Или нет?

Глухая ярость зарождается глубоко внутри меня и прорывается наружу. Это вечер, когда она внезапно уехала из Эдинбурга и отправилась в свое путешествие. До того, как встретилась с Дунканом в Австралии. До того, как он предложил ей переехать туда и остаться с ним.

Откидываю голову на подголовник и закрываю глаза. В животе все сжимается. Я как будто вернулся на исходную позицию. Как в игре «Змеи и лестницы»[53], в которую мы с Фай и Кирсти играли в детстве. Ты уже уверен, что выиграешь, а потом бац! И тебя отбрасывает в самое начало.

Как бы там ни было, в тот вечер Дженн пришла в ресторан не из-за Дункана. И не из-за Лив. А из-за того долбаного письма. Письма, которое она сожгла.

И вместе с ним сгорела ее тайна.

Я в отчаянии. Сильно зажмуриваюсь. Никто и ничто не поможет мне все это понять и исправить.

Я совсем один.

Замелькали огни, и я открываю глаза. Снаружи дома. Мы в каком-то городке. Дженн сворачивает на боковую дорогу. Местность холмистая. Мы едем дальше, поворачивая то направо, то налево, наконец тормозим и останавливаемся. Сквозь лобовое стекло Дженн разглядывает небольшой коттедж в отдалении.

Я смотрю в другую сторону, прижимая лоб к прохладному стеклу. Что, черт подери, я должен сделать?

Что, черт подери, ты должен сделать, Робби?

ДЖЕНН

Вот он. Коттедж, который снимает ее мама. Сразу видно, он в ее стиле: традиционная каменная кладка, хаотично расположенные окна. На первом этаже немного выступает галерея, обшитая деревянными панелями, рядом стоят потрепанные непогодой садовый столик и стулья.

Больше никаких фургончиков.

Дженн выходит из машины и полной грудью вдыхает свежий ночной воздух. Очутиться на практически безлюдных корнуолльских дорогах после аэропорта Ньюки – настоящее облегчение. Хитроу после долгого изматывающего перелета показался ей суровым и бездушным.

Шагая по мощеной садовой дорожке, она замечает развешанные у двери корзинки, ящики с цветами на окнах. На мгновение Дженн как будто вернулась в их старый дом в Эдинбурге. Она останавливается, погружаясь в эти ощущения.

Впереди какой-то шорох. На другом конце дорожки появляется мама в цветастом платье и огромном, не по размеру, кардигане. Сначала она как будто в замешательстве, но потом широко улыбается.

– Дженни, – произносит мама, заключая дочь в объятия.

Даже сквозь колючую шерсть Дженн чувствует худобу маминых рук. И этот запах из детства: смесь сладких духов, краски и лака для волос. Она глубоко вдыхает, прежде чем немного отстраниться.

– Ты здесь, – говорит мама, не разжимая объятий.

– Да, – отвечает Дженн. Она чувствует: в маме что-то изменилось, что-то неуловимое.

– Ну, входи же.

Внутри открытая кирпичная кладка и низкий потолок с балками. В центре комнаты старый стол, застеленный газетами, весь в пятнах краски, у стены старинная газовая печь зеленого цвета, чуть поодаль стоит буфет, заполненный тарелками и чашками разных форм и размеров.

– Чаю? – спрашивает мама, заправляя седеющие рыжие волосы за ухо.

– Да, спасибо, – отвечает Дженн, осматриваясь по сторонам. – Кстати, чудесное место.

– Я рада, что тебе нравится, – говорит мать, суетясь с чайником. – Да ты садись.

Дженн садится за кухонный стол, и что-то в нем кажется ей смутно знакомым. Она внимательно разглядывает завитушки на деревянной поверхности. Этот стол был у нас в Ларчфилде.

– Когда ты переехала? – спрашивает она.

– Где-то пару лет назад, – отвечает мама, не оборачиваясь. Она двигается быстро, по-птичьи, открывает своими тонкими пальцами банку с чаем, кладет по пакетику в разномастные чашки. – Получилось очень удачно, – я как раз смогла наконец вывезти наши вещи со склада. Хотела сделать сюрприз к твоему приезду.

Неужели это было так давно?

Дженн уже собирается извиниться за то, что не приехала раньше, но вовремя себя одергивает. Ей нужна передышка. Она больше не может занимать позицию взрослого в их отношениях. Да и сейчас она приехала к матери в гости, а не наоборот. Снова.

