– А что, собственно, было? – не унимался Антон, доставая шахматную доску из шкафчика.

– Мы же договорились о неразглашении, – напомнил Стас, изобразив обиду.

Первый же глоток обжигающего ароматного чая так расслабил сыщика, что ему захотелось выложить перед бывшими одноклассниками все результаты расследования. Но он сдержался. Мила подвинула к нему блюдце с куском торта:

– Отведайте «Праги», мистер Пуаро.

– Ну, «Прага» не брага, с него не захмелеешь, – ответил Стас, принимая блюдце и благодаря хозяйку.

Бросив взгляд на часы, которые показывали половину четвертого, он сосредоточился на торте.

Антон с Лёвиком тем временем расставили фигуры на шахматной доске, разыграли цвет, и фотограф сделал первый ход белой пешкой.

– Видал, как Каспаров с Корчным разобрался в Лондоне в полуфинале претендентов? – поинтересовался Снегирев, прыгая конем через пешечный строй. – А мы еще помним матч в Багио, знаменитый счет пять-пять, когда у всех нервы были на пределе[1]. Ох тогда понервничали!

– Гарри Каспаров – восходящая звезда, – пробубнил фотограф, делая ответный ход. – Думаю, он весной разберется и со Смысловым в финале, да и Карпову в матче за звание чемпиона мира осенью не поздоровится.

– Согласен, согласен… В любом случае советская шахматная школа одержит победу, кто бы ни выиграл. Это лучшая система подготовки шахматистов в мире. Никому мало не покажется!

– Да? – усмехнулся Лёвик, срубив первую пешку противника. – Что ж тогда она в семьдесят втором году подкачала, в Рейкьявике, когда Спасский продул Фишеру так крупно?!

– Это единственный случай в советской истории шахмат. До этого и после этого советские шахматисты надежно удерживали мировое первенство.

Наблюдая за шахматистами, Стас вспомнил, как оба – и Лёвик, и Антон – занимались когда-то в районном шахматном клубе, обоим прочили шахматную карьеру, да только почему-то не сложилось.

Сыщик вдруг уловил движение на втором этаже. Из комнаты Игнатенок выглянула… волосатая голова Макса. Оглядевшись по сторонам, журналист заметил смотрящего на него Стаса и приложил палец к губам. Дескать, не выдавай, земляк!

Мила, сидевшая лицом к Стасу, видеть его никак не могла. Шахматисты – тем более, они так были увлечены игрой, что не заметили бы и снежного человека, случайно зашедшего к ним на огонек.

Журналист старался не поднимать лишнего шума.

У Стаса едва не отвисла челюсть от удивления, когда он увидел, как Макс в одних трусах и босиком, с узлом одежды под мышкой, на цыпочках передвигается из комнаты Игнатенок к себе. Перед тем как войти, Макс еще раз сделал Стасу знак, мол, будь человеком, не закладывай.

Едва журналист скрылся в своей комнате, Стас перевел взгляд на Милу, потом на шахматистов и понял, что секретный «вояж наверху» остался никем не замеченным. Кроме него самого, разумеется. Но он не в счет.

После только что увиденного сыщик, прихлебывая чай, пытался лихорадочно как-то устаканить мелькавшие в голове мысли.

Ситуация напоминала анекдот. Макс как две капли воды напоминал любовника, которого застал врасплох муж, вернувшийся из командировки раньше запланированного срока. Только любовники обычно линяют через балкон, а не через дверь, в которую входят законные мужья.

Сказать, что Стас был шокирован, – значит не сказать ничего. Журналист, не так давно овдовевший, умудрился совершить короткий адюльтер, пока муж Жанны пил чай! Неподражаемо! Не вписывается ни в какие рамки.

Рисковал ли Макс? Не то слово! Лёвик мог подняться к себе в любой момент, и тогда пиши пропало… В конце концов, любой из игроков мог задрать голову. Хотя Макс был, безусловно, рисковый парень. Ему вечно недоставало адреналина, он то и дело искал приключений на свою пятую точку. Кажется, был единственным из класса, кто прыгал с парашютом. Это было сразу после возвращения из армии, насколько помнил Стас.

Рисковый-то рисковый, но не в направлении слабого пола. Здесь единственной дамой его сердца была первая красавица класса Леночка Чащихина, ставшая впоследствии Седых. Никаких других кандидатур близко не просматривалось.

И уж тем более – невзрачной пышечки Жанны Журавлевой, впоследствии ставшей Игнатенко. Ничего подобного сыщик не помнил. Ни в школе, ни после ее окончания. Конечно, подобные отношения не афишируют, тем более когда оба участника любовного тандема несвободны. Но шила в мешке, как говорится, не утаишь.

Разумеется, больше всего Стаса возмущала моральная сторона вопроса. Тело жены, как говорится, еще не остыло, а вдовец уже налево шастает. И как земля под ним не разверзлась!

И Жанна тоже хороша! И ведь не испугалась! Такое отчебучить! При всем, как говорится, честном народе, совсем стыд потеряла!

Сделав еще глоток чаю, он начал думать в несколько ином направлении. Может, тебе, вообще, показалось, сыщик? Сказались нечеловеческое нервное напряжение, потеря близкого человека, принятый алкоголь… Наложилось одно на другое. Хотя после того, как убили Лену, Стас не брал в рот ни капли спиртного. Официально приступил к расследованию, так сказать, а оно с алкоголем несовместимо. Хотя, честно признаться, чертовски хотелось. Особенно после убийства Валентины.

Стас напряг память: а до убийств сколько выпито? Кажется, пару рюмок водки и бокал шампанского. Не должно в принципе сказаться. Но кто его знает!

В доску пьяный убийца

Мила увидела, что чашка Стаса опустела, долила заварки, плеснула кипятка из самовара, отрезала еще торта. Положив кусок «Праги» ему на тарелку, заметила:

– А я люблю фантастику читать. Недавно повезло – подруга подкинула новую книгу Кира Булычева, называется «Лиловый шар», там Алиса, профессор Селезнев и Громозека летят на планету, называющуюся Бродяга…

– Можно читать и фантастику, конечно, – с оттенком усталой обреченности согласился Лёвик, оторвавшись от шахматной доски. – Но есть еще и самиздат. То, что не подвластно цензуре. Это, можно сказать, штучные экземпляры.

– Что за овощ? – деловито поинтересовался бородатый Антон, делая ход слоном едва ли не через всю доску. – Приведи примеры.

Лёвик несколько секунд молчал, размышляя то ли над следующим ходом, то ли над тем, стоит ли продолжать разговор, есть ли в этом какой-то смысл. Наконец решился и сказал:

– Например, знаете ли вы таких писателей, как Солженицын, Войнович, Аксенов? Роман Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» читали? Он раскрывает такие подробности жизни советских людей… в местах не столь отдаленных, что начинаешь многое видеть иначе. Через совсем другую призму.

– А в каком полушарии или… или океане… этот архипелаг… чисто географически… расположен? – поинтересовалась Мила.

Лёвик сдержанно хохотнул:

– Он вообще-то в СССР. В нем люди жили и живут. Правда, не очень счастливо, не так, как мы с вами. Бутерброды с икрой не едят. Скорее – лагерную баланду.

