конце дня ему предстоит лететь в Стэнливиль — он хочет сам встретить прибывающие туда советские самолеты с продовольствием, которое правительство Советского Союза посылает в дар народу Конго. Одновременно Лумумба направляет двух членов правительства в порт Матади, чтобы принять доставленные туда пароходом советские грузовики.

— Эта помощь — драгоценное свидетельство дружественных чувств вашего народа к нам, — взволнованно говорит премьер-министр. — Я очень прошу передать советским людям, что мы никогда не забудем о том, что они для нас сделали в эти трудные дни...

Лумумба с огромной заинтересованностью расспрашивает о результатах наших бесед с министром просвещения. Он является горячим сторонником развития культурных связей республики со всеми странами, в том числе и с Советским Союзом. С болью и гневом говорит премьер о том, до какой степени отсталости довели его народ колонизаторы. Они заработали миллиарды, беззастенчиво эксплуатируя колоссальные богатства этой страны, недра которой изобилуют ураном, золотом, алмазами, медью, углем. А что они дали ей? За время их господства население страны сократилось почти вдвое. Народ гибнет от голода и болезней. Люди неграмотны и нищи. Сейчас надо начинать строительство государства заново. Нужна огромная помощь. Кто ее предоставит? Правительство республики ожидало многого от ООН, когда простодушно попросило эту организацию прислать сюда международные войска, чтобы изгнать колонизаторов и помочь навести порядок в стране. Но похоже на то, что, пригласив их, конголезцы попали из огня в полымя. Хаммаршельд ведет себя не лучше, чем король Бодуэн...

Премьер-министр горько усмехается. Его нервные тонкие пальцы вздрагивают — он глубоко взволнован тем, что происходит. Войска ООН ничего не предпринимают против колонизаторов. Не успевает правительство раскрыть один заговор, как затевается другой.

— Сейчас империалисты делают все, чтобы сорвать выполнение решения Совета Безопасности о выводе бельгийских войск из Конго, — говорит Лумумба. — Может быть, мы, африканцы, все еще слишком наивные люди, но мы искренне верили в Устав ООН и надеялись, что все те, кто его подписали, будут его соблюдать. Именно поэтому мы попросили эту организацию нам помочь. А что получилось из этого?..

Лумумба горько усмехнулся и развел руками. И вдруг в его глазах мелькнула грозная искра.

— Ничего!.. Может быть, это дорого, даже очень дорого нам обойдется, но Африка воспримет урок. Она научится на нем... Африка поймет, где наши друзья, а где враги и как надо отличать друзей от врагов...

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент дверь с треском распахнулась, и в комнату быстрым шагом вошла группа военных. Они что-то возбужденно говорили на своем языке.

Премьер-министр встал и спокойно сказал мне по-французски:

— Простите, но сейчас произошло важное событие — на аэродроме высадилась группа переодетых бельгийских офицеров. Представители ООН отобрали у нас контроль над аэродромами под предлогом необходимости предотвратить гражданскую войну. Нам было сказано, что это «нейтрализация». Теперь вы видите, что значит это слово. Сейчас мы поедем ловить бельгийских негодяев...

Лумумба еще раз попросил нас передать самый искренний привет и благодарность Советскому правительству за помощь, тепло распрощался, быстрым шагом вышел на улицу, сел в «джип», наполненный солдатами, и умчался к аэродрому.

Больше мне не удалось поговорить с ним — я спешил в Эфиопию и не мог больше задерживаться в Конго. О дальнейшем развитии событий в Леопольдвиле пришлось следить уже по сообщениям, публиковавшимся на страницах газет Аддис-Абебы. А эти сообщения говорили о том, что в Конго уже был приведен в действие давно готовившийся заговор колонизаторов, — Лумумба был схвачен, выдан на расправу наемнику бельгийских капиталистов Чомбе и мученически погиб.

Сообщения, поступавшие из Конго в сентябре 1960 года, еще живы в памяти у читателей, и сейчас вряд ли необходимо вновь подробно рассказывать о них. Я напомню здесь лишь некоторые детали, которые сильнее всяких рассуждений говорят о том, кто несет прямую ответственность за все те трагические события, которые произошли в Конго. Вот эти детали, я излагаю их предельно кратко, буквально телеграфным языком...

5 сентября, 20 часов 30 минут. По радио внезапно объявляют, что премьер-министр Лумумба смещен.

5 сентября, 21 час. Лумумба отвечает по радио: «Правительство, избранное нацией демократическим путем и получившее единодушное одобрение парламента, не может быть смещено без санкции парламента. Правительство остается у власти и продолжает свою миссию. Народ Конго! Будь наготове! Враги отечества, коллаборационисты колонизаторов сейчас демаскируют себя».

6 сентября. Лидеры партий, образующих правительственную коалицию, подтверждают в выступлениях по радио свою поддержку правительства Лумумбы. Подавляющее большинство членов правительства солидарно с премьер-министром. Но в эту минуту на помощь противникам правительства Лумумбы приходят вооруженные силы ООН: они захватывают радиостанцию и закрывают туда доступ членам правительства, а ведь радио играет в политической жизни Африки решающую роль: народ неграмотен, и вся пропаганда идет по радио. Дважды Лумумба пытается пройти на радиостанцию, и дважды солдаты ООН встречают его штыками. В то же время войска ООН, захватившие аэродромы Леопольдвиля, не допускают посадки самолета, на борту которого в столицу спешит главнокомандующий вооруженными силами республики. «Запрещаем вам приземляться. Если попытаетесь сесть — будем стрелять», — радируют ему.

7 сентября. После долгих и страстных дебатов палата депутатов большинством в три четверти голосов аннулирует решение об отстранении Лумумбы от власти. У выхода из парламента народ бурно приветствует Лумумбу криками «Ухуру!», что значит — свобода!

8 сентября. Сенат подавляющим большинством голосов подтверждает решение палаты депутатов. Премьер-министр, облеченный полным доверием обеих палат, оглашает на пресс-конференции меморандум о действиях представителей ООН против законного правительства республики, грубо нарушающих резолюцию Совета Безопасности от 9 августа, в которой было сказано, что «войска ООН в Конго не будут участвовать ни в каком внутреннем конфликте». В действительности же войска ООН захватили национальное радио и все аэродромы, разгрузили самолеты, с помощью которых правительство в интересах безопасности хотело направить оружие и боеприпасы во внутренние районы страны, воспрепятствовали возвращению в Леопольдвиль главнокомандующего вооруженными силами Конго.

Лумумба заявил: «По соседству с нами по радио Браззавиля против нас ведется систематическая кампания. Империалисты хотят повлиять на наш народ, повернуть его против правительства. Миссия ООН информирована обо всем этом, но вместо того, чтобы оказать нам помощь, отняла у нас наше собственное радио, лишила нас возможности информировать население о подлинных событиях. Почему войска ООН не оккупировали радиостанцию Чомбе в Элизабетвиле?.. ООН знает, что из Браззавиля на самолетах переправляются оружие и боеприпасы повстанцам в Катанге и в Касаи. Они не препятствуют этому, а нам запретили пользоваться нашими аэродромами. У наших солдат в Касаи в связи с этим нет продовольствия, боеприпасов, ибо у нас нет возможности снабжать их. Разве все это не участие в заговоре колонизаторов? Мы уверены, что существует план — лишить нас суверенности, поставить нас под опеку ООН...»

9 сентября. Войска ООН продолжают держать под своим контролем национальное радио и аэродром. Миссия ООН игнорирует правительство, связываясь через его голову с провинциальными властями.

10 сентября. Правительство направляет в Совет Безопасности протест против незаконных действий миссии Хаммаршельда. Лумумба говорит: «Что бы стало с генеральным секретарем ООН, если бы он попытался блокировать в Нью-Йорке передачи американского радио или во Франции — передачи парижского радио? Мы тоже суверенная страна, как и эти два государства. Почему миссия ООН не вмешивается и не блокирует радио Элизабетвиля, которое днем и ночью ведет от имени и в интересах бельгийцев пропаганду против законного центрального правительства?»

11 сентября. Войска ООН начинают разоружать конголезские воинские части, верные правительству. Лумумба снова пытается проникнуть на радиостанцию, чтобы выступить перед народом, но вооруженные силы ООН снова преграждают ему путь. Парламент и сенат направляют новый протест в Организацию Объединенных Наций.

12 сентября. В ход пущена новая карта: произведен военный переворот и объявлено, что власть передается «Студенческой коллегии». Группе солдат отдан приказ арестовать Лумумбу. Но Лумумбе удается раскрыть глаза солдатам, и они заявляют: «Нет, мы лучше арестуем прокурора, который подписал ордер на арест премьера». В конце концов противникам премьер-министра все же удается взять его в плен и заточить в военный лагерь «Леопольд», но неукротимый Лумумба и там ухитряется собрать солдат на митинг и убедить их в своей правоте. Войска бурно приветствуют его, и он с триумфом выходит на свободу под охраной верных ему солдат. Он проезжает по улицам города с криками: «Победа! Победа! Долой колониалистов!..»

13 сентября. Обе палаты парламента принимают закон о предоставлении законному правительству Лумумбы чрезвычайных полномочий...

Казалось бы, положение в стране совершенно ясно: законно избранное правительство облечено полным доверием парламента; оно успешно противостоит всем заговорам; войска ООН, призванные правительством Лумумбы на помощь, должны выполнить свой долг, обуздать подрывные силы и заставить, наконец, колонизаторов убраться восвояси. Но вместо всего этого солдаты ООН, выполняя приказ Хаммаршельда, продолжают блокировать правительство, предоставляя полную свободу действий его врагам. Парламент разогнан. Против резиденции Лумумбы поставлены броневики — премьер-министра не выпускают на улицу. Верные правительству воинские части разоружены. Помещения министерств захвачены противниками Лумумбы, а министры арестованы. Управление страной парализовано. Конго начинают растаскивать по кусочкам — что ни день, появляется какая-нибудь новая «независимая» республика...

Запертый в своем доме Патрис Лумумба имеет время для горестных размышлений. Он не может не отдавать себе отчета в своих ошибках, которые допустил по неопытности либо по благородству своей души: не надо было звать в Конго войска ООН; не надо было проявлять милосердия к заговорщикам, когда были разоблачены их планы; не надо было доверять тем сотрудникам, связи которых с бельгийской разведкой были известны и ранее; не надо было медлить с ответными мерами, когда враги в открытую перешли в атаку на правительство. Лумумба думал, что голосование парламента будет законом для всех, но вот обе палаты выразили ему доверие и даже облекли его чрезвычайными полномочиями, а реальная власть захвачена людьми, игнорирующими эти решения. Что им парламент? И даже господа из ООН, которые так любили говорить о демократии и законности, теперь уже не вспоминают о них. Они самым усердным образом помогают противникам правительства довести до конца их черное дело.

И все-таки еще не все потеряно. Лумумба знает, что народ не подчинился тем, кто блокировал премьер-министра. Власть его врагов, да и то непрочная, пока ограничивается пределами Леопольдвиля. На большей части территории Конго сохраняется полный порядок — у руководства остаются люди, преданные правительству. Вот если бы удалось добраться до Стэнливиля! Там можно было бы основать временную столицу и потом, опираясь на народ, вышвырнуть захватчиков из страны... Так созревает смелый план тайного отъезда из Леопольдвиля.

Патрис Лумумба с женой, его заместитель Гизенга и группа министров покинули Леопольдвиль в глухую грозовую ночь 27 ноября 1960 года, когда проливной тропический ливень разогнал стражу, дежурившую круглые сутки у ворот резиденции премьер-министра. Увы, несколько дней спустя, Лумумба, с женой и часть его спутников были схвачены в провинции Касаи опять-таки только из-за того, что находившиеся там войска ООН отказались защищать законное правительство республики от его противников.

Избитый до полусмерти, связанный по рукам и ногам, Патрис Лумумба был доставлен на самолете в Леопольдвиль второго декабря в семнадцать часов сорок пять минут. Господин Хаммаршельд с поразительным безразличием доложил об этом Совету Безопасности, живописуя детали, но всячески остерегаясь излагать свое мнение о том, что произошло:

— Когда он (Лумумба) вышел из самолета на аэродроме Нджили, то, по сообщениям наблюдателей (!) Организации Объединенных Наций, на нем не было очков, и он был одет в грязную рубаху; его волосы были растрепаны; на щеке был кровоподтек, и руки были связаны за спиной. Его группу втолкнули ударами приклада в грузовик и увезли. Он был помещен на ночь в лагерь «Бинза». На следующее утро, третьего декабря, он был доставлен под сильным конвоем бронированных автомашин и хорошо вооруженных конголезских солдат в Тисвиль. Его отъезд (!) видели сотрудники международной прессы, которые сообщают, что г‑н Лумумба с трудом дошел до грузовика. Он был в растерзанном виде, и на лице его были следы побоев. Войска Организации Объединенных Наций в Тисвиле сообщили, что г‑н Лумумба находится под арестом в лагере «Гарди». По сведениям, он страдает от серьезных ранений, которые он получил до своего прибытия. Его голова была обрита, и руки оставались связанными. Его держат в подвале в условиях, которые называют (!) нечеловеческими в смысле санитарии и гигиены...

Почему Лумумба был отвезен именно в Тисвиль? Да потому, что именно там размещались самые недисциплинированные, разложившиеся воинские части, командиры которых были готовы на все, в том числе и на самосуд над кем угодно, если за это хорошо заплатят. Хаммаршельда все это не тревожило. Он думал о другом: надо было обеспечить себе алиби, чтобы потом не сказали, что генеральный секретарь ООН непосредственно причастен к такой грязной расправе. И вместо того чтобы немедленно освободить главу законного правительства, призвавшего на помощь войска Объединенных Наций, и добиться наказания тех, кто совершил такое страшное насилие над премьер-министром республики, Хаммаршельд третьего декабря пишет противникам Лумумбы витиеватое письмо, из каждой строки которого сочится отвратительное лицемерие:

«Доверяя вашей мудрости и чувству справедливости, я уверен в том, что вы разделяете мою точку зрения о крайней необходимости для молодой республики твердо следовать тем общим принципам, которыми она желает руководствоваться в своей жизни и под которыми она поставила свою подпись, став членом Организации Объединенных Наций. Поэтому я полагаю, что вы проявите свое решительное влияние и достигнете того, что в дальнейшем ходе событий будет соблюдаться законное судебное разбирательство и учитываться особые обстоятельства, которые, по мнению значительной части международной общественности, определяют положение г‑на Лумумбы. Говоря это, я, конечно, ни в коем случае не хочу (!) выразить свое мнение относительно каких-либо внутренних проблем в Конго или повлиять как-либо на то, каким образом эти проблемы должны быть разрешены...»