Словно прочитав ее мысли, мама оборачивается и говорит:

– Я очень рада, что ты приехала… И прости, что я так и не добралась до Эдинбурга.

Дженн внимательно изучает глубокую царапину на столе. Мама сделала ее, когда я была маленькой.

– А я в последнее время путешествовала, если честно, – говорит Дженн, поднимая глаза.

Мама разливает кипяток по чашкам и смотрит через стол, выражение ее лица при этом почти решительное.

– Что ж, я надеюсь, ты обо всем мне расскажешь. Ты ведь останешься у меня ненадолго? Нам есть о чем поговорить, Дженни.



Они разговаривают еще час или около того, потом мама зажигает по всей комнате свечи и достает хлеб и оливки, чтобы перекусить перед ужином. Вылавливая из глиняной миски блестящую оливку, Дженн думает: это так необычно, что мама решила купить продукты. Она… готовилась к ее приезду?

Дженн, совсем как нормальный человек, который делится с родителем впечатлениями о заграничной поездке, рассказывает о своих приключениях, о работах Ботеро, которые она видела в Медельине, о Национальной галерее в Мельбурне. Мама показывает ей несколько своих картин с последней выставки. Она весьма неплохо зарабатывает, продавая корнуолльские пейзажи.

Примерно год назад познакомилась с Фрэнком. Он зашел в галерею, и они разговорились. Он местный, владеет небольшим отелем, вдовец. Они стали вместе ужинать раз или два в неделю, сначала все развивалось медленно, а потом, через пару месяцев, он вдруг спросил, не хочет ли она познакомиться с его детьми – они уже взрослые и оба живут в Лондоне. Слушая об их совместных ужинах жаркими летними вечерами и прогулках по пляжам, Дженн не может избавиться от чувства сожаления. Обо всем этом она мечтала в детстве и юности, и вот теперь, много лет спустя, мама воплощает ее мечты. С другой семьей.

Мама продолжает рассказывать о своем Фрэнке, о том, как он присматривает за ее хозяйством, чтобы она могла больше рисовать, и Дженн грустно улыбается в душе. Мама действительно прошла долгий путь, сумела заработать приличные деньги и арендовать неплохой дом, но, видимо, есть в человеке вещи, которые изменить почти невозможно.

– Так о чем ты хотела со мной поговорить? – спрашивает наконец Дженн. Она вспоминает сообщение, которое получила от матери, когда была в Дарлинг-Харборе: «Надо поговорить».

Мама меняется в лице.

– Мы можем обсудить все потом, – говорит она и, прежде чем Дженн успевает что-то ответить, добавляет: – Давай просто насладимся этим вечером.

РОББИ

Я сижу на кухонном диванчике, сжимая голову руками. С тех пор как мы оказались здесь, я пытаюсь сообразить, что же было написано в том письме. Может, это была какая-то ненужная копия…

Не тупи, Робби.

Если она сожгла его, значит, была серьезная причина.

На заднем плане какое-то шкварчание. Кто-то что-то готовит. Но сейчас неважно кто. Неважно что. Я пропускаю какую-то болтовню мимо ушей, – мне нужно понять, что делать дальше. Понять, как ее спасти. Я закрываю глаза, пытаясь продраться сквозь туман в моей голове.

Двадцать девять

2019

ДЖЕНН

Она просыпается, почуяв запах кофе и бекона, и обводит глазами маленькую спальню. На подоконнике расставлены банки из-под варенья с ракушками. По сиреневым стенам, над деревянным шкафом и креслом-качалкой, развешаны мамины картины c видами Корнуолла. Есть даже маленький пейзаж с Эдинбургским замком. Идеальная гостевая комната.

Специально для меня?

Накинув старенький халат, висевший на двери, Дженн спускается на кухню. Мама уже возится у печи, соскребая подгоревшую яичницу, бекон, сосиски и гренки и раскладывая все это по тарелкам.

– Доброе утро, – говорит Мэриан, поднимая голову от сковороды. На ее лице написано отчаяние. – Я тут решила кое-что приготовить тебе на завтрак.

– Спасибо, – улыбается Дженн, садится за стол и наливает себе чашку крепкого на вид кофе.