– Это тюрьмы, что ли? – неохотно произнес Антон. – Ты давай ходи, не отвлекайся на всякую ерунду.

– Они, родимые, – кивнул Лёвик, передвинув на несколько клеток ладью. – И это далеко не ерунда! А знаете ли вы, что в ушедшем году вышел роман «Норма» никому не известного писателя Владимира Сорокина? Он настолько шокирует, что я не буду здесь говорить, о чем он.

Надо же, Стас ни за что бы не подумал, что фотограф читает подобную литературу. В школе он, конечно, слыл эрудитом, поражая одноклассников энциклопедическими знаниями. Здорово считал в уме, складывал трехзначные числа, иногда даже быстрее учительницы алгебры и геометрии решал задачи.

Сам сыщик ничего, кроме детективов, не читал, поэтому в разговоре не участвовал. У него после демарша Макса, словно раковая опухоль, внутри стало разрастаться беспокойство. Не мог журналист так, в трусах, по второму этажу дефилировать. Не мог!

Ощущение было таким, что вот-вот должно что-то произойти. Взорваться! В воздухе чувствовалась наэлектризованность, казалось, спичку достань, и она вспыхнет.

– Интересно, что сейчас Жанна делает, – заполнил он возникшую паузу. – Вроде должна уже появиться.

– Да, кстати, долго не спускается, – согласилась Мила. – Отлучалась ненадолго, инсулин вколоть, а уже с полчаса не возвращается.

– Так и Макса нет, – с иронией заметил сыщик. – Возможно, они проводят время вместе. У нас своя свадьба, у них – своя.

– Не исключено, кстати, – подмигнув, как бы между прочим заметила хозяйка и, понизив голос до шепота, чтобы не услышали игроки за доской, сообщила: – По секрету тебе скажу, что Макс Жанне со школьной поры нравится. Это с его стороны полное равнодушие, а с ее… совсем наоборот.

– Только инсулин, говоришь, вколоть? – ей в такт, тоже шепотом поинтересовался Стас. – А Лёвик все это время здесь оставался?

Мила заговорщицки подмигнула Стасу:

– Я, конечно, не разбираюсь, кто какую игру ведет, но только ты поднялся к себе после нашего с тобой разговора, Жанка с Лёвиком тотчас вернулись и ну меня выспрашивать, о чем мы с тобой беседовали. Такое впечатление, что они наблюдали за нами сверху и ждали, когда ты уйдешь.

– Ты, надеюсь, рассказала все подробности нашей беседы? – закивал сыщик, разведя руками. – У тебя ведь никаких секретов от них нет?

– Ну, в общих чертах, – обтекаемо сообщила хозяйка. – Как только они узнали всё, что хотели, Жанка предположила, что сейчас ты отправишься на улицу погулять – на морозе, дескать, лучше соображается, и они скрылись на кухне. Только скрылись, как на грех – ты спускаешься, одеваешься и выходишь. Я ничего не понимаю. Ты что-нибудь понимаешь?

Стас вскочил:

– Кажется, да. – И опрометью кинулся мимо шахматистов. – Взлетев через две ступеньки на второй этаж, рванул на себя дверь Игнатенок. Снизу послышался недовольный возглас Лёвика:

– Ты бы хоть постучал, Стас! Совесть иметь надо или хотя бы ее остатки. Всё же не к себе любимому…

– Поднимись сам и посмотри! – крикнул вниз что есть силы сыщик, кое-как держась на ногах. – Тут некому стесняться. О какой совести ты говоришь?! Совесть… Тут… вообще… никого нет. Из живых, я имею в виду.

– Что ты хочешь этим сказать? – уточнил фотограф, крутя в руке выигранную фигуру. Потом, когда до него дошел смысл сказанного, он выбросил фигуру, вскочил и почти бегом поднялся наверх. – Такое наговорил, что… не сразу и…

Увидев привязанную за горло к шведской стенке мертвую жену, он всхрапнул, дернулся и повалился на Стаса.

– Антон, бегом сюда! – рявкнул сыщик, с трудом удерживая обмякшее тело Лёвика. – Может, ее можно еще как-то спасти. Скорее, скорее! Шевелись!

– А что случилось? – спросил хозяин дачи, быстрыми шагами поднимаясь по лестнице. Застыв в проеме дверей, выдохнул: – Ух ты! Ни фига себе!

Зрелище было не для слабонервных: Жанна с раскрытым ртом и вытаращенными глазами, словно крича что-то, висела привязанной за горло к шведской стенке. Веревку убийца перекинул через верхнюю перекладину, протянул до нижней и на ней закрепил.

Впечатление было такое, словно Жанна чего-то испугалась, взлохматила волосы, хотела закричать, да так и застыла, убийца лишь приподнял ее на пару ступенек вверх.

Когда общими усилиями удалось отвязать покойницу, привести в чувство Лёвика, сыщик первым делом направился к Максу. Теперь уж журналюге не отвертеться, он заставит его во всём признаться!

– Ты куда? – поинтересовался Антон, увидев решительные движения одноклассника и предугадав их направление. – Он дрыхнет без задних ног, в дугу пьяный. Ты сам его кое-как поднял наверх, помнишь?

– Помню, – ответил Стас, выходя из комнаты Игнатенок. – Еще как помню, поэтому и иду. Пойдем со мной, при тебе он будет сговорчивее.

– Я тебя не понимаю, – пробурчал бородатый, направляясь вслед за сыщиком. – Он же не в состоянии!..

Войдя к Максу, одноклассники увидели красноречивую картину. У Стаса даже возникло ощущение дежавю. По диагонали двухспалки, поверх покрывала, совсем как недавно его мертвая супруга, ничком лежал одетый журналист. Одна из подушек валялась в углу комнаты, уголок другой торчал из-под кровати.

– Ну вот, что и требовалось доказать. Как говорится, картина маслом, – воскликнул Антон, указывая на Макса, – как ты его положил тогда, так он и дрыхнет до сих пор в отрубе. Зуб даю! Еще когда мы пили, он лыка не вязал.

– Еще недавно он был трезв! – Подходя к кровати, сыщик рванул Макса за плечо. – И в одних трусах. И выходил из комнаты Жанны. Это я видел собственными глазами.

Двойник журналиста

У Стаса было такое ощущение, словно он пытался перевернуть бездыханное тело. Когда ему это удалось, на него пахнуло перегаром от человека, находящегося в крайней степени опьянения. Не открывая глаз, Макс принялся шевелить губами, пытаясь что-то произнести в свое оправдание.

– Ты что, оч-чумел? Какие т-трусы? Какая Жанна? – усмехался хозяин дачи, стоя в дверях и крутя пальцем у виска. – Даже не пытайся от него что-то добиться, он выпил столько, что очухается, думаю, не раньше Рождества.

– Ты интересуешься церковными праздниками? – удивленно заметил Стас, шлепая Макса по щекам. – Вот уж никогда бы не подумал.