Это унизительное для генерального секретаря ООН письмо осталось без ответа, хотя он просил об очень немногом: создать хотя бы видимость судебного разбирательства, чтобы сделать «более приличной» расправу с премьер-министром. Хаммаршельд струхнул: чего доброго, закулисные организаторы этой расправы могут подумать, что он заступается за Лумумбу! И через день он пишет новое письмо, которое звучит как извинение:

«Как я подчеркнул в своем предыдущем письме, мне явно не подобает (!) стараться повлиять так или иначе на разрешение какой-либо внутренней политической проблемы в Республике Конго... Я уверен, что вы уже тщательно взвесили все обстоятельства... Я уверен, что вы сами желаете и намерены соблюсти эти надлежащие процессуальные гарантии, которые, как вы знаете, должны применяться на каждой стадии полицейских или судебных административных мер, включая арест и заключение под стражу... Я имею в виду, в частности, необходимость и законность ордера на арест, требование сообщения арестованному не позже чем через 24 часа причины его ареста и подробного формального обвинения...»

Все эти подсказки умудренного опытом юриста были отвергнуты.

Хаммаршельд молча проглотил пилюлю.

Казалось, Патрис Лумумба был окончательно убран с политической сцены. Но он сумел еще раз сотворить полное чудо: в первой половине января 1961 года он ухитрился найти путь к очерствевшим сердцам своих тюремщиков. Солдаты Тисвиля взбунтовались, освободили премьер-министра и арестовали своих офицеров. Понадобились чрезвычайные меры для того, чтобы подавить это неожиданное восстание и снова водворить Лумумбу в застенок. Но эхо событий в Тисвиле уже потрясло Конго. Народ повсюду требовал возвращения законному правительству всей полноты власти, ареста и наказания мятежников.

В этот критический момент и был приведен в действие давно задуманный дьявольский план: убить Лумумбу и его соратников. Еще 13 августа министр внутренних дел отделившейся от Конго провинции Катанга Мунонго подписал циркуляр, адресованный всем начальникам жандармерий, в котором было сказано, что если Лумумба появится в пределах этой провинции, то «он должен исчезнуть». Заговорщики решили, что теперь пришло время осуществить сей замысел. Всесильная компания «Юнион миньер», этот фактический хозяин Катанги, не остановилась перед крупными затратами ради такой цели. 20 января 1961 года французская газета «Пари пресс» опубликовала следующее сообщение, напечатанное жирным шрифтом на видном месте:

«Вот цена, которую Чомбе уплатил за выдачу бывшего конголезского премьера, — Лумумба стоит 50 миллионов.

Элизабетвиль, 19 января. Пятьдесят миллионов старых франков — такова сумма, которую Моис Чомбе уплатил за то, чтобы ему был выдан Патрис Лумумба... Этими пятьюдесятью миллионами расплатятся с солдатами военного лагеря в Тисвиле. Недовольные солдаты чуть было не освободили Лумумбу несколько дней тому назад...»

Так проданный за 50 миллионов старых франков премьер-министр законного правительства Республики Конго вместе со своими соратниками М’Поло и Окито был послан на смерть в Элизабетвиль, и там все трое были зверски убиты.

Как это произошло?



Вернемся к событиям, разыгравшимся в Тисвиле в памятный день 17 января 1961 года, — здесь и в дальнейшем я буду опираться на официальные данные, приведенные впоследствии в отчете следственной комиссии ООН.

Днем 17 января в военный лагерь в Тисвиле прибыл представитель «службы безопасности» из Леопольдвиля. Он вбежал в застенок, где находился Лумумба, и взволнованно сказал:

— Господин премьер-министр! Я счастлив уведомить вас, что в Леопольдвиле только что произошел переворот... Народ ждет... Ваше присутствие необходимо для образования нового правительства...

Пленников развязали. Лумумба, расправляя затекшие руки, переглянулся со своими соратниками. Неожиданная новость и радовала и вызывала сомнение. Лумумба не знал присланного к нему гонца. Если в Леопольдвиле действительно разыгрались такие важные события, почему не прибыла представительная делегация? А что, если это ловушка?.. В лагере Тисвиля обстановка стала складываться в пользу Лумумбы. Если бы его силой потащили отсюда в другое место, солдаты могли бы опять взбунтоваться и встать на сторону законного премьер-министра...

Как же быть? Но посланец из Леопольдвиля говорил так горячо, он так торопил Лумумбу, Окито и М’Поло, что они подавили сомнения и дали согласие на отъезд. На аэродроме в Лукала, в нескольких километрах от Тисвиля, их ждал небольшой самолет бельгийской компании «Аэробрусса». Лумумбу и его спутников встретили с почетом, усадили в самолет, и они в сопровождении посланца из Леопольдвиля поднялись в воздух. Но... к удивлению Лумумбы, самолет взял курс на запад, к океану.

— Маленькая машина, — улыбаясь, сказал спутник, — не хватит горючего долететь до Лео... В Моанде пересядем на большой самолет...

В Моанде действительно ждал четырехмоторный «дуглас‑4» компании «Аэроконго». Но едва Лумумба и его спутники поднялись на борт самолета и дверца захлопнулась, на них набросились дюжие жандармы и начали дико избивать. Пилот самолета бельгиец Бовенс повел самолет на взлет. Он взял курс не на Леопольдвиль, а на Элизабетвиль. Потом Бовенс передал управление второму пилоту и из любопытства заглянул в пассажирскую кабину, откуда доносились глухие удары и отчаянные крики. Он увидел, что три пленника лежали на полу, и жандармы топтали Лумумбу, Окито и М’Поло подкованными башмаками.

Как сказано в отчете следственной комиссии ООН, «Бовенс также уточнил, что избивали их в такой степени, что бельгийская команда заперлась в передней кабине, — так как они были полны отвращения к происходившему». Каково человеколюбие!..

И вот уже старенький «дуглас» со страшным грузом на борту — залитыми кровью, полумертвыми людьми — приближается к «столице» Катанги. Внизу чернеют пирамиды терриконов, рудоподъемные копры, безыменные заводские цехи. Над городом, построенным в старомодном стиле, высится кирпичная труба медеплавильного завода Лубумбаши.

Облако дыма, подобно траурному покрывалу, висит в пустом небе. За терриконами до самого горизонта тянется унылая саванна. Над аэродромом торчит ощетинившаяся антеннами контрольная башня. Там трое людей — двое белых и один уроженец Катанги, одетый в европейский костюм, — это сам Годфруа Мунонго, «министр внутренних дел» марионетки Чомбе, еще в августе отдавший приказ о том, чтобы Лумумба «исчез», как только окажется на подконтрольной ему территории. «На этот раз, — говорит он, — я возьму реванш». Белые советники Мунонго утвердительно кивают головами, широко улыбаясь.

Самолет идет на посадку... Раздается рев сирены, и навстречу «дугласу» бешено мчится грузовик, набитый черными и белыми жандармами. Дверца остановившегося поодаль самолета открывается. Ни мостков, ни трапа не нужно: из машины выбрасывают связанного по рукам и ногам негра высокого роста, с распухшим от побоев лицом, выдранной бородой, за ним выбрасывают двух других. И сразу же на пленников, еще не пришедших в себя после страшной расправы в самолете, снова набрасываются жандармы. Со страшным хлюпающим звуком уходят под ребра окованные сталью приклады винтовок. Слышится хряск костей. Жандармы с размаху бьют своих пленников подкованными башмаками в лицо, топчут их, снова и снова пускают в ход приклады. Текут струйки крови.

Рослые белокурые солдаты в голубых касках — шведы из войск ООН — смотрят на все это невидящими глазами, словно то, что происходит у самолета, их совершенно не касается. Наконец, жандармы, устав избивать недвижные тела, бросают их, словно кули с мукой, в грузовик, с хриплым хохотом усаживаются на них, машина трогается в путь, мимо здания аэровокзала, где красуется огромный плакат с надписью, которая сейчас звучит издевательски: «Добро пожаловать в свободную и независимую Катангу». За грузовиком мчатся еще две автомашины, набитые до отказа охраной, производящей адский шум.

И только тогда, когда шум моторов и победные крики жандармов затихают вдали, представители войск ООН начинают обретать дар речи. Один из них тут же дает интервью представителю агентства Ассошиэйтед Пресс, который весьма кстати — бывают же такие случайности! — оказался здесь.

— Это было удручающе, — говорит швед, снимая голубую каску и вытирая обильно выступивший пот. — Лумумбу и двух других вытащили из самолета и начали избивать. Жандармы — европейцы и африканцы — били их долго. Они били их дубинками, ударяли в лицо прикладами винтовок, ногами и кулаками. Потом жандармы передохнули несколько минут и снова начали их избивать... Под ударами г‑н Лумумба и двое других пленников стонали, но они не могли произнести ни слова...

Скажите на милость, сколь наблюдательными оказались воины мистера Хаммаршельда! Они подметили все детали расправы с премьер-министром Республики Конго, пригласившим их на помощь. Не догадались только об одном: о том, что их долг, — уж если не служебный, то хотя бы человеческий, — заключался в том, чтобы помешать бандитам Мунонго свершить этот страшный самосуд.

Выжили ли пленники после расправы, учиненной с ними на аэродроме? В этом есть основания сомневаться. Уже 18 января агентство Юнайтед Пресс проболталось, что «Морис М’Поло умер в результате плохого обращения с ним». Журналист Пьер де Воз написал во французском еженедельнике «Экспресс», что Лумумбу, М’Поло и Окито жандармы прирезали, едва выехав за ворота аэродрома, тут же в зарослях саванны, но что потом перепугавшийся Чомбе приказал положить их тела в холодильник и сохранять их там, пока не будет придумана версия об убийстве при попытке к бегству. Де Воз утверждал, что тела убитых сначала сохранялись в холодильнике лаборатории бельгийской горнорудной фирмы, а потом для лучшей сохранности были погружены в ванну с формалином.

Эта версия не была официально подтверждена следственной комиссией ООН, но в общем-то Пьер де Воз был недалек от истины: после того как Лумумбу, Окито и М’Поло доставили в Элизабетвиль, им осталось жить уже не считанные дни, а считанные часы... Во всяком случае, представитель Хаммаршельда в Элизабетвиле И. Берендсен, давая показания следственной комиссии Организации Объединенных Наций, со всей определенностью сказал:

— На следующий день (!) после прибытия г‑на Лумумбы в Элизабетвиль в городе прошел слух, что и он сам и его коллеги были убиты.

Что же сделало командование войск ООН, узнав об этом зловещем слухе? Да ровным счетом ничего! Оно по-прежнему сохраняло «нейтралитет»...

Телеграммы о том, что произошло на аэродроме Элизабетвиля семнадцатого января, взбудоражили весь мир. Отовсюду полетели телеграммы протеста. Потрясенная страшной вестью жена Патриса Лумумбы подала написанное дрожащей рукой прошение представителю ООН в Леопольдвиле: «Если мой муж должен быть расстрелян, я прошу, чтобы Объединенные Нации предоставили мне возможность добраться до Элизабетвиля, чтобы я смогла его повидать перед смертью». Эта просьба осталась без ответа.

Г-н Хаммаршельд в эти часы был занят другим: он думал о том, как ему обеспечить свое алиби, как умыть руки... И девятнадцатого января он сочинил новый меморандум, направив его на этот раз Чомбе. В нем речь шла все о том же. «Вы, конечно, не преминете предусмотреть, — почтительно обращался Хаммаршельд к Чомбе, — какие меры следует предпринять, чтобы к г‑ну Лумумбе и его соратникам был применен нормальный порядок в компетентном суде».

Чомбе ответил на это письмо только двенадцать дней спустя, когда Лумумбы, Окито и М’Поло уже наверняка не было в живых. Ответ был на редкость грубым: «...Я весьма удивлен тем интересом, который Организация Объединенных Наций проявляет в отношении бывшего премьер-министра... Существенно необходимо, чтобы власти бывшего Бельгийского Конго оставались единственными судьями, без всякого иностранного вмешательства, в отношении того, какому он должен быть подвержен обращению, и того, какова будет его судьба».

А тревожные сигналы из Катанги все учащались. Из Элизабетвиля и Леопольдвиля градом сыпались телеграммы корреспондентов о том, что Лумумбы, М’Поло и Окито уже нет в живых. Чомбе и Мунонго молчали, словно все эти сообщения их нисколько не касались. И только десятого февраля, когда уже все радиостанции мира говорили об убийстве лидеров Республики Конго как о совершившемся факте, власти Элизабетвиля пустили в ход нелепейшую дезинформацию, от которой за километр разило дурным полицейским романом дешевого бельгийского автора. В коммюнике, переданном Мунонго журналистам, говорилось:

«Три пленника, прибывшие из Леопольдвиля и находившиеся в заключении на частной ферме между Мучача и Касаджи, сбежали минувшей ночью, схватив и связав двух охранявших их часовых. Одна из машин полицейского эскорта исчезла — по-видимому, она похищена беглецами. Речь идет о черном «форде», резервуар которого содержит достаточно бензина, чтобы проехать сто километров. Исчезли две винтовки. Беглецы используют это оружие в случае, если их настигнут. В окрестностях фермы начаты поиски...»

Опытные журналисты, прочтя это коммюнике, пожали плечами: теперь оставалось ждать второго коммюнике о том, что беглецы настигнуты и убиты. И действительно, не прошло и трех дней, как Мунонго созвал корреспондентов и торжествующим тоном заявил им:

— Джентльмены! Я созвал вас здесь, чтобы объявить о смерти Лумумбы и его сообщников Окито и М’Поло. Вчера вечером в мою частную резиденцию явился один катангец из района Кольвези — я не хочу уточнять место, — чтобы информировать меня, что они были вчера утром зарезаны жителями небольшой деревни, расположенной на довольно значительном расстоянии от того места, где была обнаружена брошенная ими автомашина. Жители получат за это награду. Мы до сих пор удивляемся, каким образом трое беглецов могли туда добраться...