Мама приносит наполненные доверху тарелки и ставит их на стол. Так странно. В Эдинбурге ничего подобного никогда не было. Мэриан на мгновение замирает над своей тарелкой, будто не понимает, что же она такое приготовила.

– Итак, – начинает она, отложив вилку. – Чем бы ты хотела сегодня заняться?

– Даже не знаю. – Дженн разгребает горку еды по тарелке, обдумывая ответ. – Я слышала, есть красивая тропа в Сент-Айвс[54]. Но ты занимайся своими делами. Не обращай на меня внимания.

По лицу Мэриан пробегает тень, морщинки у глаз становятся глубже.

– Я хотела бы провести этот день с тобой, если ты не против.

Дженн удивлена.

– Разве тебе не нужно заниматься своим рисованием?

– Нет. – Мама качает головой и улыбается. – Нет, сегодня мне не нужно заниматься своим рисованием.

– Хорошо, – помолчав, кивает Дженн. – Отлично.



Они выходят на прогулку. На улице гораздо холоднее, чем вчера. Дорожка проходит между высоким диким кустарником, с одной стороны над ним нависают деревья. Дженн чувствует в воздухе запах морской соли, сырой земли и зелени. Вот бы собрать этот запах в банку и унести с собой.

– Не могу поверить, что ты до сих пор ее носишь, – говорит мама, показывая на сумку Дженн.

Дженн поворачивается к ней, потом быстро опускает глаза на сумку, когда-то принадлежавшую отцу, и проводит рукой по прохладной коже.

– Ну, она прошла проверку временем.

Мама молчит. Какое-то время слышатся только звуки их шагов и крики чаек в небе.

– Иногда вещи живут гораздо дольше, чем их хозяева, – произносит она наконец.

Внезапно у Дженн перед глазами появляется письмо, и к горлу подкатывает ком. Где-то внутри вскипает чувство вины. Она открывает рот, чтобы ответить, но потом сама себя останавливает.

Еще не время. Не сейчас.

– Смотри! – говорит мама, показывая куда-то в сторону. Дженн с облегчением переводит взгляд в направлении ее руки.

А там, между деревьями, где листва круто спускается к белоснежному песку, показался Сент-Айвс. Море усеяно чудаками-серфингистами, серебристая вода омывает мыс, вдоль берега тянутся белые здания. И Дженн позволяет своему сознанию унестись туда, оставив мрачные мысли позади.

Гуляя по гавани, они забредают в кафе с открытой верандой. Оттуда видно, как вдалеке на воде покачиваются на ветру маленькие лодки и буйки, а по пляжу туда-сюда прохаживаются отдыхающие. Когда мама заходит внутрь, чтобы сделать заказ, у Дженн в сумке зажужжал телефон. Хилари.

«Девичник в субботу в два. Ты приедешь?»

Дженн никак не свыкнется с мыслью, что всего через пару дней она возвращается в Эдинбург. И может прийти к Хилари на праздник, будто она и не уезжала. Но ведь она уезжала. И как прежде уже не будет, хотя они разговаривали несколько раз по телефону, когда Дженн была в стране Оз. Дженн тогда держалась отстраненно, хотя и понимала, что Хилари это сбивает с толку.

Дженн быстро печатает ответ: конечно, она приедет, уж это-то она не пропустит. Ей и так было неловко из-за того, что она не участвовала в подготовке к свадьбе. Все-таки она подружка невесты.

– А вот и я, милая, – говорит мама. В руках у нее две хлипкие на вид чашки с блюдцами. Ее разноцветный шарф развевается на ветру, щеки порозовели после прогулки. Корнуолл ей к лицу.

Устроившись за столиком, они несколько минут мирно сидят в тишине, пьют чай и разглядывают гавань. Дженн снова задается вопросом, что же мама хотела с ней обсудить. Она уже собирается заговорить об этом, но в конце концов приходит к выводу, что торопиться не стоит, – такое ощущение у нее возникло еще вчера вечером. К тому же она отлично знает: вытягивать из человека правду бесполезно, это ни к чему хорошему не приведет.

Пусть все произойдет в свое время, когда они обе будут готовы.

– Итак, – заговорила мама, – что запланируем на среду?

Дженн пожимает плечами и улыбается:

– Да не нужно ничего планировать. Ведь это просто еще один день рождения.

– Ничего подобного, – улыбаясь, отвечает мама. – Это твое тридцатилетие.