От шлепков Макс замычал что-то нечленораздельное, замахал руками, а сыщику это напомнило кадры из известной новогодней кинокомедии Эльдара Рязанова, когда ленинградская учительница пыталась привести в чувство незнакомца, неизвестно как появившегося в ее квартире.

– Я не только церковными праздниками интересуюсь, – уточнил Антон, медленно подходя к кровати. – Я еще неплохо разбираюсь в человеческих состояниях. Здесь я со всей ответственностью заявляю, что Макс физически не мог поднять эту толстуху на шведскую стенку, затянуть петлю, продернуть веревку за перекладинами и закрепить под напругой. Повторяю для особо одаренных: не способен! Ты что, сам не видишь?

Стас и сам начинал понимать, что журналист невменяем. От лежащего разило алкоголем, глаза не открывались, а если открывались, то плавающие зрачки не могли зафиксироваться на чем-то конкретном.

Чтобы не стоять как статуя, сыщик подошел к балконной двери и распахнул ее, чтобы проветрить комнату.

Ему что, действительно показалось? Мимолетный сдвиг по фазе? Но тогда кто и как убил жену фотографа? Все сидели внизу и видели, как Жанна поднялась к себе. Потом лишь один Стас видел, как полуголый Макс выбрался из ее комнаты. Сыщик – единственный свидетель. Но он же является единственным свидетелем того, что Макс был трезв примерно час назад, когда Стас помог ему подняться к себе. Теперь ему никто не верит. Похоже, журналист переиграл всех.

Может, на даче присутствует двойник журналиста, который появляется в кадре для отвода глаз? Направляет сыщика на ложный след и исчезает, как утренний туман. Нет, это из области фантастики!

Лёвик рыдал над мертвой супругой, лежавшей на кровати, когда они с Антоном вернулись в комнату, где произошло третье убийство. Петлю с шеи к тому времени сняли, Антон развязал ее и прикинул:

– Это канат для лазания… Срезал кто-то… Он рядом со шведской стенкой висел. Чтоб, значит, сын Олежка тренировался. Правда, до потолка добраться пока у парня не получается. Но все равно он пытается.

– Ясно, кто срезал, – буркнул Стас, осматривая след на шее покойницы. – Убийца, больше некому. Ему нужна была тонкая веревка. Обычно для спортзалов используют толстый канат, которым душить людей несподручно. А тут – то, что надо, тоненькая веревка, сантиметр-полтора в диаметре. По сути, детский канат.

– Послушайте, какое мне дело, какой веревкой придушили Жанку?! – просипел заплаканный Лёвик, подняв голову. Его губы тряслись, очки висели на ухе, он не замечал этого. – Вы можете обсуждать такие подробности в другом месте?! Пошли вон отсюда! Имейте совесть!

– Извини, Лёвушка, прости, дружище, – похлопал по плечу убитого горем бывшего одноклассника Стас. – Я могу тебя понять, как никто другой. Мужайся, крепись. Мы уже уходим. Только одну деталь хотелось уточнить.

– Какую еще, к черту, деталь?! – проревел Лёвик в отчаянии. – Разве нельзя это отложить? Изверг! Всё спрашиваешь, вынюхиваешь… а наших девчонок убивают по одной.

– У меня, между прочим, тоже… девчонку, как ты говоришь, убили.

Не обращая внимания на истерику фотографа, сыщик взял первую попавшуюся подушку и принялся ее осматривать. Через какое-то время то же самое повторил со второй.

Едва они с Антоном оказались в коридоре, тот взял Стаса за локоть и развернул к себе:

– На фига тебе сдались эти подушки?! Что ты из себя корчишь? И так человек еле держится, а ты…

Стас легко перехватил его руку и заломил назад так, что бородатый заскрипел зубами.

– Зато теперь я точно знаю, что ее придушили не подушкой, а руками. На подушках нет следов губной помады. А помада, возможно, на руках убийцы. На твоих нет, случайно?

В этот момент снизу, из гостиной, раздался истошный крик Милы:

– Отпусти его, гад! Ему же больно!

Стасу ничего не оставалось, как повиноваться, легонько пнув хозяина дачи под зад:

– Жену благодари! Борец за справедливость, блин! У тебя жену пока не убили, слава богу.

Поглаживая плечо, Антон выпрямился:

– Вместо того чтоб руки заламывать, лучше бы сходил за носилками в подвал, я пока Милке накапаю что-нибудь, она не в себе.

Стиснув зубы, сыщик кивнул:

– Хорошо. Это дельная мысль. Мы отнесем тело Жанны в сарай.

Стас даже обрадовался поручению – требовалось чем-то физически себя занять, чтоб не находиться один на один со своими невеселыми мыслями.

На новогодней даче третий труп!!! Подумать только, с какой изощренностью беззащитную женщину лишили жизни! Сначала задушили… Потом вздернули на шведской стенке. Неслыханно!

В одном Антон был прав – чтобы так повесить полную Жанну, надо обладать недюжинной силой. У пьяного Макса ее точно не было.

А у трезвого? А у двойника? Каким же надо быть садистом, чтобы такое провернуть?! Ему бы в концлагере работать, выдумывать разные изощренные способы убийства – цены бы не было!

Взглянув на дверь, из которой они только что вышли с Антоном, Стас подумал, что самостоятельно труп из петли вынимать они не имели никакого права. Следовало хотя бы сфотографировать сначала его на шведской стенке. Но Лёвик был в шоковом состоянии, да и пленки в фотоаппарате, насколько помнил Стас, не было.

Замерев на пороге подвала, он вспомнил, что и труп Валентины они не сфотографировали по причине шокового состояния самого сыщика.

Стас махнул в сердцах рукой: ему что, больше всех надо?!

Самым странным было то, что все убитые – женщины! Это не укладывалось в голове.

Три мертвые бывшие одноклассницы

Часы показывали без четверти пять, когда Стас кое-как выбрался с носилками из подвального мрака на свет и услышал разговор хозяев дачи, доносившийся с кухни. Дверь была прикрыта неплотно.

– Стас ее и повесил, точно, я чувствую, – выговаривала Мила мужу. – Это ведь удобно, сыщик вне подозрения! Кто на него подумает? Может ходить где угодно, совать нос во что угодно. Я забыла спрятать телефонную книгу, он ее пролистал… Вычитал всё, что ему надо. В чужом грязном белье ковыряется.

– На фига это ему Жанку убивать? Никак в толк не возьму.

– Уж не знаю зачем, – Мила сделала ударение на последнем слове, – а только он последний, кто поднимался наверх, если пьяного Макса не считать. Он журналиста довел до кровати, уложил, потом зашел к Жанке и… Там двери-то рядом. У него силенок хватит ее вздернуть, он спортсмен.

– Как он успел за две минуты и задушить, и повесить на стенку?!

– А когда вы в шахматы играли, – продолжала скороговоркой Мила, – он то и дело на второй этаж пялился, я видела. Как бы контролируя, чтобы в комнату покойницы никто не зашел. Теперь-то я понимаю, почему он туда посматривал!

Стас решил прервать поток ненужной информации, распахнув дверь в кухню.