Мунонго хрипло хохотнул, подмигивая слушателям. Никто его не поддержал. В зале стояла напряженная тишина. Мунонго нахмурился: эти господа, видимо, не понимают шуток. И он заговорил грубо и резко:

— Я не сообщу вам ничего относительно обстоятельств смерти беглецов. Я бы солгал, если бы сказал, что смерть Лумумбы опечалила меня... Я знаю, что некоторые скажут, что мы их убили. Я отвечу им так: докажите это!..

Назавтра, когда во всем мире поднялась буря протестов против расправы с Лумумбой и его соратниками, Мунонго послал представителю Хаммаршельда в Конго письмо, которое побило все рекорды наглости и цинизма. Вот что в нем было сказано:

«Настоящим сообщаю вам о смерти Лумумбы и его сообщников Окито и М’Поло. Вчера вечером из района Кольвези в мою частную резиденцию прибыл житель Катанги (я не даю более точных сведений) и сообщил мне, что Лумумба, Окито и М’Поло были убиты вчера утром жителями небольшой деревни... Эта деревня получит награду в 40 тысяч франков, обещанную советом министров. Я вам не скажу больше ничего об обстоятельствах смерти беглецов; я солгал бы, если бы сказал, что смерть Лумумбы меня опечалила... Я говорю с вами откровенно и без обиняков, как я привык это делать. Нас будут обвинять в том, что мы их убили. Я отвечаю — докажите это... Я ожидаю также, что коммунисты, друзья Лумумбы поднимут в Совете Безопасности ООН вопрос о смерти трех беглецов. Даже если бы мы их казнили (что мы категорически отрицаем и что совершенно не доказано), я заранее отрицаю за Организацией Объединенных Наций право занять позицию по этому вопросу.

Я напоминаю здесь о деле Сакко и Ванцетти, Джулиуса и Этель Розенберг, а также о деле Кариля Чесмена в Соединенных Штатах. Я не хочу их сравнивать с Лумумбой и его сообщниками или судить об их виновности или невиновности. Я хочу лишь напомнить, что в связи с этими громкими делами мировая общественность и самые высокие духовные лица неустанно требовали помилования осужденных. Напрасно. Соединенные Штаты с этим не посчитались; по их мнению, эти вопросы были исключительно их собственным делом.

Нам хотят отказать в этом праве только потому, что мы черные и наше государство — молодое государство...»

Невозможно даже вообразить, чтобы тупой и невежественный «министр» Мунонго был в состоянии сочинить такое лихое письмо, — он наверняка и понятия не имел о том, кто такие Сакко и Ванцетти или Джулиус и Этель Розенберг. И уж во всяком случае у него рука не поднялась бы написать что-либо обидное в адрес США. Нет, совершенно очевидно, что в данном случае пером водила по бумаге сильная анонимная рука из всемогущей корпорации «Юнион миньер», которая уже тогда готовилась дать бой американским монополиям, вторгающимся в Катангу под голубым флагом Хаммаршельда. Смысл этой бумаги был ясен: «Не лезьте в Катангу, а то хуже будет. Пока был жив Лумумба и надо было с ним бороться, мы молчали. Но теперь, когда его уже нет, мы с вами померяемся силами...»

Но открытое столкновение враждующих монополий было еще довольно далеко, а пока что надо было подумать о том, как устранить следы преступления, вызвавшего такое негодование во всем мире.

Убийцы разыскали потерявшего совесть врача, которому было поручено подтвердить их версию. Некий доктор Петерс, который был представлен прессе как «глава хирургической службы в Катанге», пряча глаза, заявил журналистам, что он собственными глазами видел тела убитых лидеров Конго.

— Я увидел три трупа, — заявил он, — и мне сказали: «Это Лумумба, это М’Поло, а это Окито».

— Видели ли вы когда-нибудь Лумумбу раньше? — спросили его.

— Нет, — дрогнувшим голосом ответил он. — Но все знают Лумумбу, его широко открытые глаза и бородку...

— Отчего они умерли? — прозвучал иронический вопрос.

— Никто не просил меня производить вскрытие, — еще более растерянно ответил Петерс.

— Когда наступила смерть?

— По крайней мере (!) за двадцать четыре часа до того, как я их увидел...

— Не могла ли она наступить за несколько недель до этого?

Петерс не ответил.

Так закончились эти неуклюжие объяснения. Стремясь как можно быстрее положить им конец, Чомбе в тот же день заявил: «Лумумба больше не существует. Он мертв. Не будем больше говорить о нем». Но мир продолжал говорить о Лумумбе. И чем дальше, тем больше. И все грознее. По всей земле покатилась волна народного гнева.

Началось в Леопольдвиле, где пятнадцатого февраля вдова премьер-министра Полин Лумумба, сопровождаемая большой толпой своих соотечественников, направилась к зданию миссии ООН с требованием выдать ей для погребения тело своего супруга. Она шла полуобнаженная, в рубище, неся на руках своего двухлетнего сына Роланда. В ней трудно было узнать сейчас ту красивую, элегантно одетую женщину, которая каких-нибудь полгода назад принимала, стоя рядом со своим мужем, иностранных дипломатов на торжественном приеме в саду резиденции премьер-министра. Теперь она выглядела как простая женщина из народа, босая, исхудавшая, не по летам состарившаяся. Но тем ближе и дороже она была народу, и люди, завидев ее, спешили присоединиться к демонстрации.

Во всем мире бушевала буря негодования. Советские люди, протестуя против страшного преступления, совершенного в Конго, слали народу этой многострадальной страны самые искренние знаки сочувствия и солидарности. Имя Лумумбы было присвоено Университету дружбы. Правительство Кубы приказало на три дня приспустить повсюду национальные флаги и направило в Совет Безопасности протест против преступных действий Хаммаршельда, главного виновника смерти Лумумбы. В Хартуме тысячи суданцев организовали демонстрацию протеста, на всех такси были прикреплены траурные флаги, а юристы прошли молчаливой процессией, одетые в свои черные мантии. В Коломбо огромная демонстрация буддийских священников, студентов и рабочих потребовала снятия Хаммаршельда с поста генерального секретаря ООН и немедленного изгнания колонизаторов из Конго. В Каире и Белграде были до основания разгромлены здания бельгийских посольств.

И даже в Соединенных Штатах — в Нью-Йорке, Вашингтоне и Чикаго — прошли бурные и гневные демонстрации протеста против дикой расправы колонизаторов с законно избранным премьер-министром Республики Конго. В демонстрациях участвовали студенты Ганы, Судана, Кении, Танганьики, Сьерра-Леоне, Нигерии. Вместе с ними шли американские негры и многие белые американцы.

Такова была обстановка, в которой Совет Безопасности создал следственную комиссию для выяснения обстоятельств смерти Лумумбы и его соратников. И хотя этой комиссии, повторяю, не удалось добраться до Конго, она собрала бесспорные доказательства того, что руководитель законного правительства республики и два его министра были зверски замучены агентами колонизаторов.

Следственная комиссия со всей очевидностью установила, что Лумумба, М’Поло и Окито были убиты задолго до того, как была сочинена фантастическая история об их мнимом побеге, а произошло это не позднее чем через сорок восемь часов после того, как их доставили в Элизабетвиль. Слухи об убийстве Лумумбы и его соратников, распространившиеся 19 января, были совершенно справедливы. Установлен и их источник: проболтался министр информации Самаленге. Сообщивший об этом комиссии «чиновник высокого ранга, служащий в правительственном учреждении в провинции Катанга и близкий сотрудник г‑на Чомбе» (фамилия его держится в секрете) сказал, продолжая свой рассказ:

— Президент (то есть Чомбе. — Ю. Ж.), которого я видел в среду утром, как и в другие дни, казалось, был в затруднении. Я хочу этим сказать, что вид у него был необычный и он казался очень озабоченным. Я констатировал, что он вызвал министра информации г‑на Самаленге, с которым он довольно долго у себя беседовал. Я помню, что на другой день президент не созывал своего совета и что он был болен. Во вторник вечером мне сказали, что некоторые министры правительства Катанги якобы посетили г‑на Лумумбу; по-видимому, они были в очень взволнованном состоянии, и один министр в какой-то момент ударил г‑на Лумумбу, который упал... Как мне сказали, он, по-видимому, потерял сознание и будто бы умер от удара...

Когда этого «свидетеля» спросили, какая судьба постигла спутников Лумумбы, он сказал:

— По слухам, они также были убиты, но в результате несчастного случая (?!), происшедшего, когда били премьер-министра.

Он уточнил, наконец, и место этой страшной расправы:

— Говорили, что дело произошло в гостинице, находящейся недалеко от аэродрома.

Таким образом, неопровержимо установлено, что злодейская расправа над руководителями законного правительства Республики Конго была учинена не только с ведома Чомбе и его «министров», но и в их присутствии и даже при их активном участии задолго до того, как была выдумана лживая версия о «побеге» уже мертвых людей.

Но что же произошло в тот страшный январский вечер в злодейском притоне, который дававший показания советник Чомбе, путаясь, именовал то «гостиницей», то «скаковым клубом», то «виллой», то просто «трактиром»? Этот «свидетель», имя которого, как, впрочем, и многие другие имена, комиссия ООН предпочла сохранить в тайне, убоялся рассказать о том, как же были убиты герои и мученики молодой республики, — он предпочитал болтать что-то невразумительное о «несчастном случае», который «произошел, когда били (!) премьер-министра...»

Однако нашлись более циничные и отпетые люди, которым на все наплевать и которые не понимали, почему же, собственно, надо скрывать то, что произошло в этом проклятом «трактире», если в расправе участвовал сам неуязвимый Чомбе, перед которым пасует командование войск ООН. И вот в отчет следственной комиссии попадают два поистине страшных документа — показания «одного из британских наемников» Чомбе и «другого британского наемника» — фамилий и адресов опять-таки нет как нет; как сказано в отчете, все эти свидетели, опасаясь, что они сами и их семьи могут подвергнуться преследованиям; просили комиссию не предавать гласности их имена и фамилии.

Так вот, «один из британских наемников», служа в жандармерии Катанги, узнал, что Лумумба и его два товарища были убиты при участии самого Чомбе, Мунонго и других «министров» бельгийскими наемниками полковником Гюигом и канитаном Гатом. Услыхав об этом, любопытный британец, как сказано в отчете; «сам познакомился с полковником Гюигом и просил его подтвердить эти слухи». И что же?

— Полковник Гюиг, — сообщил «один из британских наемников», — сказал, что он действительно убил г-на Лумумбу и двух его товарищей и что он совершил это убийство с помощью еще одного бельгийского наемника, некоего капитана Гата, и нескольких других европейцев, служивших добровольцами в жандармерии Катанги. Убийство произошло в Элизабетвиле на вилле, где собралось несколько человек для того, чтобы «отпраздновать» прибытие г‑на Лумумбы и его товарищей.

Как сказано далее в отчете, «британский наемник» не мог указать точной даты убийства, но, насколько он помнил, заключенные были убиты в день их прибытия в Элизабетвиль.

Показания «другого британского наемника» изложены в отчете еще более красочно. Этот тип тоже знал Гюига — они были собутыльниками, — и вот как он живописует рассказ убийцы:

— Я не в состоянии дословно передать наш разговор. Как я уже сказал, мы оба были не совсем трезвыми, но все же я совершенно ясно помню его ответы. Я спросил Гюига: «Правда ли, как это сообщается в печати, что Лумумба сбежал на автомобиле? Если это действительно так, то глупо было оставлять автомобиль перед домом, в котором содержались заключенные, если только все это не было инсценировкой». В ответ на этот вопрос Гюиг сказал мне: «Я присутствовал при расправе с Лумумбой...»

И дальше «другой британский наемник» так излагает рассказ своего приятеля-палача:

— Он сказал, что в комнату привели двух товарищей Лумумбы. Им предложили прочесть молитву перед смертью, и в то время, когда они стояли на коленях, оба были убиты выстрелами в затылок. После этого он сказал, что Лумумба был приведен в ту же комнату и он сам убил его выстрелом из револьвера. Гюиг рассказал, что когда Лумумбу привели в комнату, он начал кричать... Гюиг продолжал свой рассказ в следующих словах: «Тогда я сказал ему: «Молись, сволочь», — я прошу извинить меня за это грубое ругательство, но это его подлинные слова... По словам Гюига, Лумумба упал, и в этот момент, продолжал Гюиг, «я застрелил его, когда он валялся на земле». — «Боже мой, Шарль, это неправда!» — воскликнул я. Но он сам подтвердил: «Нет, Роди, все это правда...»

И авторы отчета заключили: «В показаниях, данных этими двумя наемниками, имеются незначительные расхождения по второстепенным вопросам, но в отношении главных вопросов, касающихся убийства, они сходятся». В примечании отмечено: «Полковник Гюиг, так же как и капитан Гат, имел возможность (!) явиться в комиссию, но они старательно уклонились от допросов, несмотря на то, что им было известно, что комиссия хотела их видеть».

Вот какова демократия! Убийцы имели возможность явиться к следователю, но им этого не захотелось. Что же тут поделаешь?..

Все же неопровержимые факты, уличающие не только наемных палачей, но и тех, чью волю они исполняли, заставили членов следственной комиссии сделать весьма важные заявления в своих выводах.

«На основании материалов и свидетельских показаний Комиссия пришла к следующим заключениям:

1. Факты, выявляющиеся в результате свидетельских показаний и материалов, содержащихся в досье, противоречат версии правительства Катанги, согласно которой гг. Лумумба, Окито и М’Поло будто бы были убиты 12 февраля 1961 года лицами, принадлежащими к одному из племен.

2. С другой стороны, Комиссия считает в основном правдоподобной ту версию, согласно которой заключенные были убиты 17 января 1961 года, вскоре после их прибытия, в одной из вилл в Элизабетвиле и, весьма вероятно, в присутствии некоторых членов правительства провинции Катанги, в частности гг. Чомбе, Мунонго и Кибве, и полагает, что утверждение о бегстве было выдумано от начала до конца.

3. Серьезные подозрения падают на бельгийского наемника, некоего полковника Гюига, который, вероятно, был фактическим убийцей г‑на Лумумбы и который совершил свое преступление в соответствии с предумышленным планом при соучастии некоего капитана Гата, бывшего также бельгийским наемником. Что касается гг. Окито и М’Поло, то представляется трудным установить, кто их фактически убил, но полученные указания позволяют предполагать, что они были убиты одновременно с г‑ном Лумумбой».