Тридцать

2019

РОББИ

Зеленая печурка. Стол, заваленный всякой всячиной. Серый свет из окон. Аромат кофе и выпечки. Я снова на кухне у Мэриан. Дженн сидит на диване и читает. Мама над чем-то колдует в углу кухни.

После вынужденной прогулки в Сент-Айвс мне чуть полегчало, ярость немного утихла, и это хорошо. Все-таки моя мама была права: свежий воздух – бальзам для души. Когда я был ребенком, мы часто гуляли на природе. Собирали малину и ежевику, а когда возвращались домой, пекли пироги с оставшимися ягодами, которые я не успевал съесть.

Так странно сейчас вспоминать о таких обыденных вещах, которые, скорее всего, утеряны безвозвратно. На самом деле я никогда не ценил эти простые мимолетные радости, которые разделяешь с любимыми людьми.

На кухне что-то гремит, и Мэриан с гордостью идет через кухню, держа на вытянутых руках монструозное сооружение, отдаленно напоминающее многоярусный торт. Он опасно кренится, и лиловая глазурь стекает на поднос.

Дженн исполнилось тридцать.

17 октября.

Как же я, дурень, не заметил, что уже октябрь? Я мысленно возвращаюсь к недавним воспоминаниям: ночи всё темнее, а куртки всё толще.

Сердце в груди заколотилось. Получается, между Дарлинг-Харбором и домом ее матери прошел целый месяц, а мне ничего об этом не известно.

Не знаю почему, но этот прыжок во времени сильно меня беспокоит.

Чем она занималась весь этот месяц?

Идиот. Она была с Дунканом.

Я сглатываю ком в горле. Хорошо, если так. По крайней мере, она была счастлива.

Дженн переворачивает страницу, и я внимательно наблюдаю за ней: взгляд сфокусирован на тексте, она рассеянно грызет ноготь. Слегка щурится, когда свет из окна попадает ей в глаза. Это ее раздражает? Иду к занавескам и потихоньку сдвигаю их. Она улыбается.

Усевшись рядом с ней, я думаю о том, где в это время находится «другой» Робби. Я был тогда в Эдинбурге. Помню, как проснулся в каком-то странном возбуждении с мыслью о том, стоит ли ее поздравить или нет. Ждет ли она этого?

В конце концов гордость взяла верх. И я решил, что если бы она хотела со мной связаться, то уже давно написала бы или позвонила. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как это было жалко, по-детски. Почему я не мог быть выше этого? Неужели так сложно было отправить простое «С днем рождения»?

На столе звонит ее телефон. Дженн резко поднимает голову и вскакивает. Смотрит на экран, улыбается и берет трубку.

– Привет, Дункан, – говорит она.

Ну конечно.

Я чувствую боль в груди.

– О, спасибо. У тебя там, наверное, уже поздно… Да-да, все хорошо. Я еще побуду у мамы пару дней.

Она выходит из комнаты, продолжая разговаривать, но звук пропадает. Ее губы шевелятся, но я ничего не слышу.

Этот разговор, как и все остальное, что касается ее и Дункана, остается только между ними.

Стук в дверь.

– Наверное, Фрэнк пришел, – кричит Мэриан, прерывая тишину.

Дженн поднимает глаза и прощается с Дунканом, – это уже слышно. Мэриан торопливо шагает к входной двери и отпирает замки. Наконец, после нескольких вздохов и чертыханий, она открывает дверь. На пороге стоит мужчина. Маленького роста, но опрятный и подтянутый. С умными глазами и рыжими волосами, как у Мэриан. Я едва сдерживаю смех.

– Привет-привет, – говорит он, нежно обнимая и целуя Мэриан. – А ты, наверное, Дженн? – Он поворачивается к ней, широко улыбаясь. – Поздравляю с днем рождения. – Фрэнк целует Дженн в обе щеки и вручает серебристый пакетик. – Надеюсь, тебе понравится, – продолжает он. – Я посоветовался с дочкой насчет подарка, и она сказала, что свечи – беспроигрышный вариант.

– О, большое спасибо, – отвечает Дженн с искренним удивлением. – Это так мило.

Мэриан смотрит на него с обожанием, и я замечаю, как по лицу Дженн пробегает тень грусти. Наверное, ей очень тяжело видеть, что ее мама теперь с каким-то новым человеком, будто и не было тех счастливых лет, которые они провели вместе, одной семьей.