– Если бы мне надо было, я бы выбрал для убийства другой способ, – громко сообщил он, глядя в округлившиеся от испуга глаза хозяйки дачи. – Вырубил бы ударом ребра ладони по сонной артерии, а потом бы легко придушил подушкой. Кстати, подушки у вас большие, мягкие, такими удобно убивать.

Антон подхватил жену, которая от услышанного закачалась.

– Не слушай ее, Стас. Она не в себе. От увиденного у кого угодно может быть… смятение чувств. Сам понимаешь.

– Не волнуйся, я всё понимаю, тем более что Мила осталась единственной женщиной среди нас, четырех мужиков. От такого у кого угодно психика поедет. – С этими словами сыщик придвинул табурет, чтобы хозяин дачи посадил на него свою супругу. – Мила, я знаю, не может мне простить телефонной книги, которую я без спроса взял полистать. Но это было необходимо для расследования. Я почерпнул оттуда массу ценной информации. О которой вы, кстати, молчите.

– И правда, нашей амбарной книги нет. – Антон бросил взгляд на журнальный столик. – А я и не заметил. Какая досада!

Увидев носилки, Лёвик замахал руками, загораживая свою мертвую жену:

– Не трогайте ее! Кто вы такие, чтобы ее трогать? Я запрещаю!

– Да, мы никто, – согласился с ним Антон. – Но есть такое слово – надо. Ибо живым – живое, а усопшим, сам понимаешь…

Пока перекладывали Жанну с кровати на носилки, фотограф не находил себе места, курсируя по комнате из угла в угол. При этом он что-то неразборчивое шептал себе под нос. Продвигаясь кое-как с носилками в проем двери, Стас увидел, как Лёвик ничком упал на кровать, где только что лежала убитая, и зашелся в рыданиях.

В сарае, увидев трех мертвых одноклассниц рядом, Стас на короткое время потерял способность мыслить и принимать какие-то решения. Словно ненадолго перенесся в другое измерение. В голове зазвучали голоса школьниц, перед глазами поплыли неповторимые моменты школьной жизни.

Вот тоненькая, как тростиночка, Лена в белом фартуке стоит у доски, выводит мелом одну строчку за другой, периодически стирает тряпкой написанное и снова пишет. Вот Жанна на колхозном поле вываливает из ведра картошку в огромный мешок. И мешок, и Жанна чем-то похожи друг на друга. Вот Валентина на выпускном балу идет через весь зал, чтобы пригласить его на белый танец. Вся такая легкая, воздушная, в потрясающем розовом платье с огромным бантом на плече. Было ли всё это в жизни? Теперь уж точно не повторится. Никогда!

Отчего-то вспомнились слова Жанны о том, какой ужасный класс был показан в фильме «Чучело». Не то, что наш 10-й «Б».

Да уж, дружный, дальше некуда.

«Жанночка, милая, там хотя бы все остались живы к концу фильма! А в нашем дружном 10-м «Б» – тихий ужас вперемешку с кошмаром. Одно убийство за другим, и одно изощреннее другого. Ты сама сейчас лежишь мертвая в сарае. А я, сыщик, не в состоянии систематизировать факты! Я вообще ничего не могу! Я ничтожество! О какой школьной дружбе можно вести речь?!»

Очнулся сыщик от того, что Антон встряхивал его, как пузырек с лекарством перед употреблением.

– Э, Стас, нам с тобой никак нельзя уходить в прострацию, – донеслись до его ушей, как сквозь вату, слова хозяина дачи. – Давай, выкарабкивайся! Да не сиди здесь, замерзнешь! Пошли, пошли…

В один миг ощутил мороз, услышал хруст снега, почувствовал боль в области поясницы от неудобной позы, в которой он оказался. Он полусидел-полулежал на каких-то поленьях возле того самого сарая, куда они отнесли только что труп Жанны.

Антон стоял, загораживая свет от окон дома, уперев руки в бока.

Кое-как Стас поднялся, отряхнулся и медленно направился вслед за хозяином дачи. Самочувствие было такое, словно его только что отжали, как тряпку, чтобы вскоре вновь елозить им по деревянным крашеным половицам.

Мила встретила их на крыльце.

– Прости, Стас… Наговорила лишнее на тебя, сама не знаю, что со мной. – Она попыталась взять его за руку, но он прошел мимо, не удостоив хозяйку ни словом, ни взглядом.

Ему не хотелось никого видеть. Слышать – тем более.

Если представить невозможное

Он не справляется с заданием! На даче совершены три убийства, а он не может даже приблизительно сформулировать мотив, обозначить круг подозреваемых. Хотя… в живых осталось всего пять человек, если считать вместе с ним. Термин «круг подозреваемых» в данном контексте звучит явно с натяжкой.

Если представить невозможное – что сейчас на дачу Снегиревых нагрянет милиция. Что он скажет представителям власти? Впрочем, не факт, что они вообще захотят его слушать. Кто он такой? Тоже мне, сыщик выискался!

Войдя к себе, он рухнул ничком на кровать.

Три комнаты, в которых сейчас находились три овдовевших за одну ночь мужика. А подруги их – мертвые, которым было уже не холодно, которым вообще было всё равно, – лежали в сарае.

Ночь еще не кончилась, кстати!

Убийца проявлял невиданное разнообразие. Первая смерть – от укола в вену, вторая – от удара ножом в сердце, третья – повешение на шведской стенке. Оригинал! Просто супер! Если это не Макс, то кто?

При таком разнообразии способов убийства напрашивался сам собой вывод, что убийца – не один и тот же человек. Три жертвы – три убийцы? Тогда и мотивы преступления должны быть разными.

После новогодней ночи, если он, конечно, доживет до этого времени, самое время будет обратиться к психотерапевту. Попринимать ванны, сходить на физиопроцедуры, на массаж. Иначе он после увиденного и пережитого не сможет тренировать детей.

Вопрос вопросов – преступления планировались заранее или совершались спонтанно, ситуационно. Какие имеются доказательства того, что убийствам предшествовала длительная подготовка?

Пожалуй, у первого точно все признаки подготовки налицо! Леночка тихо поднялась к себе и вскоре была обнаружена мертвой. Лишь след от укола в вену да шприц в руке говорят о том, что было совершено убийство. Правда, шприц вскоре поменял свое положение.

Кто сделал укол? Поди разберись! Кто поменял направление иглы шприца?

Последнее убийство… Стас был уверен, что его совершил Макс. Больше некому. Или его двойник, но… это из разряда фантастических догадок. Именно он крадучись выходил из комнаты Игнатенок. Если убийца не он, что ему делать в комнате Жанны так долго? И что за трюк с опьянением? Зачем журналист внушил всем (не без помощи Стаса, кстати), что он в стельку пьян, не будучи таковым?! Создал себе алиби? Для всех, кроме сыщика. Зачем?

Алиби обычно создается для всех. Или Макс думает, что сыщик на его стороне? То есть сыщик тоже считает, что Жанна заслуживает смерти? За что? Бред! Так или иначе, алиби сработало на все сто, никто Стасу не верит, что журналист на самом деле был трезв. И как выпутаться из ситуации, сыщик не представлял. Настаивать на том, что Макс всех водит за нос – всё равно что говорить врачу-психиатру, будто по тебе бегают маленькие зеленые человечки.