Члены комиссии, к их чести, нашли в себе мужество найти нужные слова в осуждение тех, кто, выдав Лумумбу и его соратников на расправу палачам, тем самым обрек их на смерть. Они заявили, что с органов власти Леопольдвиля, с одной стороны, и с правительства провинции Катанги, с другой стороны, не может быть снята вся ответственность за обстоятельства, касающиеся смерти г‑на Лумумбы, г‑на Окито и г‑на М’Поло. «Что касается правительства провинции Катанга, — подчеркивается в выводах комиссии ООН, — то оно не только не приняло мер к охране трех арестованных, но своими действиями непосредственно или косвенно содействовало убийству этих узников. ...Досье комиссии изобилует материалом, свидетельствующим о значительной роли, которую играл министр внутренних дел Катанги г‑н Мунонго во всем заговоре, закончившемся убийством гг. Лумумбы, Окито и М’Поло».

И в заключение члены комиссии написали:

«Комиссия надеется, что результаты, которых она могла достигнуть, смогут в известной мере служить основой для проведения последующего расследования в Конго и для судебного следствия, которое, по мнению Комиссии, должно последовать в самом близком времени».

Этот доклад был предан гласности 11 ноября 1961 года как официальный документ Генеральной Ассамблеи ООН под номером А/4964, С/4976. С тех пор много воды утекло в могучей реке Конго, а судебное следствие, которое, по мнению авторов этого документа, должно было «последовать в самом близком времени», так и не состоялось. Отчет следственной комиссии был погребен под ворохом других документов ООН, и те, кого это касается, сделали все, чтобы предать его забвению.

...Африку часто сравнивают с огнедышащим вулканом. Что ж, это правильное сравнение. Гигантский материк извергает сейчас огненное пламя ненависти к угнетателям, испепеляющее тех, кто так долго грабил, мучил и убивал, пользуясь своей временной безнаказанностью. Но кое-кто за океаном судит так: побушует вулкан, да и успокоится, а мы на остывшем туфе начнем все сначала. Близорукие иллюзии! Пламя сердец — это не пламя кипящего базальта, — их жар никогда не стихает. И горе тем, кто не поймет этого. В Африке борьба идет не на жизнь, а на смерть!

Как бы ни запутывались хитрые петли интриг вокруг Конго, как бы ни складывалась на том или ином этапе обстановка в этой многострадальной стране, неизбежные законы общественного развития делают свое дело. И когда я перелистываю по утрам ворох депеш телеграфных агентств об очередных событиях в Африке, я вижу сквозь их строчки такое знакомое, выразительное лицо Патриса Лумумбы с небольшой черной как смоль бородкой, его большие, глубоко человечные, искрящиеся глаза, вспоминаю его порывистые жесты, его легкую, стремительную походку, его своеобразную манеру говорить — четкие, чеканные фразы, подчеркнутые интонацией, отражающей глубокую внутреннюю убежденность в правоте каждого слова.

Это был поистине незаурядный человек, и можно не сомневаться, что он стал бы одним из выдающихся деятелей нашей эпохи, если бы его жизнь не была грубо оборвана в самом начале его политической карьеры теми, кто страшился его. Он принадлежал к числу тех, чей талант и воля способны совершать самые невероятные дела. Сейчас он мертв. Но даже мертвый Лумумба страшен для его палачей.



Январь 1962 года

РАССКАЗ О НЕСОСТОЯВШЕМСЯ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИИ



В конце января одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года беспокойная судьба снова занесла меня в Индию. Город Дели жил своей обычной жизнью. Сотни каменщиков, стоя на бамбуковых подмостках, аккуратно выкладывали стены новых величественных зданий для правительственных учреждений. По асфальтовым мостовым катили на велосипедах горожане. Все шире раскидывали свои зеленые шатры могучие тропические деревья, украшающие город. В старой части Дели по-прежнему бойко торговал восточный базар, тонко пели дудочки укротителей змей, а в новой части города студенты, лежа на траве, читали книги о ядерной физике; по улицам водили слонов с раскрашенными головами, тренируя их к параду по случаю Дня Республики; в министерстве культуры и научных исследований разрабатывались планы обмена учеными с Советским Союзом; известный художник и общественный деятель Шанкар с гордостью показывал мне строительство Дворца детской книги...

Новое не только соседствовало со старым, но и теснило его, и забытый на своем пьедестале надменный британский король Георг Пятый, прозванный бойкими посольскими шоферами «Жорой-автоматчиком» за то, что он держит свой скипетр наискось, словно автомат наизготовку, грустно взирал на все это.

В Индии была в разгаре избирательная кампания, и всюду шла война агитаторов и плакатов: одни призывали голосовать за кандидатов партии Национальный конгресс; другие — за коммунистов; третьи — за ставленников только недавно созданной крайне правой партии «Сватантра», по спискам которой баллотировались, к примеру, махараджа из Майсора и его жена, вдруг заскучавшая по политической карьере; четвертые уговаривали голосовать за социалистов. Плакатов было много, и в старом городе их старались наклеивать повыше, чтобы их не слизали бродящие по улицам белые священные коровы, охочие до клейстера.

Но вот вдруг в один из дней я заметил, что люди начали проявлять повышенный интерес к тем разделам газет, в которых печатаются предсказания астрологов и справочные данные о том, что рекомендуют и чего не рекомендуют вам делать звезды в тот или иной день недели. Сначала это показалось мне случайным, но потом я понял, что происходит что-то необычное — разделы астрологии стали вдруг пухнуть и выплескиваться с газетных задворков, где они обычно ютятся, на самые видные места. Появились какие-то новые таблицы, схемы расположения небесных светил. В то же время стало бросаться в глаза, что на улицах начали вырастать, как грибы, большие шатры, где собирались для моления верующие люди. Там горели священные огни, курился фимиам, звенели цимбалы, люди читали нараспев и пели молитвы.

Я сунул нос в писания астрологов и обнаружил, что они на сей раз обещают действительно нечто экстраординарное: в период с третьего по пятое февраля должно было состояться светопреставление. Мир должен был погибнуть — не больше и не меньше, — ибо впервые за 2841 год Солнце, Земля, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн вступят во взаимодействие, и это явление определялось звучным словосочетанием «Аста-Граха-Кута», живо воскресившим в моей памяти детскую считалочку. Взаимодействие этих восьми небесных тел должно было произойти по случаю одновременного вступления Луны, Солнца, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна в созвездие хитрого и коварного Козерога. И тогда... тогда на смертное человечество должны были обрушиться все земные и небесные стихии, а за ними — овощ света, предначертанный священным писанием.

Одно из первых сообщений на эту тему, как и следовало ожидать, поступило из наиболее осведомленного источника по части светопреставления, — из Соединенных Штатов Америки. Тринадцатого января газета «Трибюн» опубликовала такое деловое известие: «Группа американцев, ссылаясь на то, что четвертого февраля группа планет сойдется в созвездии Козерога, предсказывает, что в первых числах следующего месяца произойдет страшная катастрофа. Эта группа, в которую входят двадцать два человека, называется корпорация «Взаимопонимание». Она арендовала сроком на десять лет отдаленный горный лагерь Клитор в штате Аризона. Члены группы верят, что там они спасутся от катастрофы, которую вызовет сближение планет. Предстоящую катастрофу они характеризуют как «ад в природе». Штормы, землетрясения, приливные волны и другие природные явления разразятся на земле, — так утверждают члены корпорации «Взаимопонимание». Кроме того, возможна мировая война».

Вскоре поступило аналогичное сообщение из Лондона: в Англии такую же точно инициативу проявили члены Общества эфира, основанного в 1954 году неким Джорджем Кингом, который объявил, что он услышал с Венеры голос представителя Межпланетного парламента; на этом основании Кинг потребовал, чтобы ООН признала его в качестве полномочного представителя Венеры на Земле. Его требование было отклонено, но Общество эфира развило шумную деятельность, и вот теперь его члены, оставив бренные дела по случаю светопреставления, отправились в горы Шотландии, чтобы оттуда бросить вызов судьбе, творя молитвы на засыпанной снегом горной вершине высотой 2633 метра над уровнем моря.

Эти сообщения произвели эффект спички, брошенной в сухую солому, тем более что чья-то умелая рука неутомимо направляла действия охотников за газетными сенсациями: злые языки утверждали, что кто-то стремится отвлечь внимание широкой публики от избирательной кампании и от политики вообще. Кому, к черту, нужна политика, когда небо валится на землю и наступает конец всему? Тут выход может быть только один: молись за спасение души и забудь обо всем на свете! Нашлись и щедрые люди, обеспечившие финансирование молений. В Дели, например, за это дело взялся миллионер Рам Кришна Далмиа. Газеты опубликовали его авторитетное заявление, что массовые молитвы могут помочь смягчить дурное влияние планет, хотя он и убежден, что в ближайшие шесть месяцев начнутся страшные беды.

Каждый день публиковались какие-нибудь эффектные горяченькие известия: планеты еще не добрались до рокового созвездия Козерога, а на земле уже начались какие-то подозрительные события — там ветер подул, здесь затряслись горы, в третьем месте разыгрался шторм. За все это, конечно, было в ответе Аста-Граха-Кута — взаимодействие планет! И жирные заголовки подтверждали: «Зловещее воздействие Аста-Граха-Кута!», «Вселенной угрожает катастрофа между 3 и 5 февраля!», «Люди молитвами ограждают свою судьбу!»

Прорицатели, гадальщики, проповедники не теряли времени. У древних ворот старого Дели, на берегу священной реки Джамна, был разбит огромный шатер, под сенью которого свыше трехсот «святых людей» начали трехнедельные ритуальные церемонии. Такие же шатры были разбиты и в других местах. По базарам ходили люди, призывающие закрывать лавки и приступать, не мешкая, к молитвам. Рабочим и служащим рекомендовалось не ходить на работу, чтобы не разгневать богов. Детей не отпускать в школу — пусть молятся вместе с родителями. Все деловые поездки отменить — суровые боги разрешили только паломничество в священные города. И уж во всяком случае не следовало посещать предвыборные митинги — за это верующих могла постигнуть суровая кара. Если же кто-либо и доживет до выборов, он сам догадается, что надо голосовать за кандидатов «Сватантры».

Дело приобретало серьезный оборот: кое-где школы начали пустеть; сократилась покупка билетов на поезда; самолеты уходили и приземлялись полупустыми; лавки закрывались; заметно сократилось уличное движение, — некоторые начали бояться ездить даже на велосипедах. В ожидании светопреставления кое-кто покинул дома и стал ночевать в палатках на пустырях, что было не очень весело: в Дели стояла необычно холодная погода, и под утро температура падала до нуля. «Святые люди» и это необычное состояние погоды относили за счет дурного влияния планет, и нервозность среди легковерных людей усиливалась...

Тщетно публиковались авторитетные разъяснения британских ученых, что сближение планет в созвездии Козерога — лишь кажущийся феномен, ибо в действительности они движутся по своим извечным орбитам на огромном расстоянии друг от друга. Тщетно американский астроном Джеймс Пикеринг возглашал: «Это нонсенс!» Тщетно совестливый индийский астролог Рам Сваруп Шарма из Амбелы опровергал версию о конце света, а астролог Цай Пай-ли из Гонконга заявил даже, что 1962 год будет счастливым, ибо это — год тигра. Их голоса тонули в хоре тревожных газетных сообщений и пророчеств мрачно настроенных прорицателей.

Уже тысячи людей бросили работу и собрались на многодневные моления у священных огней, которым приносились в жертву цветы и рис. Многие отменили свадьбы и помолвки. Газеты сообщили как о большой сенсации о решении махараджи Сиккима отложить свою свадьбу с американкой Хон Кук до 1963 года: останется жив — женится, а если будет конец света, какая уж тут женитьба? В Калькутте второго февраля замедлились операции на бирже — многие бизнесмены и даже клерки были заняты на молениях.

В этот день сам премьер-министр Неру, разъезжавший по стране в связи с избирательной кампанией, счел необходимым вмешаться в столь странные события, которые поначалу могли показаться несерьезными, но сейчас явно переходили всякие границы. Выступая на митинге в Канпуре, он с присущей ему прямотой сказал, обращаясь к своим слушателям: «Многие люди сейчас ужасно напуганы, потому что думают, будто завтра или послезавтра произойдет что-то страшное. Я не знаю, боитесь ли вы так же, как эти люди. Но ведь ждать осталось недолго, и скоро мы увидим, произойдет ли что-то в Индии и во всем мире или не произойдет. Я считаю, что небесных явлений бояться не надо. Даже дети знают, например, что бывают затмения Солнца и Луны. И все-таки, когда наступает затмение, многие люди совершают омовение в Ганге, чтобы помочь солнцу защититься от будто бы поедающего его злого бога. Над этим можно, конечно, посмеяться, но многие люди все же в это верят. Не знаю, как вы, а я в эти дни буду продолжать выполнять свою работу...»

Эта речь успокоила и ободрила слушателей Неру, но многие люди продолжали трястись от страха, тем более что реакционные газеты продолжали подливать масла в огонь. В тот самый день, когда премьер-министр выступил со своей успокоительной речью, телеграфные агентства передали очередные подогретые сенсации: «Сегодня в 5980 километрах от Калькутты зарегистрировано легкое землетрясение», «Сегодня над Объединенной Арабской Республикой пронесся ветер со скоростью 55 — 60 километров в час, и песчаная буря затмила небо!», «Сегодня арабские астрологи предсказали катастрофы в Индии, СССР, Португалии, Сирии, Греции, Эфиопии и Иране!»



Третьего февраля я прилетел по делам в Калькутту. Сойдя с самолета, купил в киоске аэропорта газету «Хиндустан стандарт», развернул и прочел:

«Паника начинает граничить с истерикой! Поезда уходят полупустыми. Авиационные перевозки в аэропорту Дум-Дум сократились на пятнадцать процентов. Автобусы и трамваи практически пусты. Нам непрерывно звонят в редакцию и спрашивают: «Не началась ли катастрофа?» Богатые люди арендуют палатки на площади Майдан в ожидании землетрясения... В городе Музаффарпур — беспрецедентная паника: люди ставят палатки на открытых местах, все лавки закрыты с третьего по пятое февраля. Назначено безостановочное семидесятидвухчасовое моление... В Дели царит нервное напряжение, зажжены сотни священных огней как в старом, так и в новом городе, все храмы набиты битком, на базаре отмечено резкое сокращение покупок, оптовая продажа овощей прекращена на три дня. В Дарджилинге люди бросили работу на чайных плантациях, даже чиновники отказываются работать с третьего по пятое февраля, люди спят под открытым небом, страшась землетрясения, хотя земля покрыта снегом. В Мадрасе тысячи рыбаков все бросили и ушли в горы, опасаясь появления гигантской приливной волны, во всех храмах организовано круглосуточное чтение священных книг...»