Но я помню фотографии ее родителей и могу сказать, что здесь ничего и близко не напоминает те взгляды, которыми смотрели друг на друга Мэриан и отец Дженн. Вряд ли Мэриан об этом забыла. Но зато она обрела в своей жизни нечто иное, нечто прочное и настоящее. И даже если это не та великая любовь, которую она испытывала к отцу Дженн, но все-таки любовь, пусть и другая. И эти отношения определенно делают Мэриан счастливой. Я не могу не думать о том, похоже ли это на чувства Дункана и Дженн? И насколько было бы лучше для нее – и уж точно менее травматично, – если бы в ее жизни снова появилась любовь такого типа.

– Ну что, – говорит мама после небольшой паузы, – давайте есть торт?

Через пару минут они сидят за столом, в центре которого высится версия Пизанской башни со свечами на вершине, что весьма пожароопасно. Приятно, конечно, что Мэриан так старалась, но повар из нее и вправду никакой. Хотя Дженн, похоже, рада, а все остальное неважно. Если бы мы сейчас были вместе, я бы точно нажрался как свинья и все испортил.

Так гораздо лучше.

Мэриан и Фрэнк вразнобой исполняют «С днем рождения тебя», и я тихонько подпеваю, чтобы никого не напугать. В конце песни Мэриан смотрит на Дженн и через стол негромко произносит:

– Загадай желание.

Дженн наклоняется и задувает все свечи до одной.

ДЖЕНН

Соленый ветер овевает лицо. Холодные солнечные лучи слепят глаза, и Дженн на мгновение зажмуривается. Мама неподалеку прочесывает пляж в поисках ракушек, и время от времени слышно, как они со стуком падают в ее ведерко.

Дженн понимает, что рано или поздно ей придется сказать правду, но сегодня, в день рождения, хочется насладиться моментом, каждой крупицей радости, которую она только может получить. Начиная от маминой героической попытки испечь торт, прекрасного морского пейзажа, который она для нее нарисовала, и заканчивая этим восхитительным пляжем в уединенной бухте Корнуолла, все идеально.

Почти идеально.

Она снова проверяет телефон, и в животе все скручивается в узел. От Робби по-прежнему ничего. А она была почти уверена, что он позвонит или напишет ей в этот день – в день ее тридцатилетия. После стольких лет, которые они провели вместе. После всего, что они пережили вдвоем.

Наверное, это и к лучшему.

Вспоминает ли он о ней хоть иногда? С Лив они расстались, – Хилари упоминала, что летом у них все окончательно разладилось.

Дженн трясет головой. Почему она вообще об этом думает? Ведь он предал ее, подвел в тот самый момент, когда она больше всего в нем нуждалась. Она должна оставить все это позади. Бессмысленно зацикливаться на нем.

– Дженни! – кричит мама.

Дженн оборачивается и улыбается маленькой фигурке в отдалении. Мама подзывает ее к себе, и Дженн направляется к ней через пустынный пляж.

Что-то на песке заставляет ее остановиться.

Записка.

По спине пробегают мурашки.

С днем рождения, Дженн.

РОББИ

Сад ее мамы. Солнце скрылось за тяжелыми облаками, Мэриан копается в клумбе, сидя на корточках, на ней куртка, которая ей явно велика. Куртка Фрэнка? Дженн сидит за садовым столиком и читает очередную потрепанную книжицу. Я начинаю понимать, что воспоминания из ее прошлого закончились на том моменте, когда мы познакомились. И две временны́е линии слились в одну.

Теперь время движется только вперед.

И у нас осталась всего пара недель до того, как мы окажемся в машине.

Делай же что-нибудь.

Но что еще я могу сделать? Я понятия не имею, что у нее за тайна и как ее разгадать.

Дженн переворачивает страницу, и из книги на стол что-то вываливается. Что-то квадратное, розовое. Нахмурив брови, она берет это в руки, потом ахает и подносит ладонь ко рту.

Мама поднимает взгляд от клумбы, прикрыв глаза рукой в перчатке.

– Дженни, что с тобой?

Но Дженн не отвечает. По ее щеке катится слеза.

Что случилось?

– Дженни? – повторяет мама, на этот раз ее голос звучит взволнованно. Она быстро встает и идет к Дженн. – Дженни, что…

Мэриан осекается и опускает глаза.