Сейчас с журналистом не поговоришь – он невменяем. Возможно, к утру протрезвеет, только нужны ли будут его показания к утру? Что будет на даче к этому времени? Стас боялся предположить.

В принципе в схему сыщика Макс в качестве убийцы вписывался неплохо. Свою жену грохнул за то, что она ему изменила с Антоном. Тут все ясно: мотив – возмездие… Стоп! А как же сломанная челюсть бородатого? Или Макс так проговорился лишь для того, чтобы притупить, так сказать, бдительность сыщика. Дескать, успокойся, отомстил по полной, обиды нет.

Обиды на Антона нет, а на Лену? Если Снегирев сказал сыщику, что Лена сама ему предложила это самое, то почему бы ему не передать ту же информацию обманутому мужу?

Кажется, от жены Стас слышал, что бред ревности как психическое заболевание поражает в основном мужчин. Валентина эти данные почерпнула на цикле психиатрии в мединституте. Дескать, у мужика в сексе функция активная, поэтому он и проецирует всё на себя и гипертрофирует не по-детски…

Хорошо, с мотивом первого убийства всё ясно. А Валентину за что убили? За то, что она оказалась свидетельницей? Допустим.

Если Лене ввели яд замедленного действия, то самое подходящее время для укола – когда они с Максом были на крыльце и на свежем воздухе говорили о политике. Но тогда журналист не может быть убийцей своей жены! Он был в это время со Стасом!

Каков мотив третьего убийства? Особенно если учесть, что у Жанны к журналисту было безответное чувство. Может, что-то уже склеилось и симпатичная пышечка начала шантажировать журналиста? Например, хотела подкинуть фотки Леночке, дескать, полюбуйся, какой верный у тебя муженек.

Стас бы не особо удивился, если бы все обстояло именно так. Ему не очень верилось в то, что жена фотографа не разбирается в фотоаппаратуре. Ведь кто-то «щелкнул» Стаса, когда он возвращал нож на подставку. Кроме Жанны, это сделать было некому, Лёвик с Антоном выносили тела покойниц в сарай… Стоп! А что делал в это время Макс? Почему бы ему не сфотографировать Стаса за столь неблаговидным занятием? Как журналист, он может владеть фотоаппаратурой в совершенстве. Скорее всего, так оно и есть.

Стас вскочил, сел на кровати, встряхнул головой. Фотография, на которой он запечатлен с ножом на кухне, была среди прочих, недавно напечатанных Лёвиком. Как бы она могла попасть в пакет, если бы фотографию сделал Макс? Это ж надо самому пленку проявлять! Печатать! Если только…

Мысли на морозе

Стас почувствовал, что ему становится жарко от догадки, словно он вошел в парную.

Зачем самому печатать, проявлять, закреплять, если можно на короткое время позаимствовать фотоаппарат у Лёвика?! Причем не обязательно, чтобы он об этом знал. И всё, дело в шляпе! Пленка, как говорят, экспонирована нужным образом, фотография в свой черед появится на свет.

Позвольте! Но когда печатаешь кадр, который ты не снимал, разве не чувствуешь себя идиотом? Лёвик, возможно, это и почувствовал, но мигом сообразил, что ему, фотографу, данный факт только на пользу. Снимок всерьез осложнял и без того несладкую жизнь Корнейчука! И он, возможно, не будет глубоко копать. Поскольку свои тайны есть у каждого!

Какой у Лёвика мотив запутывать следствие? На первый взгляд, никакого. Если не считать, разумеется, его травмированного уха.

Стас вдруг почувствовал, что его клонит в сон, поднялся, выглянул из комнаты. Не увидев никого, прошмыгнул на балкончик. Мороз вытеснил на короткое время сонливость, и он смог сосредоточиться на том, что в последние часы занимало его целиком – от пяток до макушки.

Как соединить разрозненное? Это только в книжках Эркюль Пуаро лихо выстраивает в единую цепь все факты, выводя изощренных убийц на чистую воду. Интересно, на что бы бельгийский сыщик, очутись он вдруг здесь, на обкомовской даче, обратил внимание в первую очередь? А во вторую?

Итак, мотивы… Возьмем последнюю версию. Шантаж, понятно, неслабый повод для убийства. И пока других мыслей по поводу смерти Жанны у сыщика не появилось. Хотя и непонятно, какую цель преследовала супруга фотографа, пытаясь скомпрометировать Лену в глазах Макса. Она что, планировала в перспективе уйти от Лёвика и выскочить замуж за журналиста? Разрушать две семьи ради сомнительного счастья в будущем? Сомнительного потому, что Стас помнил слова хозяйки дачи об отсутствии ответных чувств у журналиста. И Жанна наверняка это знала, более того – чувствовала! В том, что Макса ни одна из женщин, кроме Лены, не интересовала, сыщик не сомневался. Даже после ее смерти.

А уж Жанна – точно. Иначе бы он ее не придушил и не вздернул на шведской стенке. Если всё же придушил, значит, у шантажистки снесло крышу и она начисто забыла о безопасности. Начала угрожать в открытую.

«Нет, сыщик, все твои заключения, выводы и построенные на их основе версии выеденного яйца не стоят! – вынес Стас себе безжалостный вердикт. – С таким же успехом можно водить вилами по воде».

Как вписать в эту галиматью, которую он нагромоздил в своей голове, украденные негативы? Которые, кстати, до сих пор не найдены! А пощечина Жанне от Валентины тут с какого боку? Требовала объяснения и истерика супруги, которую она закатила после первого убийства. Плюс необъяснимые метаморфозы в ее поведении во время танца. Стас не помнил ее такой!

Про записку супруги, найденную во внутреннем кармане пальто, говорить не приходится. В ней Валентина предупреждала мужа о том, что Макс не тот, за кого себя выдает. К этому можно добавить странную фразу Макса про то, что он на связи гарант…

Короче, сплошные непонятки! Но они этим не ограничиваются. До сих пор не ясно, кто сфотографировал Стаса с ножом на кухне… И какова во всем этом роль Лёвика? Если он увидел на отснятом негативе Стаса с ножом, почему не посоветовался? Зачем сразу печатать? А он не только напечатал компрометирующую фотографию, но еще и вручил ее Стасу, как будто так и надо. Ни слова не говоря. Дескать, смотри, сыщик, наслаждайся, поделом тебе, не суй нос куда не надо!

А странный рубец на его ухе?! Как сказала Валентина, про степлер парень сочиняет, что само по себе подозрительно. Но что-то выяснить сейчас в этом направлении проблематично: Лёвик после убийства супруги в шоке. Да и не станет он рассказывать про ухо, Стас уже пытался его о травме спросить. Скорее всего, напечатанная компрометирующая фотография – скрытое предупреждение Лёвика о том, что не следует Стасу усердствовать относительно его отметины на ухе.