Над Калькуттой в синем небе сияло яркое солнце. Улицы были заполнены по-южному пестрой толпой. Мы быстро убедились, что сообщения «Хиндустан стандарт» явно страдали преувеличением. На широкой зеленой площади Майдан я не увидел никаких палаток, и всем чертям назло там проходил массовый предвыборный митинг коммунистов. В саду губернаторского дворца происходили спортивные соревнования школьниц. Мы побывали в знаменитом статистическом институте Махалонобиа — этот маститый индийский ученый, один из выдающихся теоретиков и практиков народного хозяйства, показал нам, как работают его ученики и соратники, посвятившие себя подъему экономики своей страны. В доме Рабиндраната Тагора нас тепло приняли организаторы и руководители школы классической музыки, пения, танца и драмы, созданной по завету этого великого деятеля Индии. На всех этажах звучали молодые голоса учащихся, шла напряженная, повседневная учеба.

И все-таки кое-кто поддавался искусно организованной кампании запугивания зловещим «взаимодействием планет». Я убедился в этом, посетив затерянный в лабиринте тесных улочек старой части города храм секты джайнов, — члены этой смиреннейшей секты, между прочим, свято выполняют обет не обижать никого и ничего живого — они не вправе убить даже комара, и наиболее фанатичные последователи этой веры носят на лице марлевую повязку, чтобы — не приведи бог! — не проглотить случайно какую-нибудь мошку.

Красивый, разукрашенный тончайшей мозаикой и окруженный многими статуями храм стоял в небольшом красивом саду. В зеленой воде пруда люди совершали омовение. Из храма доносился звон цимбал, слышалось мелодичное пение. Сняв обувь, я поднялся к храму по мраморным ступеням и увидел густую толпу женщин, мужчин и детей. Сидя на каменном полу вокруг священников, читавших по очереди молитвы, они ритмично покачивались в такт музыке и подпевали им. Их лица были худы, глаза воспалены, губы запеклись — видимо, они молились не первый час, а быть может, и не первый день.

Проезжая по городу, я видел там и сям огромные полосатые шатры, превращенные в импровизированные храмы. Отовсюду слышался звон литавр, звучали песнопения, в воздухе плавал дым благовонных курений, в священных кострах с треском сгорали зерна риса. Священники в гирляндах, сплетенных из цветочных лепестков, неутомимо вели ритуальные церемонии. Высокий, худой старик, о котором говорили, что ему уже исполнилось сто пятьдесят лет, брызгал в огонь каплями своей крови из надрезанной руки — нам сказали, что он делает это ежедневно, стремясь умилостивить гневную богиню Кали...

Страх перед приблизившимся вплотную светопреставлением тем временем охватывал одну азиатскую страну за другой — буржуазные телеграфные агентства, разносившие сенсации по всей земле с быстротой молнии, делали свое дело. Вечерние газеты сообщили, что третьего февраля массовые моления о спасении душ охватили Непал, Цейлон, Сингапур, Малайю, Новую Гвинею. В Бангкоке предприимчивые коммерсанты начали бойкую торговлю «камнями из космоса», которые якобы способны спасти того, кто их приобретет, от дурного влияния сочетания восьми планет. Индонезийское радио непрерывно передавало призывы — не верить астрологам, предсказывающим конец света. Из Бразилии пришло сообщение, что там, на берегу Амазонки, еще с лета обосновались двадцать американцев, заблаговременно пронюхавших о грядущем конце света, — они считали почему-то, что именно там удастся спастись от гибели. Одним словом, хорошо смазанная и пригнанная машина по производству сенсаций работала на полный ход...

Премьер-министр Неру в этот день счел нужным снова обратиться к народу со словами успокоения. Выступая с речью в Тарвене, близ Аллахабада, он сказал третьего февраля: «Говорили, что сегодня что-то должно было случиться. Но пока что, как вы видите, ничего не происходит. Я думаю так: чему быть, того не миновать. Не надо бояться. Вы не должны бросать работу и сидеть дома из страха, пока произойдет сочетание планет. Смотрите на меня — я продолжаю свою работу, и ничто на меня не влияет. Поступайте и вы так же!»

Критический момент, обещанный магами, наступил в 17 часов 35 минут третьего февраля: Луна вошла в созвездие Козерога, и теперь сочетание планет Аста-Граха-Кута было полным. Напряжение у тех людей, которые несмотря ни на что продолжали верить магам, достигло наивысшей точки: они ждали гибели мира с минуты на минуту. Утром на следующий день я прочел в воскресном выпуске газеты «Амрита базар патрика»:

«В Дели многие удивлены, что они еще живы. Светит солнце, небо остается голубым, но люди говорят: «Подождем до вечера пятого февраля. Что-то еще произойдет».

Газеты сообщали, что в Дели моления организованы уже более чем в ста местах. Нервная обстановка царила также в Раджастане, Пенджабе и других провинциях. Агентство Франс Пресс, живописуя детали, сообщало: «Довольны только хозяева страховых компаний — многие люди в эти дни приобрели страховые полисы, не задумываясь о том, кому пойдут деньги, если действительно произойдет светопреставление».

Предприимчивые репортеры атаковали в этот день советского космонавта Гагарина, находившегося в Каире. Его спросили, что он думает о дурном влиянии сочетания восьми небесных тел на земные дела и не боится ли конца света. Юрий Гагарин улыбнулся, с искренним сожалением взглянул на запыхавшихся ловцов сенсаций и сказал: «Я, конечно, не верю, что понедельник 5 февраля будет гибельным днем, — судьбу человечества решают не звезды, а народы. Нам с вами надо думать не о светопреставлении, а о том, как сделать всех людей счастливыми, безбедными и как сохранить мир на Земле». Этот ответ был напечатан во всех индийских газетах. И все же нашлось немало таких людей, которые до самого конца ждали неизбежной гибели, предполагая, что планеты окажут свое пагубное воздействие на землю в последний день сочетания — пятого февраля.



Обстоятельства сложились так, что именно в этот день я пролетал, возвращаясь из Калькутты в Дели, через знаменитый священный город Бенарес, где ежегодно справляются четыреста религиозных праздников и фестивалей. Как же можно было упустить возможность познакомиться с этим поразительным городом, о котором так много написано и рассказано, да еще в такой любопытный момент? И я решил остановиться в Бенаресе хотя бы на несколько часов.

Надо сказать, что в эти дни Бенарес, покровительствуемый грозным и справедливым богом Шивой, словно магнит, притягивал к себе со всех концов Индии богомольных людей. Многие верили, что этот город, где хранится изображенная на нынешнем гербе Индии капитель колонны с тремя львами времен царя Ашоки, город, где, по преданию, начинал свои проповеди Будда и где находятся самые почитаемые хиндуистские храмы, неуязвим для каких бы то ни было потрясений. Священники говорили, что за три тысячи лет своего существования Бенарес ни разу не подвергался землетрясениям, — его всегда хранили боги, и что человеку, которому посчастливится умереть в Бенаресе и быть сожженным на берегу великой святой реки Ганга, гарантировано место в раю. Вот почему в эти дни сюда устремились сотни тысяч паломников всех верований — и буддистов, и хиндуистов, и джайнов, и даже христиан — предусмотрительные английские колонизаторы не преминули в годы своего господства построить здесь и свой грандиозный храм; правда, он пришел в упадок с тех пор, как индийское правительство отказалось его субсидировать.

Дорога от аэродрома к Бенаресу пролегала по неописуемо красивой местности — зеленели поля, высились статные пальмы. Но сама дорога оставляла горестное впечатление: к священному городу без конца тянулись — то на повозках, то на колясках рикш, то на верблюдах, то пешком — усталые, обессилевшие люди. У железнодорожного переезда наш автомобиль поравнялся с высокой арбой, на которой сидели пятеро грустных женщин и стариков. Сзади был заботливо приторочен какой-то длинный узкий сверток, запеленутый в ткани. «Везут хоронить, — лаконично сказал мне шофер. — Сейчас многих жгут там. Больше, чем обычно. Говорят, из-за сочетания звезд мрут люди».

Не доезжая до города, мы свернули к грандиозному буддийскому храму Сарнат, который стоит на том самом месте, где, по преданию, 2500 лет назад Будда встретился с пятью ранее покинувшими его учениками и впервые начал проповедовать свое учение. Вокруг возвышающейся среди археологических раскопок древней гигантской ступы Дхамех, воздвигнутой около пятисотого года нашей эры, бродили, бормоча слова молитвы и позванивая колокольчиками, последователи Будды. Храм также был полон молящимися. Песнопения верующих доносились и из расположенного неподалеку большого храма джайнов.

Но то, что довелось мне увидеть полчаса спустя в самом Бенаресе, превзошло всякие ожидания, и, чтобы описать это, трудно даже найти слова. Наша машина с трудом протискивалась по узким улочкам, забитым людьми. Звенели какие-то звоночки, глухо стучали барабаны, пели цимбалы. В воздухе плавали голубоватые облака пахучих курений. У входов в храмы толпились тысячи верующих с цветами в руках, терпеливо ожидавших очереди к священнослужителю, который заученным механическим жестом брал цветы, ополаскивал их в святой воде и возвращал, как божий дар, людям.

У входа в тысячи лавчонок стояли неутомимые зазывалы, на все лады воспевавшие свой товар — предметы для ритуальных обрядов, сувениры, золототканые бенаресские ткани и вышивки, шелка, изделия из кости. Двигались какие-то религиозные процессии. Вдруг посреди улицы можно было увидеть, как темнокожий, совершенно нагой человек с белым, красным или желтым знаком своей касты на лбу совершенно немыслимым образом выворачивал свои руки и ноги и застывал на тротуаре, как приснившийся в кошмаре живой узел, то ли на одной ноге, то ли на одной руке, — это йог, чья непостижимая гимнастика представляет собою часть его философии и религии. Важно шествовали седовласые длиннобородые брамины в белых и красных одеяниях с ослепительно начищенными медными сосудами для святой воды. Тянули руку за подаянием прокаженные. Хромые и слепые, припадочные, покрытые язвами и струпьями люди шли, ползли, бессильно лежали на тысячелетних каменных ступенях, спускавшихся с крутой горы к зеленоватой воде широкого многоводного Ганга. Многим из них не хватило сил, чтобы добраться до реки, но им уже было все равно, они были спокойны: им посчастливится умереть в Бенаресе, значит, они попадут на небо.

Мы доехали до огромного двухэтажного моста, пересекающего Ганг, — по одному этажу идут поезда, по второму — машины, — там пересели на катер, чтобы увидеть с реки величественную панораму древнего Бенареса, выстроившегося вдоль огромной излучины реки на протяжении четырех миль. На солнце сверкали высокие купола древних дворцов и хиндуистских храмов, перемежающихся с тонкими, словно иглы, минаретами мечетей. Беспокойный Ганг в период разлива поднимает свои воды на несколько метров. Поэтому каменные стены древних зданий, стоящих на косогоре, строились с расчетом на максимальный уровень реки. Они возвышаются над Гангом, словно гигантские крепости. Но самое впечатляющее зрелище — это знаменитые каменные лестницы Бенареса, спускающиеся с самого верха крутого берега до реки. По этим лестницам ежедневно сходят к Гангу для свершения омовений в воде священной реки сотни тысяч пилигримов, и особенно много их было именно в этот день, пятого февраля, когда ожидался конец света.

Вдоль берега двигались десятки лодок. На каменных лестницах были укреплены многие сотни высоких бамбуковых шестов с разноцветными флагами. Это священнослужители, свершавшие свои обряды над водой, давали знак верующим о себе. Они сидели или стояли под огромными цветными зонтами. Толпа медленно, с паузами, двигалась к воде непрерывным потоком, люди были прижаты друг к другу так, что им, видимо, трудно было дышать, и все были вместе — старые и молодые, больные, здоровые и умирающие, старики и дети. Когда толпа выносила их к самому краю воды, они, одетые, входили в реку и начинали сосредоточенно свершать обряд омовения. Меня почему-то поразила удивительная деловитость многих из этих пилигримов — они доставали мыло и мылись по-настоящему, со вкусом, как в бане. Потом, умиротворенные, аккуратно расчесывали волосы, выжимали облипавшую тело одежду, и толпа продолжала свой круговорот, повернув кверху, туда, где звенела и гремела священная музыка храмов. Не знаю, было ли это случайным совпадением, но на древней стене над Гангом я увидел начертанную огромными буквами рекламу мыла «502», изготовляемого концерном Тата.

В двух местах у самой воды дымились костры, на которых жгли тех, кто уже сподобился помереть на святой земле. Меня вежливо предупредили, что это зрелище фотографировать не следует, но если бы сие и было дозволено — рука не поднялась бы... Дюжие хмурые служители из секты неприкасаемых, работаюшие кочегарами у этих костров, действовали деловито и организованно. Сначала они вымачивали туго спеленатый тканями труп в воде Ганга, потом водружали его на костер из сухих чурок, обкладывали поленьями, зажигали соломку под костром, и к небу вздымался дымок. Звучала музыка, слышались заунывные песнопения, рыдания, если было кому оплакивать ушедшего в лучший мир. Потом костер угасал, и пепел высыпали все в те же священные воды Ганга, в которых совершали свои омовения единоверцы усопшего.



Так было здесь и сто, и тысячу, и три тысячи лет назад. На нас глядела с древних каменных куполов, изъеденных дождями и ветром, старая темная и безысходная Индия, доведенная до отчаянного состояния двухсотлетним колониальным господством англичан. Было отчего загрустить, и Бенарес навсегда остался бы в моей памяти вот таким, как я его сейчас описал, если бы мои догадливые индийские спутники не отвезли меня, оглушенного, ослепленного и задушенного дымом костров, сразу же с берегов Ганга в зеленые сады Бенаресского университета. Да, университета! Здесь, в этом древнейшем городе, средоточии всего старого и отсталого, на огромной территории уже были возведены окруженные садами и парками современнейшие здания высшей школы, куда съезжается молодежь со всей Индии и даже из-за границы, чтобы приобщиться к науке.