Теперь я тоже вижу. Это похоже на старую библиотечную карточку. Приглядываюсь получше. Какое-то имя.

Дэвид Кларк.

Забрав все вещи со склада, Мэриан, должно быть, сохранила и его книги.

– Дженни, прости меня, – бормочет мама. – Я не знала, что она там.

Она тянется к карточке, но Дженн перехватывает ее.

– Нет, – произносит Дженн. – Я хочу ее сохранить.

– Зачем? – спрашивает Мэриан с недоумением. – Это просто грустное напоминание.

Дженн закрывает глаза.

– Затем, – начинает она, – чтобы…

Чтобы что?

– Дженни, я должна тебе кое-что рассказать, – перебивает мама, и Дженн резко открывает глаза. Как будто скоростной поезд мыслей резко затормозил.

Что она собирается сказать?

Дженн выжидающе смотрит на мать, ее лицо покрывается пятнами.

Мэриан замирает как статуя, словно боясь пошевелиться.

– О твоем отце, о том, что произошло, когда он уехал.

– Что именно?

Мэриан медленно обходит столик и садится напротив Дженн. Она оглядывается на дом, потом останавливает глаза на Дженн и вздыхает.

– Понимаешь, – наконец начинает она, – боюсь, я не рассказала тебе всю правду.

Лицо Дженн каменеет, становится непроницаемым.

– Что ты имеешь в виду?

Мэриан мнется. Кажется, именно об этом она хотела поговорить, когда писала Дженн в Дарлинг-Харбор.

– Видишь ли, – медленно произносит она, – на самом деле твой отец нам кое-что оставил.

Дженн смотрит на нее с удивлением.

– Не понимаю, – говорит она.

Мэриан ерзает на стуле, ее лицо внезапно становится бледным и напряженным.

– Где-то через неделю после того, как он уехал, – продолжает она, – я решила проверить наш банковский счет и узнать, сколько у нас осталось. И оказалось, что там куча денег.

– Куча денег? – переспрашивает Дженн. – Но ведь мы каждое пенни считали.

Мэриан глубоко вздыхает:

– Да, так и было, но не всегда.

– Папа оставил нам деньги… – медленно произносит Дженн. Это звучит скорее как утверждение, а не вопрос. В выражении ее лица появляется что-то странное.

– Думаю, да, это был он. Кто еще это мог быть.

– И куда же они делись? – спрашивает Дженн с твердостью в голосе.

Мама колеблется.

– Дженни, мне тогда было так плохо, – объясняет она. – Я была не в своем уме.

Дженн делает глубокий вдох:

– Мама, что ты сделала с деньгами?

Мэриан морщится:

– Я пошла к независимому финансовому консультанту, чтобы посоветоваться и понять, как поступить с деньгами. И он предложил вложить их в один фонд, сказал, что так можно удвоить сумму. Мне тогда было очень грустно, и я не обдумала все как следует. Я решила, что так будет лучше. Но когда отправила ему деньги, он просто исчез. Я пыталась его выследить, но он как сквозь землю провалился. Конечно, я хотела все тебе рассказать, но ты тогда была еще слишком маленькой, поэтому…

– Поэтому ты просто убедила меня, что папе на нас плевать. Плевать на меня.

– Дженни, прости меня, – говорит Мэриан и тянется к руке Дженн. – Обо всем этом так тяжело вспоминать. После всего, что он сделал…

Дженн убирает руку.

– Мне надо пройтись, – произносит она и быстро встает со стула.

Мэриан плачет.

– Дженни, я…

– Дай мне немного времени, – говорит Дженн будто в пустоту.

Она поворачивается и направляется к воротам. Я иду следом.

Сказанное Мэриан просто не укладывается у меня в голове. Я бы на месте Дженн уже давно спятил. Ей лгали много лет, причем собственная мать. Все это время Дженн думала, что отец просто бросил их, ушел не обернувшись. Но это – не так. Он позаботился о том, чтобы с ними все было в порядке.

Какая-то бессмыслица.

Дженн бродит по окрестностям, по улицам, откуда открывается вид на залив и бьющиеся о берег волны, по крутым холмам, спускаясь с которых она бежит трусцой, словно горная коза. Время от времени накрапывает дождь, и мы оба промокли. Но я не отхожу от нее ни на шаг.