М-да, приехали… Сыщик почувствовал, что начинает замерзать. Уже собрался покинуть балкон, как уловил движение в окне журналиста. Балкон был общим, на него открывались двери из коридора второго этажа и из комнаты Макса. Стас вспомнил, что благодаря этому обстоятельству выяснил, что, возможно, Лена пнула под столом его жену, когда та хотела что-то сказать. И именно ей Валентина потом выговаривала на балкончике все свои претензии.

Хотя на балкончике тогда он не слышал ответных слов Лены. Только гневные слова супруги о том, что все быльем поросло. Может, и не Лена была там вовсе? Тот факт, что балкончик общий, еще не говорит о том, что на нем была обязательно она. И все же…

С замирающим сердцем он попробовал открыть дверь в комнату журналиста – не тут-то было! Она была прочно закрыта на шпингалет изнутри.

Что за дела! Сыщик прекрасно помнил, как открывал балконную дверь в комнате Макса, так как там было невозможно дышать от аромата, исходившего от напившегося журналиста.

Когда он вышел в коридор и попробовал зайти в комнату через обычную дверь, то и здесь сыщика ждала неудача.

Кладбищенская романтика детства

Что-то здесь не то! Когда они с Антоном покидали комнату пьяного журналиста, то легонько прикрыли дверь снаружи. В этом сыщик был готов поклясться! Кто закрыл дверь изнутри? Неужто пьяный нашел в себе силы встать и закрыть обе двери, поскольку… замерз?! Но это было невероятно! С момента последнего убийства прошло не больше часа, Макс не мог протрезветь за столь короткое время!

Сыщик замер перед дверью в свою комнату. А что, если…

Глянув вниз и убедившись, что за ним никто не следит, повинуясь какому-то чутью, он подошел к комнате Игнатенок и прислушался. Сложно было что-то разобрать, так как внизу работал телевизор, Антон с Милой о чем-то непринужденно беседовали на кухне. У них, похоже, праздник продолжался, несмотря ни на что.

Если бы Стаса спросили в этот момент, зачем он это делает, он бы не нашелся что ответить. Рука сама взялась за ручку двери, которая, в отличие от соседней, оказалась не заперта.

Сердце готово было выскочить из груди: еще бы, совсем недавно в комнате произошло жестокое убийство! Сейчас, похоже, комната пустовала, хотя сыщик был не уверен в этом. Когда закрывал за собою дверь на шпингалет, ему казалось, что сейчас кто-то к нему прикоснется сзади, из темноты… А может, ударит по затылку чем-то тяжелым. Это уж как повезет.

Вот она, кладбищенская романтика детства! Вот они, страшилки пионерских лагерей! Когда один мальчик пошел ночью на кладбище, так как проспорил. И провалился в свежевырытую могилу… И в этот момент кто-то из пионеров положил ему руку на плечо. Тогда бежали мурашки по телу и сейчас. Но тогда – от услышанного, а сейчас… вокруг Стаса реально разыгрывалось леденящее душу действо, от которого можно было запросто свихнуться. Под сердце мог запросто вонзиться нож. Как Валентине.

Предаваться воспоминаниям было некогда. Стас решил обыскать комнату Лёвика, не включая свет. Если убийца потерял совесть, тогда почему он, сыщик, не имеет права что-то потерять, пусть и на время. Глаза быстро привыкли к темноте. Первым делом сыщик собрался проверить ту самую сумку, в которой Лёвик привез аппаратуру, и Стас залез под кровать. К его удивлению, сумки на прежнем месте не оказалось.

Возникла мысль, что, если сейчас в комнату ворвутся милиционеры с фонариками, выбив дверь, картинка будет еще та… «Что ты делаешь под кроватью, сыщик?» Ответа на этот вопрос он пока не придумал.

Как ни противно Стасу было копаться в чужом белье, другого выхода он не видел. Хватаясь за тот или иной предмет, на ощупь определял, представляет он интерес для следствия или нет, и… двигался дальше. В смысле – хватался за следующий.

Вот кюветы, вот фотофонарь, вот проявочный бачок. Все на месте, а сумки нет! Где она? Под матрацем – ничего, под подушкой – тоже, в тумбочке – шаром покати. За шведской стенкой ничего не спрячешь.

Стас в бессильной злобе сел на кровать, на которой недавно лежал труп Жанны. И тут его осенило: так и увеличителя не было! Кто-то решил допечатать негативы? Те самые, похищенные! Интересно, кто же?

В этот момент дверь толкнули снаружи. Сердце сыщика зашлось в таком галопе, что стало душно. Толчок в дверь повторился, потом еще один… Скорее всего, это хозяин, фотограф. Собственной персоной! Откуда возвращается парень – хороший вопрос! Стас был уверен, что из комнаты Макса. Что там искал? То же, что и Стас сейчас в его комнате – улики. Только Лёвик хотел их уничтожить, а Стас, наоборот, сохранить. Для сыщика они неоценимы!

Какие улики – не так важно, после каждого убийства что-то осталось. Надо только уметь видеть это, не пропускать! Видеть даже в темноте!

Уловив удаляющиеся шаги за дверью, Стас перевел дыхание. Да, сыщик, похоже, маски сброшены. Лёвик не дурак, всё поймет с полуслова.

И тут его глаза различили какой-то предмет под шторами у батареи. Вскоре в его руках оказалась сумочка Жанны. Рыться в женских ридикюлях Стас вообще-то считал ниже собственного достоинства и жутко презирал себя в этот момент, но… Буквально через пару минут он нашел полиэтиленовый пакет с какими-то стекляшками. То ли ампулы, то ли пузырьки.

Вернув сумочку на прежнее место, он со своей находкой подошел к двери и прислушался. Вроде тишина, едва различимый звук телевизора, разговор хозяев на кухне… Свет пробивается под дверью. Он едва успел положить найденный пакет в карман, как свет под дверью погас и телевизор заглох. На даче вырубилось электричество!

Вот это номер! Кто это сделал и зачем? Явно не случайно! С какой целью? Стас понял, что это прекрасный шанс выскользнуть незамеченным. Дернул шпингалет, осторожно выбрался наружу и уже через пару секунд был перед дверью в свою комнату, но открыть ее пока не решался. В темной комнате запросто могла оказаться «черная кошка». Ведь свет не включишь! Он понял, что в ближайшие минуты что-то должно произойти, ибо свет на даче погас не случайно.

Он услышал нецензурную брань хозяина дачи, пытавшегося врубить на щитке электричество, Мила подсвечивала мужу тем самым фонариком, с которым Стас недавно бродил между елками.

– И что за гости у меня! – доносился снизу голос бородатого вперемешку с ругательством и грохотом. – То кокошат друг дружку, то свет вырубают во всем доме! Как всё изменились за эти годы! То ли дело в школе, все в фартучках, с пионерскими галстуками на шеях, любо-дорого смотреть…

– Ой, ой, а-а-а! – надрывно взвизгнула хозяйка. – Мимо меня что-то прошелестело… Будто кто-то прошмыгнул. – Я боюсь, Антоша, жуть какая!

– Не иначе, призрак, – ответил подвыпивший муж, который был в таком состоянии, когда все призраки до лампочки.