Здесь жизнь шла своим чередом, жизнь второй половины XX века, — люди учились, работали в лабораториях, обдумывали современные проблемы мироздания, и никого тут не волновало зловредное влияние какого-то сочетания восьми небесных тел. Тысячи индийских юношей и девушек, заканчивая свой рабочий день, любовались темнеющим небосводом, на котором сверкали мириады звезд, и мечтали о тех временах, когда туда, в безбрежную даль, поднимутся, наконец, и их соотечественники в фантастических доспехах космонавтов.

Новую Индию можно было видеть не только в университетских корпусах Бенареса, но и повсюду — и на стройках крупных государственных заводов, и в научных лабораториях, и у атомных реакторов, и на образцовых государственных сельскохозяйственных фермах.

За какие-нибудь десять лет правительство Неру, несмотря на саботаж крайне правых элементов, провело ряд крупных мероприятий по ликвидации феодальной отсталости страны. В результате осуществления двух пятилетних планов в Индии уже были построены три крупных металлургических завода, в том числе Бхилайский металлургический комбинат, сооруженный с помощью Советского Союза; крупный локомотивностроительный завод в Читтараджане, станкостроительный и авиационный заводы в Бангалоре, химический комбинат в Синдрии и три комплексных гидроузла — Бхакра-Нангальский, Хиракутский и Дамадарский; с помощью Советского Союза в Индии строились завод тяжелого машиностроения в Ранчи, крупная электростанция в Нивели.

Во время трех поездок в Индию мне довелось побывать на большинстве из этих новостроек, и я должен сказать, что они действительно были хорошим фундаментом строительства новой Индии.

...Вот так и закончилась история о несостоявшемся светопреставлении. Закончилась большим позором для ее организаторов. А эпилог ее я прочел уже в Москве: телеграфные агентства сообщили, что вопреки всем ухищрениям тех, кто пытался запугать и сбить с толку избирателей, выборы прошли успешно для прогрессивных сил Индии. Партии реакции потерпели оглушительный разгром, и сам основатель крайне правой партии «Сватантра» Раджагопалагария был вынужден печально заявить:

— Я признаю — это полное поражение...

Вот так-то складываются дела в сегодняшней Индии!



Апрель 1962 года

НА САМОМ ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ



Я не раз бывал в Японии. Хорошо знаком с Токио и Хиросимой, бывал в Фукуоке, в Нагасаки, в Киото, Наре, Кагосиме и других городах. Знаком со многими японскими деятелями, принадлежащими к самым различным политическим направлениям. Участвовал в японских конгрессах. И все же я бы не взял на себя смелость вынести твердое и безоговорочное суждение об этой стране — уж слишком сложны и противоречивы ее политика, ее экономика, ее быт и нравы.

Вот почему я предпочитаю отдать на суд читателей лишь свои заметки о трех встречах на Японских островах, происшедших в апреле одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года, — это были встречи с очень интересными — но сколь разными! — людьми. Послушайте, что говорят сами японцы, какими думами делятся они с гостем, приехавшим из Советского Союза, что желают по своей охоте ему сообщить...



В Токио мне довелось познакомиться с почтенным деятелем, который много лет считал, что он прекрасно разбирается в опасных мыслях и отлично понимает, что такое хорошо и что такое плохо: еще в двадцатых годах японская тайная полиция доверила ему ответственный пост начальника специальной службы контроля над предосудительными мыслями. Был он уже тогда человеком в летах, и худо приходилось тому, чьи идеи шли вразрез с его убеждениями. Но вот прошло сорок с лишним лет, и некоторые бывшие коллеги этого деятеля начали задаваться тревожным вопросом: уж не заразился ли он сам, упаси бог, опасными мыслями? В своей газете — одной из самых крупнейших в Японии — он публикует полностью некоторые советские внешнеполитические документы. Оказал прямое содействие гастролям в Японии балета Большого театра, ансамбля народного танца СССР, концертам Ойстраха, Оборина. Охотно и любезно принимает гостей из Советского Союза...

Как все это понимать? Нет ли тут противоречия с прежней деятельностью контролера над опасными мыслями? Признаться, эти вопросы возникли и у меня, когда я получил любезное приглашение пожаловать на завтрак к владельцу газетного концерна «Иомиури» и телевизионной корпорации «Нихон тереби».

Поднявшись на восьмой этаж новехонького здания, мы прошли в просторный кабинет, отделанный редчайшими сортами дерева и мрамора, с шелковым потолком, артистически вышитым лучшими мастерицами древней японской столицы Киото. У подножия занимавшей всю стену акварели с изображением Фудзиямы стоял в группе людей бодрый и крепкий бритоголовый человек в роговых очках, в сером европейском костюме.

 — Сёрики, — представился он. — Мацутаро Сёрики. А это мои друзья — Юсаи Такахаси, мой вице-президент, — нам молча поклонился невысокий сухонький старичок, — Фумио Кодзима, мой главный редактор, — так же молча поклонился плотный мужчина с черными усиками на неподвижном лице, — и Тору Хаякава, мой бывший корреспондент в Москве, — худощавый человек с блокнотом столь же молчаливо склонил голову. И сразу же наш хозяин заговорил о своем кабинете, где каждой вещи, как и каждому человеку, было отведено точно определенное место и назначение. Его сотрудники не раскрывали рта, — он сам говорил все, что надлежало сказать.

Мацутаро Сёрики объяснил нам, что акварель с изображением Фудзиямы является уникальной — в Японии было изготовлено всего два уникальных листа бумаги таких огромных размеров, и вот на одном из них художник Йокояма написал эту картину. Ослепительно белая краска, которой написана снежная вершина священной горы, была привезена из Китая. Вот эти роскошные доспехи самурая, выставленные в центре кабинета, — его одежда, шлем, меч и сапоги — принадлежали знаменитому Гоэмону Исикава, который бросил вызов самому Хидэйоси, — «он был вроде вашего Стеньки Разина». А эта старинная ширма во всю стену с такими прекрасными иероглифами — о, это же исключительно драгоценная вещь: здесь рукой самого Фу Шаня, прославленного китайского каллиграфа, написаны изречения философа двенадцатого века Чжу Си, утверждавшего, что вещи имеют свои законы и что разум человека способен понять эти законы. Но самое интересное даже не в этом. Интересно другое: эта ширма имеет непосредственное отношение к установлению японо-советских дипломатических отношений...

— Но певчую птицу, кажется, не кормят рассказами, — ведь так говорят в России? — И гостеприимный хозяин усаживает всех за стол, уставленный изящнейшей посудой, в которой томятся изысканные японские яства. На каждом приборе лежит веточка цветущей японской вишни, а рядом в красивой морской раковине кипит божественный ароматный суп, подогреваемый на пылающей соли.

Так что же хотел нам рассказать господин Сёрики? Оказывается, это очень длинная и действительно интересная история. И началась она еще до того, как наш хозяин стал контролером над опасными мыслями. И даже до русской революции. Видите ли, в Японии издавна существовало течение в пользу сотрудничества с Россией. Покойный Ито Хиробуми, который был в начале века видным государственным деятелем, говорил своим соотечественникам: «Не обольщайтесь тем, что вы победили русских в 1905 году. Вы увидите, — пройдет немного времени, и эта огромная страна станет великой державой, и нам с ней придется иметь дело. Пусть лучше это будет хорошее дело, чем худое». Были и другие: опьяненные победой, они мечтали о японской колонии на материке до Урала...

Господин Сёрики отлично помнит, как в 1909 году Ито отправился в Россию с миссией доброй воли. Туда он не доехал: в Харбине его убили. Однако то, что было начато Ито Хиробуми, продолжил его друг, член тайного совета граф Симпэй Гото, на руках у которого он умер в Харбине. Это был ловкий и хитрый политик, высокообразованный деятель, знаток древней китайской философии. Его учеником и продолжателем и считает себя Мацутаро Сёрики.

Ну, а старинная ширма с китайскими иероглифами — какое отношение она имеет ко всему этому? Погодите, сейчас все станет ясно... Когда в 1917 году в России победили новые идеи, руководящие круги Японии решили, что это — опасные идеи, и господин Сёрики в числе других был призван принять все необходимые меры к тому, чтобы оградить от них свою страну. Казалось бы, делу, за которое боролись Ито Хиробуми и Симпэй Гото, суждено было заглохнуть в архивах. Но граф Гото был упрям. И хотя газеты писали, что дела в России идут все хуже и что дни правительства Ленина сочтены, он им не верил. Его гораздо больше интересовали рассказы возвращавшихся из Восточной Сибири раненых и обмороженных офицеров о том, с каким фанатичным упорством и стойкостью сражаются русские партизаны, перед которыми не в состоянии выстоять даже императорская армия.

И вот когда в Китай поехал первый советский посланник Иоффе, Симпэй Гото поспешил пригласить его к себе в Токио как личного гостя, обещая показать ему вот эти самые каллиграфические письмена, запечатлевшие мудрость старого китайского философа. Многие в правительстве сочли затею графа дерзкой и опасной, но в конце концов было решено: пусть советский посланник приедет — надо же в конце концов своими глазами увидеть живого большевика.

И посланник Москвы приехал. Сёрики отлично помнит, какое негодование вызвал в тайной полиции приезд этого красного дипломата, не поленившегося пуститься в дальний путь, чтобы поглядеть на какие-то старинные иероглифы. Вероятно, и самому контролеру над опасными мыслями было тогда не по себе, но, во всяком случае, сейчас он говорит, что уже в то время полностью поддерживал решение графа Гото. Больше того, Сёрики, по его словам, публично одобрил эту идею, за что и навлек на себя громы и молнии полицейского Олимпа. А тем временем советский посол деловито беседовал о чем-то с членом императорского тайного совета на графской вилле, рассеянно поглядывая вот на эти самые письмена Фу Шаня, которые сейчас перед нами; рассуждали они, надо полагать, не только о философских постулатах Чжу Си. Так был проложен первый, пусть еще шаткий, но уже реальный мостик между Токио и Москвой.

Правда, жест Симпэя вызвал бурные события: люди, продолжавшие мечтать о японской колонии до Урала, разгромили графскую виллу и пытались убить его. Но жизнь уже брала свое — вскоре начались переговоры об установлении дипломатических отношений с Советской Россией, и некоторое время спустя в Токио появилось советское посольство, а в Москве — японское. На память обо всем, что произошло, граф Гото и подарил своему ученику Сёрики эту старинную ширму с письменами Фу Шаня.

Сёрики думал, что в жизни можно совместить то, что многим его коллегам казалось несовместимым: борьбу с опасными мыслями в Японии и хорошие отношения с Советской Россией, куда, как считали в тайной полиции, переместился центр этих опасных мыслей. И он, разделяя идеи графа Гото, по-прежнему ревностно и педантично охотился за крамолой. Кстати, и сам граф был причастен к этой охоте: ведь он был министром внутренних дел.

В истории современной Японии памятны трагические «события в Камэидо» — так назывался один из районов Токио. Эти события разразились в страшные дни землетрясения 1923 года, когда японская столица вдруг превратилась в груду камней и пепла. В течение нескольких дней город горел. Повсюду лежали тысячи изуродованных трупов — их не успевали хоронить. Народ был объят ужасом и тревогой за будущее. И вот именно этот, и без того трагический, момент был почему-то избран для зверской расправы с руководителями быстро развивавшегося в стране рабочего движения: третьего сентября полиция схватила группу деятелей профсоюза рабочих Мотосумиёси во главе с Еситора Каваи и бросила в полицейский застенок Камэидо, где уже находилось более семисот пятидесяти заключенных, а на рассвете пятого сентября руководители профсоюза были зарублены саблями и проткнуты штыками на бывшем полицейском плацу. Они умерли со словами «Да здравствует революция!».

Полиция сделала все, чтобы снять с себя ответственность за события в Камэидо. В архивах сохранился доклад Сёрики, в котором сказано: «Третьего ночью число арестованных, пострадавших от бедствий, составило в участке Камэидо более 750 человек. Поскольку их невозможно было усмирить (?), полицейское управление запросило в помощь себе воинские части. Когда с помощью солдат удалось вытащить арестованных из камер, они снова подняли шум, стали громко петь революционные песни... Так как не было никакой возможности усмирить их, солдаты воинской части четвертого ночью убили штыками 10 рабочих и 4 членов отряда «самозащиты». Но сами полицейские не участвовали в убийстве».

Сёрики счел нужным подчеркнуть, что начальник полицейского участка Комори, рапортуя начальнику полицейского управления десятого сентября о случившемся, плакал. И от себя Сёрики добавил: «Я, присутствуя при этом, невольно тоже прослезился».

Таким образом, полиция заявила о своей непричастности к событиям в Камэидо и даже плакала, выражая свое сожаление по поводу того, что свершилось. Военное командование не плакало — лить слезы военным не пристало. Просто член юридического отдела гвардейской кавалерийской дивизии, отличившейся в Камэидо, заявил корреспондентам: «В условиях военного положения у воинской части не было иных подходящих мер, кроме тех, к которым они прибегли, и я считаю, что эти меры были неизбежны. И если каждый случай передавать на рассмотрение военного трибунала, то армия не сможет действовать».

Эта точка зрения была принята органами правосудия, и «дело Камэидо» оставили без последствий. О нем напоминают ныне лишь страницы газет, выходивших в 1923 году, да чудом сохранившиеся фотографии, на которых изображены исколотые штыками и изрубленные саблями кавалеристов трупы зачинателей революционного движения в Японии...

Трудно сказать, повлияла ли бойня в Камэидо на нервы господина Сёрики, или само начальство решило, что все же благоразумнее передать контроль за опасными мыслями кому-либо другому, кто не заигрывает с идеей нормализации японо-советских отношений, но факт остается фактом: вскоре после этих событий Сёрики пришлось уйти с полицейской службы. Вот тогда-то граф Гото и устроил его в газету «Иомиури», превратившуюся с тех пор в целую империю прессы.

Если сложить воедино тиражи всех изданий «Иомиури», то получится солидная цифра: семь миллионов. Именно таким тиражом Сёрики и отпечатал недавно советский внешнеполитический документ о борьбе за запрещение испытаний ядерного оружия. «Я не красный и я не белый, — говорит он, широко улыбаясь и покачивая своей круглой бритой головой, — я руководствуюсь высшим принципом буддизма: радовать окружающих и тем доставлять радость себе. Поэтому я стремлюсь радовать своих читателей и телезрителей, и их радость радует меня».