В конце концов мы возвращаемся туда, откуда пришли. Ее мать все еще сидит в саду. Увидев Дженн, поднимающуюся по дорожке, она вскидывает голову и встает.

– Дженни, – говорит она, когда дочь подходит ближе, – прости меня, пожалуйста. Я должна была сказать тебе раньше, но чем больше времени проходило, тем труднее становилось обсуждать все это.

Дженн останавливается и замирает.

– Нет, – отчеканивает она. – Трудно – это когда тебе тринадцать, а твой отец бросает тебя без всяких объяснений. Трудно присматривать за матерью, когда и без того забот хватает. Трудно учиться в школе и работать на двух работах, чтобы ты могла спокойно заниматься своим рисованием. А потом ты просто ушла. Ты бросила меня.

Ее мать ошарашена. И я совсем не удивлен, – Дженн никогда не разговаривала с ней в таком тоне.

– Дженни, но мы же виделись иногда.

– Только если я на этом настаивала, – уточняет Дженн. – Ты хоть понимаешь, что из-за этого я чувствовала себя нелюбимой? Из-за того, что собственная мать не желает меня видеть?

– Все было не так, – бормочет Мэриан, мотая головой.

– Ну, тогда скажи мне, как все было?

Мама открывает рот, чтобы ответить, но не произносит ни слова.

Дженн кивает, словно получила подтверждение своих слов.

– Я лучше пойду собирать вещи. Через час еду в аэропорт.

И она направляется к двери на кухню.

– Не уезжай, – говорю я.

Она резко оборачивается и упирается в меня взглядом. Я холодею. Дженн перепугана до смерти. Идиот. Я ведь знаю, что так делать нельзя. Знаю, что не должен с ней разговаривать. Но не смог сдержаться – хотел, чтобы она продолжила говорить и, может, выдала свою тайну.

Потому что у меня появилась идея.

ДЖЕНН

На ленте выдачи багажа появляется ее рюкзак, и Дженн протискивается между людьми, чтобы взять его. Одним быстрым движением она подхватывает рюкзак и закидывает за спину. Подняв голову к серому небу в огромных окнах аэропорта, она делает глубокий вдох. Вот и все. Снова Эдинбург.

Она направляется к выходу и улыбается, слыша знакомый шотландский акцент. Но когда она подходит к двери и видит людей, столпившихся по другую сторону, – отцов, матерей, братьев и сестер, друзей, – у нее сводит живот. Никто не встречает ее. Нет никакого Робби с улыбкой до ушей.

На самом деле это глупо. Хилари встретила бы ее, если бы не работала сегодня. А вообще, ей никто не нужен. Она способна сама о себе позаботиться.

К тому же, прежде чем покинуть аэропорт, ей надо сделать одну важную вещь.

Она бодрым шагом направляется в кофейню, в которой они заранее договорились встретиться кое с кем. Даже здесь, в здании аэропорта, холодно, и Дженн обхватывает себя руками. На ней надета куртка, которую она купила в Корнуолле, когда они с мамой зашли в какой-то магазинчик в Сент-Айвсе. Но куртка явно была рассчитана на английскую зиму, а не на шотландскую.

Мама. Дженн было неприятно из-за того, что они так расстались, но впервые в жизни у нее не возникло отчаянного желания все исправить. Она могла бы простить мать за ошибку с деньгами, но не за молчание и ложь. Почти всю жизнь она искренне верила, что отцу на нее плевать.

Она входит в кофейню, ищет пустой столик. Смахнув с деревянной столешницы крупинки сахара, она нервно вздыхает. Заказать кофе или подождать? Ведь вкусы могли измениться. Но в конце концов она все-таки заказывает два американо. Несмотря на то что они во многом так не похожи друг на друга, есть вещи, которые останутся общими навсегда.

Усевшись за столик, Дженн краем глаза замечает быстро приближающуюся фигуру. Массивные ботинки, короткая юбка, колготки с блестками, куртка-бомбер.

Они встречаются глазами и улыбаются.

Кэти.

– Дженни! – вскрикивает Кэти, подскакивает к ней и целует в обе щеки на французский манер, не касаясь губами. От нее пахнет дорогими духами. – О боже! Я так рада тебя видеть!

– И я рада тебя видеть, – отвечает Дженн, и ее сердце на самом деле переполняет радость.