Стас подумал, что в такие минуты лучше находиться там, где тебя никто не ожидает. Интуиция его не обманула: едва сыщик успел спрятаться за небольшую кадушку с экзотическим деревом у балкона, как по коридору неслышно прошествовал смутный силуэт с палкой внушительных размеров. Замер у двери Игнатенок.

«Лёвик, без сомнения, больше некому, – констатировал про себя сыщик, – с явным намерением кого-то прибить! Впрочем, понятно кого».

Подождав немного, фотограф попробовал открыть дверь, потом резко рванул ее и ворвался в комнату. Что в этот момент он делал с невидимым и несуществующим противником в комнате, сыщик мог только догадываться.

Стас мысленно перекрестился, подумав, что, будь он в эти секунды наполовину под кроватью, имел бы все шансы лежать в сарае рядом с бывшими одноклассницами. Лёвик собирался его «уломать» всерьез, сыщик понял это по решительности, с которой фотограф влетел к себе в комнату.

Всплывающие догадки

Наконец свет зажегся. Стас заскочил к себе в комнату. Закрыв дверь на шпингалет, уселся на диван и достал полиэтиленовый пакет, позаимствованный из сумочки Жанны. В пакетике лежали две вскрытые ампулы из-под глюкозы, пустой флакончик с надписью «Суинсулин, 5 мл, 40 ед./мл» и смятая записка. Развернув клочок бумаги, вырванный, скорее всего, из телефонной книги, он поначалу не понял смысла написанного.

Но почерк Валентины узнал сразу.

«Стас, эта рыжая сволочь убила Лену, но моими руками. Представляешь?! Остерегайся Игнатенок! Обходи за версту! Я расплачиваюсь за свою болтовню. Теперь – куда кривая вынесет. Как повезет».

Рыжей сволочью могла быть только Жанна, больше рыжих на даче не наблюдалось. Но как жена фотографа могла убить… чьими-то руками? И почему в первой записке Валентина предостерегала его от Макса, а в этой…

В мозгу вдруг всплыла догадка. Эту записку Валюха писала сама, а ту, которую он обнаружил в своем кармане, – под нажимом кого-то. Впрочем, ясно кого – Игнатенок!

Первую она положила в карман Стаса, рассчитывая, что никто этого не заметит. Но заметил Лёвик и даже запечатлел на фото. Сволочь!

Записку забрали, прочитали. Возможно, ее содержимое и послужило поводом для убийства Валентины. Каким-то неведомым пока сыщику способом ее заставили написать другую записку. Содержимое ей наверняка продиктовали. Ее-то Стас и обнаружил в своем кармане. Заведомую стопроцентную дезинформацию! Игнатенки таким образом направили следствие по ложному следу!

Но как Жанна могла убить Лену руками Валентины? В эту версию, кстати, хорошо встраивалась истерика Вали. Буквально как ключ к замку подходила! Стас вспомнил, как жена рыдала в его объятиях, как не могла успокоиться во время танца, и скрипнул зубами.

Осмотрев труп Лены, она тотчас поняла, что это она ввела ей яд! Что собственноручно убила одноклассницу! Каково это – ощущать такое?! Совершенно невыносимое открытие для врача! С таким грузом невозможно дальше жить. Во всяком случае, Валентине, насколько Стас знал свою жену. Боже, с какой тяжестью на сердце она прожила остаток своей жизни! Эти час-полтора…

Одно дело, когда ты не смог помочь больному и он, несмотря на все твои старания, все же умер. И совсем другое – когда он умер от того, что ты сделал. В данном случае – от сделанного тобой укола. Ужас! Приговор!

Но как такое возможно в принципе?

Первое, что приходило на ум, – Жанна вручила Валентине шприц с ядом, убедив ее, что это глюкоза, так необходимая Лене для улучшения ее самочувствия. Но жена никогда бы не сделала укол, собственноручно не проверив содержимое шприца! В этом Стас мог поклясться!

И тут в мозгу всплыла вторая догадка. Жанна предъявила ей вскрытые ампулы с надписью «Глюкоза 40 % 10 ml», те самые, которые лежали сейчас перед Стасом в пакетике. Спрашивается, что за яд был под видом глюкозы в шприце? И тут сыщик догадался – инсулин! Как всё просто! Именно из-под него флакончик лежал в пакетике. Пустой! Убийца не стал себя утруждать сокрытием улик. Зачем? Кто будет рыться в сумочке гостьи новогоднего праздника?! Это полный абсурд!

Насколько Стас разбирался в медицине, а знания его в основном исчерпывались тем, что рассказывала Валентина, суть сахарного диабета заключалась в том, что в организме диабетика вырабатывалось мало инсулина, который помогает усваивать сахар. Чтобы помочь организму усвоить этот сахар, инсулин вводился извне. Обычно уколы делались перед едой, чтобы глюкоза, попавшая в организм с пищей, усвоилась. Это был удел всех диабетиков – пожизненно делать уколы инсулина. Куда деваться?

Бывали случаи, когда вводилось лекарства больше, чем человек съедал, – тогда развивалась, если вовремя не вмешивались доктора, гипогликемическая кома. Если в этой ситуации человеку быстро не ввести глюкозу, можно его потерять. Поэтому инсулин и глюкоза всегда по жизни шли рядом. Чуть что – экстренная помощь тем или иным.

Высокий уровень сахара в крови – делаем инсулин, низкий уровень – глюкозу. Надо распределить дозировку инсулина так, чтобы уровень был постоянный в течение всего дня.

Призрак дачи Снегиревых

Что означали склянки, найденные в сумочке Жанны? Одновременно и тот и другой препарат понадобиться не могли. Ввести глюкозу Лене внутривенно – обычная практика, как рассказывал Макс. Значит, одно лекарство было выдано за другое! Полностью противоположного действия! Вместо глюкозы Валентина ввела бедняжке пять кубиков инсулина внутривенно!

Если учесть, что в одном миллилитре содержится сорок единиц инсулина, то получить по вене двести единиц… Даже человеку, далекому от медицины, станет ясно, что это несовместимо с жизнью.

Отложив пакетик с ампулами в сторону, Стас подошел к окну. Ему вдруг вспомнилось, как рьяно Игнатенки хотели заполучить обратно шприц из руки покойницы. Лёвик, помнится, упрашивал Стаса и так, и эдак. Настойчиво, методично. Не потому ли, что оба – и фотограф, и его супруга – знали, что для них это не яд! Для них это – давно знакомое, почти родное лекарство. Как муж диабетички, Лёвик со свойственной ему скрупулезностью наверняка изучил и причины, и особенности течения, и все последствия диабета. А уж про инсулин проштудировал всю научно-популярную литературу.

Итак, способ первого убийства ясен. Инсулин.

Стас вспомнил, как Валентина приводила ему высказывание кого-то из великих врачей древности о том, что все есть яд, ничто не лишено ядовитости. И все есть лекарство. Лишь доза делает его тем или другим.

Одно оставалось неясным – мотив убийства. Что такого Лена сделала Жанне, чтобы та ее убила? Чем заслужила супруга журналиста столь мучительную смерть? Неужто из-за ревности к Максу?