Буддийские принципы не мешают, конечно, «Иомиури» время от времени публиковать такие же точно антисоветские изделия дурно пахнущей американской газетной кухни, какие печатают его коллеги из других буржуазных газет. Но справедливость требует признать, что газеты и телевизионные станции, принадлежащие бывшему контролеру над опасными мыслями, уделяют этой стряпне меньше места, чем другие, и помещают немного больше объективной информации о Советском Союзе, нежели другие органы японской печати.

Мацутаро Сёрики откровенно сказал нам, что он обижен на американцев, и объяснил почему: в 1945 году генерал Макартур нарушил принцин справедливости, когда посадил его в тюрьму, а коллег Сёрики — хозяев «Асахи» и «Майнити» — оставил на свободе. Он понимает, что американский главнокомандующий был вправе арестовать его, — вероятно, если бы генерал Араки высадился в США как победитель, он точно так же, а может быть, и еще суровее обошелся бы с мистером Сульцбергером, хозяином «Нью-Йорк таймс». Но он, во всяком случае, не обошел бы при этом миссис Рид, тогдашнюю хозяйку «Нью-Йорк геральд трибюн», и мистера Херста, владельца «Нью-Йорк джорнэл америкэн». «Почему же Макартур метнул свои громы и молнии только в издателя «Иомиури»? Несправедливо!» — негодует Сёрики.

Сидеть в тюрьме у американцев бывшему контролеру над опасными мыслями было вдвойне обидно, поскольку он и другие столь же высокопоставленные заключенные были вынуждены разместиться в тех самых камерах, откуда только что вышли на свободу коммунисты, носители злокозненных идей.

С тех пор прошло уже много лет, но нашему собеседнику трудно забыть все то, что он пережил за относительно недолгое время, проведенное им в тюрьме по указу Макартура. И сейчас, рассеянно выбирая фрукты в серебряной корзинке, он снова и снова раздраженно корит американского генерала, который, по его мнению, хозяйничал в Японии, ничего не понимая в ее делах.

На восьмом десятке лет уже невозможно круто менять свой убеждения, и я глубоко уверен, что те опасные мысли, против которых мой собеседник столь упорно боролся сорок лет назад, остаются в его глазах греховными. Но как река подмывает самый тяжелый камень, так и сама жизнь мало-помалу подталкивала его мышление в ином направлении, и действия генерала Макартура, надо полагать, сыграли в этом отношении свою роль. Вот почему состоялась и наша встреча под сенью старинных письмен китайского каллиграфа...

После обеда наш гостеприимный хозяин пригласил нас посетить его собственную часовню, стоящую на плоской крыше дома, где разбит очаровательный японский сад с крохотными озерками, карликовыми соснами, цветущими куртинами. В этом саду весело возились ребятишки, пока их матери были заняты покупками в универмаге, занимающем нижние этажи. В часовне с пьедестала глядел на нас, улыбаясь, божок Миокен, приносящий, согласно поверью, удачу в делах.

Сёрики любезно предложил мне воспользоваться услугами своего оракула — он ответит на любой интересующий меня вопрос. Я достал из глиняного сосуда палочку с номером, и служительница часовни быстро вручила мне соответствующее номеру пророчество, отпечатанное типографским способом. Оно было составлено в обычном для прорицателей туманном стиле, — оракул информировал меня, что «когда гора заслоняет луну, то небо на востоке закрывается», что «если в одном месте становится хорошо, то в другом делается плохо», что «производство должно быть дешевым» и что «перед путешествием не надо нервничать».

Оракул дал мне ряд полезных советов: «Не делай торговлю счастьем и источником больших доходов», «Считай болезнь легче, чем она тебе кажется», «Разводи шелковичного червя, это выгодно и принесет тебе счастье». И наконец — пророчество в ответ на тот вопрос, который, как предполагалось, я должен был мысленно задать оракулу: «Ваше желание сбудется, но придется немного подождать».

Поскольку мой вопрос, обращенный к оракулу, как об этом нетрудно было догадаться, относился к перспективам развития советско-японских культурных связей, я выразил признательность Сёрики за благожелательный подход, проявленный его божком, хотя он и был чрезмерно осторожен в отношении сроков исполнения желания. Не учился ли Миокен в школе дипломатов? Сёрики весело рассмеялся: все придет в свое время... Говорят, что чем древнее страна, тем медленнее течет там время, но оно все же течет, ибо остановиться не в состоянии. Поэтому в конечном счете решение оракула, принадлежащего Сёрики, меня удовлетворило.

Я не хочу ни приукрашивать, ни чернить своего любезного собеседника — описал его здесь таким, каким увидел, — пусть не подумает читатель, что перед ним самоотверженный друг Советского Союза и наш единомышленник либо, наоборот, что это коварный деятель старого закала, маскирующий под внешней любезностью какие-то агрессивные замыслы. В правящих кругах Японии есть и те и другие. Но есть и третьи: вот такие, как господин Сёрики, и их, пожалуй, становится все больше.

Наш хозяин, бесспорно, не изменил своего отношения к опасным мыслям за эти сорок лет, но он и те, кто с ним согласны, еще более отчетливо, чем Ито Хиробуми и Симпэй Гото, понимают, что, нравятся ли им западные соседи или нет, а с ними придется вести дела, причем эти дела могут быть выгодными, ведь до материка рукой подать, — торговать с соседями выгоднее и удобнее, чем с заокеанскими купцами, не так ли? Современные последователи Ито Хиробуми, понятно, не хотят ускорять развитие событий, но в то же время им ясно, что сопротивляться их движению было бы бесполезно и бессмысленно. Не потому ли оракул Сёрики столь вежливо обещал мне: «Ваше желание сбудется, но придется немного подождать». Что ж, мы никуда не торопимся. Мы можем ждать. Мы только говорим: учтите, что общение между народами всегда взаимно выгодно, и кто уклоняется от его развития, тот в первую очередь и теряет от этого.

На прощание мы принимаем участие в церемонии чаепития, устраиваемой обычно в честь желанных гостей. Эта церемония свершается в японских семьях на протяжении многих веков, и каждое движение, каждый жест тщательно отработаны.

Нас вводят в светлый чайный домик, стоящий здесь же, на крыше дома. На полу лежат четыре циновки. У входа мы снимаем обувь, и каждый садится на отведенном ему месте, — садится на пятки, опираясь коленями на специальные подушечки. Сидим углом — старший гость помещен у своеобразного алтаря в углублении стены, где висит каллиграфически написанное изречение и стоит изящно подобранный букет цветов.

Посредине комнаты сидит девушка, одетая в нарядное кимоно. Артистическими жестами, доведенными до совершенства — этому учатся несколько лет! — она вымывает бамбуковой кисточкой чашки, потом заваривает в них крутой пенистый зеленый чай и передает чашку за чашкой двум своим подружкам, которые подносят их с низкими поклонами гостям и хозяевам. Чашку надо держать обеими руками и медленно, с чувством потягивать этот ароматный освежающий напиток.

Наш хозяин — живое воплощение любезности и доброты. Всем своим видом он показывает благорасположение к гостям. Конечно, это радушие имеет свои лимиты. Но, ей-богу же, граф Гото был глубоко прав, когда он пригласил советского посланника к себе в гости, чтобы совместно с ним полюбоваться каллиграфией Фу Шаня и воздать должное философу Чжу Си. Жизнь потихоньку идет вперед, и граф уже тогда отлично понимал, что в мире не найдется ни одной стены, которая могла бы преградить ей путь. А если это так, то лучший выход — не спорить с новым, но и не потворствовать ему; не обострять с ним отношения, но и ни в коем случае не захлопывать дверь. И пусть все идет, как шло до сих пор...



Самолет прилетел в город Осака поздно вечером. Советских людей, прибывших на съезд общества «Япония — СССР», встретили с обычным радушием: объятия, приветствия, букеты цветов, дружественный разговор... Когда мы уже садились в машину, в приспущенное окно вдруг просунулась чья-то маленькая рука, и на колени нам упали какие-то коробки, аккуратно упакованные в пеструю бумагу и обвязанные ленточками.

В гостинице я открыл коробку. В ней лежали еще теплые пирожки с аппетитной поджаристой корочкой, а к ним была приложена визитная карточка, на которой было отпечатано с одной стороны по-японски, а с другой по-русски: «Русский вкус! Русские пирожки и блюда! Мацуо Кокадо, президент акционерного общества «Парнас». Япония, Осака, Кита-ку, Ватая‑Чо, 20. Телефон (344)0068».

Утром за чаем я спросил друзей, кто такой Мацуо Кокадо и как объяснить его подарки? На их лицах засветились теплые улыбки. Как? Я до сих пор не знаком с делом о пирожках? Но ведь это интереснейшая история!

Бог мой, можно ли было предполагать, что обыкновенный русский пирожок, такой румяный, вкусный, тающий во рту, надолго отравит аппетит довольно большой группе людей, у которых решительно портится настроение при одном слове «русский»? И какая кутерьма вдруг поднимется вокруг этого, поистине экстраординарного дела о пирожках!..

Чтобы разобраться в перипетиях этого дела, надо было обязательно встретиться с самим Мацуо Кокадо. За этим дело не стало: президент акционерной компании «Парнас» является активным членом общества «Япония — СССР», и он сам заехал за нами на своей автомашине. Этот невысокий, плечистый человек выглядел значительно моложе своих тридцати восьми лет.

Узнав о том, что мы интересуемся делом о пирожках, он грустно улыбнулся: это очень долгая история, она тянется уже четыре года. Акционерную компанию «Парнас», то есть его, Мацуо Кокадо, хотят задушить люди, затеявшие процесс, официальная цель которого — осудить эту фирму за гастрономический плагиат. Ведь Кокадо объявил еще в 1956 году, будто пирожки — это русское блюдо, хотя некий Томито родом из Маньчжурии заявляет, что пирожки выдумал он и что даже название кулинарного произведения изобретено и запатентовано лично им, — это не русское, а японское блюдо! И Томито требует, чтобы Кокадо платил ему, как изобретателю, изрядный процент с каждого испеченного пирожка.

Разбирательство в патентной службе тянется уже четыре с половиной года, и ему нет ни конца ни края. О подлинной подоплеке этого процесса, конечно, никто вслух не говорит, но она ясна всем: те, кто его затеял, хотят разорить хозяина «Парнаса» за то, что он имел неосторожность избрать девизом слова «русский вкус», — ведь это же явная красная пропаганда! Но Кокадо упорствует на своем. Он мужественно судится и вот уже несколько лет содержит трех адвокатов, отстаивающих его дело.

Дело о пирожках меня заинтересовывало все больше: в нем было что-то весьма характерное для общественных нравов Японии 1962 года. И когда мы, воспользовавшись любезным приглашением упрямого осакского пирожника, никак не желающего отказываться от избранного им опасного девиза, поехали с ним в воскресенье посмотреть древние храмы и парки Киото и Нара, нам представился случай узнать эту удивительную историю во всех подробностях.

Это было увлекательное путешествие в далекое прошлое Японии: город Киото построили еще в восьмом веке, а Нара и того раньше — в седьмом.

Киото нам показывали активисты местного отделения общества «Япония — СССР». Здесь сохранились древние храмы и дворцы, сохранились с незапамятных времен узкие улочки затейливых двухэтажных домиков под черепичными крышами — такие, какими они были сотни лет тому назад. У входа в них висят бумажные фонари. Торговые эмблемы извещают путников, что это — чайные домики, в которых гостеприимные гейши угостят вас чаем, сыграют вам старинную мелодию, станцуют древний танец, — все это, разумеется, при условии, что вы заплатите хозяйке. И здесь же рядом — в тесном, залитом асфальтом дворе у длинного ряда окошечек касс — неописуемое кипение ультрасовременных страстей: это тотализатор, где вы можете поставить ставку на любую лошадь, какая сегодня будет бежать по любому ипподрому Японии.

В самом Киото скачек нет, да это и не важно: тех, кто сюда приходит, конные соревнования интересуют не как вид спорта, а как средство заработать деньги. У касс толпятся сотни людей — молодежь и старики, женщины из квартала гейш и студенты из университета. У каждого в руках — справочник бегов. Радиорепродуктор непрерывно извергает какие-то хриплые, отрывистые звуки: голос диктора кому-то приносит счастье, но подавляющему большинству — лишь горечь разочарования и сожаление о потерянной денежной ставке...

Кокадо с интересом оглядывается по сторонам, как бы взвешивая солидность этого предприятия. Потом вздыхает и легонько трогает меня за рукав: лучше пойти посмотреть храмы... Пользоваться услугами тотализатора для умножения своего капитала он пока не рискует. Мы осматриваем знаменитый замок сёгуна Нидзио с его поющими полами, предупреждавшими всемогущего властелина о приближении опасных наемных убийц; дворец императора; самую большую в Японии пагоду; синтоистский храм Хейан, перед которым стоят два сухих дерева, ветви их сплошь усеяны бумажными бантиками — это верующие повязывают свои бантики из бумаги, чтобы сбылось заветное желание; храм, в котором высятся многие сотни статуй Будды, в нем перед центральной статуей высотой тридцать три метра постоянно курятся ароматичные палочки благовоний и лежат принесенные в жертву плоды — яблоки, апельсины, букеты цветов, а всего здесь опять-таки тридцать три алтаря...

Но Киото — это, конечно, не только древние дворцы и храмы. Мы видели и его просторные новые кварталы, его предприятия, его большие современные магазины и деловые дома. Мы видели и огромный университет Киото, один из лучших в Японии. Хотелось разглядеть все это поближе, познакомиться со всем этим получше, но что поделаешь, если в твоем распоряжении считанные часы. И мы невольно ограничиваемся лишь беглым туристским обзором города, которому было бы не грех посвятить и неделю и месяц.

Все, что мы видим, нам очень интересно, но еще интереснее та толпа, которая нас все время окружает. Японцы необычайно охочи до путешествий, и людей вокруг нас так много, что поневоле начинает казаться, что вся Япония съехалась сегодня в Киото. Но немного погодя, когда мы перебрались в Нара, нам стало казаться, будто вся Япония съехалась туда. Потом в воскресный день в Токио повторилось то же ощущение. Утром, направляясь в Киото, мы встречали многие десятки огромных автобусов, мчавшихся в Осака, — это жители Киото отправлялись туда на экскурсию, а впереди и позади нас десятки таких же огромных автобусов везли жителей Осака в Киото.