Кэти садится, смотрит на кофе перед собой и хихикает.

– Это ведь для меня?

– Конечно, для тебя.

– Merci beaucoup![55]

Когда Кэти с наслаждением делает глоток, Дженн инстинктивно чувствует: она правильно сделала, решив встретиться с подругой детства после всех странствий. Оказалось, они обе прилетели сюда утренними рейсами: Кэти из Парижа, Дженн из Корнуолла, – и встреча в аэропорту была словно предназначена судьбой. Не стоит откладывать на другой раз то, что может никогда не произойти.

Связаться с Дунканом тоже было отличной идеей. Все-таки никогда не поздно сделать первый шаг.

Нужно пытаться, пока ты еще можешь что-то сделать.

– Ну, рассказывай, как ты? – спрашивает Кэти, с любопытством поглядывая на рюкзак Дженн. – Или лучше спросить: где ты была?

– Ой, в разных местах.

Кэти приподнимает бровь, и Дженн не может удержаться от улыбки. Если бы она только знала.

– Ты торопишься или у тебя есть немного времени?

У Кэти моментально загораются глаза, она улыбается.

– Есть-есть, – кивает она. – У меня есть время.



Через час у Дженн от смеха начинают болеть скулы.

– Такое купание как раз по мне, – хохочет Кэти. – Ох, Дженни…

– И самое ужасное, что на следующее утро все обо всем знали. Все было для них так предсказуемо, просто кошмар. Так что я сбежала оттуда, как только смогла. – Она прикрывает лицо рукой.

– А я, пожалуй, осталась бы на завтрак, чтобы немножко посмущать малыша Хуана, – подмигивает Кэти, и блестки на ее ресницах затрепетали.

– Не сомневаюсь, что ты сделала бы именно так, – отвечает Дженн и отнимает руку от лица. Они обмениваются понимающими улыбками.

Дженн допивает последний глоток кофе, думая о том, как легко и приятно было снова увидеться с Кэти, будто они и не расставались. Это даже забавно. Они обсудили все, что произошло у них за последние десять лет: от неудавшейся карьеры Кэти в искусстве и последовавшей затем попытки заняться виноделием (Дженн живо представила, как Кэти в выходные носится по виноградникам, а в будни – по парижским ресторанам) до путешествий Дженн после того, как она бросила медицину.

Во взгляде Кэти читается: «Ты сделала это».

Наступает короткая пауза, которую они прерывают одновременно.

– Прости за то, что… – начинает Дженн.

– Случилось тогда… – продолжает Кэти.

Они засмеялись.

– Прости за то, что я наговорила тебе в тот вечер, – заканчивает Дженн наконец. – Я просто вывалила на тебя свои проблемы. Это было несправедливо.

Кэти пожимает плечами:

– Люди часто поступают так с близкими. Я знаю это, но… ты была права насчет меня. Я вела себя совершенно безответственно, будто у меня и правда особые привилегии.

Дженн качает головой:

– Господи, конечно, нет. Я не должна была говорить тебе все это.

– Ничего подобного, – твердо возражает Кэти. – Я действительно была такой: избалованной, никогда не думала о деньгах или о работе и совсем не понимала, что значит быть взрослым. А если послушать моих родителей, то не понимаю до сих пор. Но… Я учусь. – Она улыбается, а потом добавляет, приподняв бровь: – Может, когда мне стукнет девяносто, я наконец во всем разберусь?

Дженн с улыбкой вздыхает, представив себя и Кэти дряхлыми морщинистыми старухами. Может, они и тогда еще будут поддерживать связь, а может, и нет, но теперь она, по крайней мере, знает: они останутся в хороших отношениях.

Несколько минут спустя, на стоянке такси, Кэти поворачивается к Дженн.

– Пожалуйста, дай знать, если будешь в Париже, – говорит она, с теплотой заглядывая ей в глаза. – Я проведу тебя по всем достопримечательностям.

– Ну конечно, – отвечает Дженн, в глубине души понимая, что этого, скорее всего, никогда не случится.

Вскоре подъезжают две машины.

– Ты в Эдинбург? – спрашивает Дженн. – Мы могли бы еще встретиться.

– Нет, вряд ли, ведь мои родители переехали в Файф[56]. – Кэти показывает пальцем куда-то в неопределенном направлении. – Видимо, там больше места для их собак.

Дженн с улыбкой кивает.