Так или иначе, вопрос оставался открытым. За несколько минут Стас значительно продвинулся в следствии. Теперь он знает, например, что Лёвику что-то надо было в комнате пьяного журналиста.

Вдруг он почувствовал растущее беспокойство: а вдруг Лёвик просто придушил беспомощного бывшего одноклассника, как тот придушил его жену?! Хотя уверенности в последнем у Стаса и не было, он резко подошел к двери, открыл ее, вышел на лестницу.

Через несколько секунд он был в комнате журналиста и проверял, жив ли бывший одноклассник. Убедившись, что повода для беспокойства нет – разметав по подушке свои патлы, Макс храпел, источая соответствующий аромат, – сыщик оглядел комнату.

Следов присутствия постороннего он не обнаружил, хотя уверенности в этом у него не было. Зная аккуратность и пунктуальность фотографа, Стас и не ожидал увидеть какого-либо беспорядка.

А вот отсутствие ампул с запиской в сумочке жены Лёвик обнаружить мог. Еще как! И тогда фотограф сделает выводы, поймет, что сыщик завладел главной уликой. Ведь записка – своеобразный ключ к происходившему! И что теперь?

Неожиданный стук в дверь заставил Стаса вздрогнуть. Кто бы это мог быть? Как он объяснит свое присутствие в комнате Макса?

Открыв, он увидел на пороге едва стоявшего на ногах Антона.

– Я с-сначала ткнулся к тебе, но тебя там не оказ-залось, – кое-как сформулировал свою мысль бородатый, едва не споткнувшись на пороге. – Ты все выяснил? От-т-тключение эл-лект-т-тричества помогло или нет? Может, п-пора собирать народ? Твое зак-ключительное слово.

– Думаешь, это я электричество отключил? – удивился Стас, помогая подвыпившему Антону усесться на стул.

– А то кт-то же? К-конечно, ты! Никак-ких сом-мнений.

– Зачем мне это нужно? – взмахнул рукой сыщик, прохаживаясь перед хозяином дачи, и тут же прикусил язык. Именно выключение электричества помогло ему раздобыть одну из главных улик в сумочке Жанны. При свете он бы ни за что не осмелился на такое. Выходит, есть зачем.

– Ну, у т-тебя могут быть свои проф-ф-фессиональные сек-креты, – продолжал бормотать Снегирев. – Ты можешь использовать всё по своем-му усмотрению. Ты на особ-бом положении! Твое положение даже выше м-моего.

– Вот спасибо, – расшаркался Стас перед хозяином дачи. – Наконец-то признал! Это такая честь для меня! От самого Снегирева такое услышать – дорогого стоит!

– К-кончай выступать, – огрызнулся хозяин дачи. – Не на трибуне, чай!

– На самом деле вопросов еще хватает, – покачал головой Стас. – И электричество выключил не я. Скорее всего, это сделал Лёвик.

Снегирев от услышанного, казалось, немного протрезвел.

– Он не мог эт-того сделать! – выдал бородатый, зычно икнув. – Мы с ним сидели за ст-толом в тот момент, когда свет погас.

– Ты уверен в этом? – не поверил своим ушам Пинкертон.

– К-как и в том, что сейчас с тобой разговариваю.

– И долго он просидел за столом?

– Он и сейчас т-там сидит. М-можешь посмотреть.

Стас почесал затылок, уселся рядом с хозяином. А кто тогда поднимался с палкой, кто тыкался в двери? Чей силуэт сыщик различал в коридоре? Поклясться в том, что видел в темноте именно силуэт фотографа, Стас бы не смог. Всё виделось смутно. Лёвик подходил под этот силуэт лучше всего. Неужто по дому бродит призрак? Призрак дачи Снегиревых?

Стасу вспомнился старый чешский фильм, который он просмотрел множество раз, – «Призрак замка Моррисвилль». Там музыкант симфонического оркестра во время оперы читает старый детектив и представляет себя его главным героем… Стасу в фильме, кроме всего прочего, симпатизировало имя сыщика – Пинкертон. Неужели нечто подобное происходит и на обкомовской даче?

Еще пару минут назад он был уверен, что это Лёвик затеял всю эту бодягу с отключением электричества и разборками в темноте, а теперь…

Не доверять хозяину дачи Стас не мог. При всём своем негативном к нему отношении. Тогда что происходит? Кто закрылся сначала в комнате Макса и с той и с другой стороны? Кто потом вышел оттуда и ткнулся в комнату Лёвика, когда там Стас искал улики, ползая по всем углам? Кто, наконец, вырубил свет в доме?.. Призрак, не иначе!

Но сыщик потому и сыщик, что не верит в подобные метаморфозы. Он выведет на чистую воду любого, кто маскируется под призраков, привидений, леших, водяных и прочую нечисть!

Письмо, бутылка и рыба-молот

Стас вскочил и, ни слова не говоря, вышел из комнаты. Поленья в камине потрескивали. За столом в гостиной действительно сидел Лёвик. Положив голову на руки, он как будто спал.

Стрелки на часах сошлись внизу. «Итак, половина шестого, – подумал сыщик. – Еще никогда я так долго в новогоднюю ночь не бодрствовал. Всегда попадал в объятия Морфея после двух часов. Максимум – после трех».

Сыщик не стал проверять, спит фотограф на самом деле или только притворяется, прошмыгнул в кухню, где Мила, единственная оставшаяся в живых женщина, мыла посуду. Она не удостоила взглядом вошедшего сыщика.

– Ты по-прежнему считаешь меня убийцей Жанны? – начал он без обиняков, опершись плечом на висячий шкафчик с посудой.

– Я уже не знаю, – всхлипывая, простонала хозяйка, повернув к нему заплаканное лицо, – я совершенно запуталась. Стас, ты не сердись на меня, умоляю. Это я в сердцах. Кроме шуток, ты единственный можешь распутать это дело. И спасти всех нас! Ну, кто еще остался… Честно, спасти… от этого безумия! Что я могу? Я всего лишь жена этого самовлюбленного пингвина, у которого идея фикс – чтобы эта жуть никуда не просочилась. Поверь, его беспокоит только это. Печально, но факт. Не более!

– Я знаю, что ж поделать.

– И роль его жены я буду исполнять до конца. Уж извини. Смирись с этим, я всегда на его стороне.

Обернувшись, сыщик заметил, как по лестнице спускается Снегирев. Следовало поторапливаться. Понизив голос, он спросил:

– Скажи, Лёвик действительно здесь сидел, когда свет отключили?

– Ну да, я ходила туда-сюда, а они с Антоном тут… Игнатенко вроде не пил, а мой-то прикладывался, чего уж там!

– Оба никуда не отлучались?

– Пока свет горел, точно не отлучались, ну а как свет погас, уж не знаю, может, Лёвик и сбегал куда. Но то, что не он свет отключил, это точно.

– Все это очень интересно и подозрительно, – протянул сыщик. – Кто тогда свет вырубил? И зачем?

– Мы были уверены, что ты, – заключила хозяйка, закрыв воду и вытирая руки полотенцем. – Для каких-то своих следственных целей. Мало ли, ты же преступника ищешь, делом занимаешься. Не то что мы…