Все делается по ранее составленному расписанию, быстро, четко, организованно, никто не теряет ни минуты времени зря. Выгружаясь из автобуса, стайки экскурсантов, предводительствуемые девушками-гидами, одетыми в форму, напоминающую одежду авиационных стюардесс, деловито направляются к намеченным заранее объектам. Девушка-гид взмахивает флажком — группа собирается вокруг нее, выслушивает объяснения. Новый взмах флажка — группа замирает на ступенях храма: коллективная фотография. Еще взмах флажка — пробежка по парку. Последний взмах — посадка, и автобус катит дальше.

И кого здесь только нет! Почтенные бабушки с внучатами, школьницы в форменных платьицах с матросскими воротничками, студенты в черных мундирчиках и фуражках, солидные семьи городских служащих, паломники, приехавшие откуда-то издалека поклониться древним храмам, с белыми повязками на головах, испещренными иероглифами... У многих — собственные фотоаппараты, которыми они щелкают направо и налево, реже — киноаппараты. Многие сосредоточенно ведут записи. Право же, это чудесный обычай — каждый свободный день посвящать знакомству со своей страной...

В Нара нас с Кокадо также ждала группа друзей во главе с энергичнейшей супругой видного деятеля Осакской текстильной компании госпожой Морита, которая посвящает все свое время и всю энергию работе в обществе «Япония — СССР». Кокадо знакомит нас и с другими активистами общества. Один из них отлично говорит по-русски — это доцент университета Тенри, его зовут Отани Фукаси. Друзья рассказывают нам, что здесь, в Нара, уже девяносто членов общества, они регулярно собираются, читают русские книги, смотрят советские фильмы, не упускают возможности повстречаться с кем бы то ни было из советских людей, заглядывающих сюда. В блокноте у Морита я вижу длинный список знакомых имен — москвичи зачастили в эти края!..

Мне вручают путеводитель по Нара, отлично отпечатанный на русском языке. О, это целая история! Оказывается, путеводитель был задуман, составлен и отпечатан студентами университета Тенри в своей собственной типографии. Там восемьдесят человек учат русский язык, и вот — конкретный результат их учебы. Сочинили путеводитель студенты — члены общества «Волга». Отпечатали они его тиражом в 1200 экземпляров, — думают, что на первое время хватит...

Нара не менее интересна, чем Киото. Здесь сохранились не только древние храмы и дворцы, но и чудесные средневековые парки, в которых пасутся ручные олени. Мы посетили огромный храм Февраля, окруженный широким балконом Исполнения желаний: если вы хотите, чтобы вам было хорошо, возьмите сто бамбуковых палочек, на каждой из которых надпись: «Мир в семье», «Укрепление здоровья», «Удовлетворение сокровенного желания», — и обойдите сто раз храм по этой балюстраде, всякий раз бросая по одной бамбучине в ящик. Полюбовались храмом Марта. Посетили древнейший в мире ансамбль деревянных строений — буддийский монастырь Хорюдзи, сооруженный, как нас уверяли, чуть ли не в седьмом веке, — его строили полтораста тысяч крепостных под руководством лучших мастеров, выписанных из Китая, Персии и Индии. Подивились на «плохого бога» Биндзуру Сондзя, грубо вырубленного топором из дерева детину, сидящего у входа в храм. (Нам объяснили, что этого «плохого бога» запрещается впускать в храм, а вот поди ж ты — бонзы уговаривают верующих прикосновением к нему излечивать свои болячки.) Покормили оленей в парке... Одним словом, провели день, как полагается классическим туристам, и, довольные, покатили обратно в Осака, имея в виду на обратном пути — дорога долгая, времени свободного много — разузнать во всех подробностях историю удивительного процесса, который на протяжении вот уже нескольких лет ведет наш уважаемый спутник господин Кокадо. И вот пошла у нас в автомашине неторопливая приятельская беседа...

Говорят, что птица вьет гнездо, а человек обставляет жилье по своему характеру. Вероятно, это определение относится и к автомобилю господина Кокадо, в котором мы совершали это небольшое путешествие. На крыле машины развевался и хлопал по ветру красный флажок, на котором была изображена эмблема акционерного общества «Парнас» — крохотный мальчуган в широкополой синей шляпе под веточкой ландышей и иероглифы «Русский вкус». Внутри автомобиля царила хирургическая чистота, и он был оборудован с чисто японской любовью к уюту: кружевные занавесочки, изящные вазочки с букетами цветов на стенах, мягкие, вышитые шелком подушечки под локтями, хрустящие от крахмала чехлы, мелодично играющая модель первого советского спутника, книги по кулинарии — чего тут только не было! И сам хозяин восседал рядом с нами торжественно и чинно, положив свои маленькие твердые руки на расставленные колени и любуясь всем этим.

Мацуо Кокадо гордился содеянным им. Он чем-то напоминал мне некоторых героев Золя, начавших свою коммерческую карьеру с нуля и шедших напролом к поставленной ими цели: во что бы то ни стало разбогатеть, стать хозяином, сделать побольше денег, а с этими деньгами нажить еще больший капитал! Сын крестьянина из деревушки под Кобэ, он с детства жил в нищете: земли мало, семья большая — трое братьев, две сестренки... Два старших брата осели на отцовском клочке земли, а Мацуо и его младшему брату при всем желании не удалось бы уместиться на этом крохотном поле, больше похожем на приусадебный огород. Что же делать?..

Молодой Мацус мучительно размышлял над этим проклятым вопросом, пока служил на войне санитаром. Большие проблемы войны и мира его тогда волновали мало. Он думал о другом: как выжить и как жить дальше, — что будет потом, после демобилизации? Возвращаться в деревню невозможно. Найти работу в городе наверняка будет трудно.

Война кончилась, и солдат разбитой императорской армии выбросили из казарм на улицу. После долгих мытарств Мацуо нашел свой путь начал печь и продавать с лотка под пышной маркой «Кондитерская «Парнас» пирожные для американских солдат в их экстравагантном вкусе: малиновые, синие, зеленые. Американцы покупали, хотя и без большого энтузиазма, но японцы этот товар не брали. Торговлишка давала возможность прожить, не умирая с голоду, однако не больше того...

И вдруг в голове у смекалистого крестьянского сына блеснула здравая мысль: надо идти в ногу с веком! Что сейчас самое популярное в Японии? Все то, что идет из России: русские песни, русские артисты, русские спутники. Как завоевать сердце и желудок покупателя? С русской маркой! Так родилось добавление к названию акционерного общества «Парнас», которое пока что олицетворял один Мацуо — он же кондитер и он же продавец, — «Русский вкус».

Но мало было придумать удачное название. Следовало добиться, чтобы «Русский вкус» стал действительно русским, — только тогда дело пойдет! И наш делец стал завсегдатаем причалов, к которым изредка приходили советские суда. Он заводил знакомства с корабельными поварами и расспрашивал их, как и из чего надо готовить русские пирожные, русские кексы, русские блюда. Мало-помалу дело пошло. Теперь Мацуо Кокадо уже имел небольшой ресторан, в котором посетителям предлагалось меню, отпечатанное на русском и японском языках. В нем фигурировали необычайные для Японии блюда: «Сыр и черный хлеб», «Раки жареные», «Кета на вертеле»; «Пилаф», «Седло» и таинственная «Шемга». Пошел в ход и «русский кекс». В каждую коробочку с кексом аккуратный кондитер вкладывал свою визитную карточку и аккуратно отпечатанное по-русски и по-японски письмецо: «Кондитерская «Парнас». Московские пирожные и кексы. Понравился ли вам Русский кекс? Искусно созданный особый вкус русского кекса — это символ Москвы, древней русской столицы и родины шоколада. Кондитер «Парнаса» овладел мастерством изготовления пирожных и кексов, учитывая также вкус японцев. Попробуйте настоящие русские пирожные, и вы полюбите московский вкус. Ваш М. Кокадо».

Публика повалила валом в «Парнас» — «Русский вкус» быстро входил в моду. Накопив денег и подучив малость русский язык, Мацуо поехал в Москву на Всемирный фестиваль молодежи. Там он свел знакомство с поварами ресторана «Арагви» и был допущен в святая святых — на кухню, где его научили готовить шашлык. Потом Мацуо добрался до кондитерской фабрики «Большевик». Теперь он уже не только теоретически, но и на практике начал представлять себе, что это за штука — русский вкус.

И туг его озарило поразительное открытие: пирожки! Да-да, именно русские пирожки принесут ему и славу, и достаток, и благодарность соотечественников! Ведь это поразительная вещь. Пирожки можно подавать к обеду в ресторане, к кофе и к чаю в кафе, ими можно торговать в универмагах, — каждый охотно заморит пирожком червячка между двумя покупками; наконец, пирожки пойдут с лотков на улицах, — всюду, всюду можно торговать пирожками. Да здравствуют пирожки!

Сказано — сделано. И пирожки действительно начали быстро завоевывать Японию. Мацуо и его брат работали день и ночь, выпекая этот удивительно ходкий товар. Деньги оборачивались с невиданной быстротой: утром ты вложил их в приобретение муки и фарша, а вечером они вернулись в кассу с прибавочной стоимостью. Да-да, теперь была и прибавочная стоимость, потому что акционерное общество «Парнас — Русский вкус» уже имело наемных рабочих. Хозяин фирмы зажил такой обеспеченной жизнью, о которой еще совсем недавно он не смел и мечтать. Его пятнадцатилетний сын Хисаси учится в школе, вслед за папой старательно овладевает русским языком — мечтает поехать в Советский Союз изучать науки, связанные с освоением космоса. Учится в школе и дочь Акеми.

Уже десять миллионов японцев познакомились с товаром Мацуо Кокадо. Пирожки выпекали теперь уже семьдесят пирожников, их продавали пятьдесят продавцов. С 1956 года оборот фирмы вырос в 9,1 раза. Не довольствуясь этим, рачительный Мацуо разработал свой пятилетний план, имея в виду увеличить продажу пирожков еще в несколько раз. В семи универмагах он устроил показ изготовления пирожков с продажей их на месте. Его товар рекламировался по телевидению. Одним словом, дела крестьянского сына из Кобо стремительно шли в гору. Как вдруг...

Как вдруг чье-то бдительное око узрело в коммерческих деяниях акционерной компании «Парнас — Русский вкус» злокозненное, преступное начало. Деятельность Мацуо Кокадо казалась тем более предосудительной, что он, непрестанно охотясь за русскими кулинарными идеями, продолжал якшаться с советскими людьми. Больше того, Кокадо вступил в члены общества «Япония — СССР» и даже — о ужас! — стал членом правления отделения этого общества в городе Осака наряду с другими коммерсантами и промышленниками, заинтересованными в хороших деловых отношениях с Советским Союзом...

Вот тут-то и появился на горизонте никому не ведомый Хадзуо Томита, грозно потрясавший патентом на производство пирожков. В этом документе, оформленном по всем правилам токийским патентным управлением, было сказано, что он, Хадзуо Томита, изобрел кулинарное блюдо под названием «пиросики» (в японском языке нет звука «ж», и в слове «пирожки» он звучит «си»; как увидит читатель в дальнейшем, это обстоятельство играет немаловажную роль в удивительном деле о пирожках). Оные пиросики делаются так: берется небольшой кусок теста, раскатывается, начиняется фаршем — растительным или мясным, а затем печется либо жарится. Это оригинальное изобретение Хадзуо Томита является чисто национальным, японским, и всякая подделка карается законом. Если кто-либо желает печь пиросики, тот должен платить Томита за право пользования его изобретением. Поскольку же Кокадо нарушил патентные правила и осмелился без спросу использовать чужое изобретение, он должен понести ответственность по всей строгости закона...

Так началось это удивительное разбирательство. Адвокаты, выступавшие от имени Томита, популярно разъясняли, что утверждение, будто пиросики — русское блюдо, ложно от начала до конца. Правда, в России есть кулинарное блюдо, именуемое «пирог». Склонные к сентиментальности русские любят употреблять ласкательную форму речи и поэтому иногда говорят, если пирог им нравится: «Какой замечательный пирожок!» или «Какие чудесные пирожки!» Но в действительности это совсем не то, что изобрел Томита, — русские пекут большие квадратные, круглые или овальные кулинарные изделия, которые приходится резать на куски перед едой. А вот Томита изобрел совершенно иное блюдо, его пиросики портативны, миниатюрны, удобны.

Были вызваны многие свидетели. Шеф-повар советского посольства, которого адвокаты защиты пригласили в качестве эксперта, привел неопровержимые доказательства того, что русские едали пирожки еще во времена Ивана Грозного, когда какие-либо связи России с Японией отсутствовали. Они, конечно, ели и пироги, но пирожок пирогу не помеха; это блюдо поистине универсально и на протяжении нескольких столетий пользуется неизменной популярностью у русских, да и не только у русских, но и у белоруссов, украинцев, грузин, армян и многих других. Они пекли и пекут пирожки, не спрашивая дозволения у Хадзуо Томита.

Был вызван в качестве свидетеля тогдашний корреспондент «Правды» в Токио Игорь Латышев. Ему предъявили запись склонения слов «пиросёк», «пиросики». Латышев улыбнулся: он припомнил, как некий человек, сообщив, что он изучает русский язык, прислал ему этот листок с просьбой проверить склонение и, если есть ошибки, исправить их. Корреспондент поправил «пиросёк» на «пирожок», а «пиросики» на «пирожки» и вернул листок адресату. Теперь этот листок фигурировал в деле в пользу Томита: японские эксперты использовали его как подтверждение того, что «пиросики» чисто японское изобретение, а «пирожки» — это совсем другое дело. Это ласкательная форма слова «пирог» во множественном числе...

Корреспондент «Правды», однако, авторитетно разъяснил, что ого бабушка, не имевшая чести быть знакомой с господином Томита, пекла отличные пирожки, которые были гордостью семейного стола, и нет никаких оснований сомневаться в том, что это блюдо отвечает русскому вкусу.

Наконец, Патентному управлению адвокатами Кокадо была предъявлена заверенная у нотариуса выписка из 33‑го тома Большой Советской Энциклопедии о пирожковом автомате (страница 78), из которой следовало, что эта «машина для автоматического формирования и обжаривания пирожков» применяется в Советском Союзе, причем в автомат «поступают готовое тесто и начинка — тесто через тестопитатель, а фарш — через фаршепитатель и дозатор», а «отделение пирожков друг от друга происходит на стыке соседних лотков».

Кокадо подтвердил, что он в Москве видел сам эти автоматы в действии, — они жарили до пяти тысяч пирожков в час.