– У каждого своя судьба, – тяжело вздохнула мама и вдруг резко сменила тему: – Нехорошо так выпроваживать гостей, но скорее бы они уехали, жду не дождусь. Надеюсь, сразу после обеда распрощаемся. Борща я сварила огромную кастрюлю, но что на второе, так и не придумала.

– Не нужно второго, кто много ест в такую жару? – я подошла к окну. – Мам… там Семочка всех троих в такси грузит! Даже попрощаться с нами не дал!

– Не похоже на него, Марьяша.

– Да ладно! Достали его, вот и выгнал, – весло добавила я.

Я помогла маме нарезать овощи, хлеб, взбила яйца на шарлотку. И тут вспомнила, что в суете так и не позвонила Москвину. Я набрала его номер, но приятный женский голос сообщил мне, что абонент вне доступа.

Вернувшись на качели, я открыла ноутбук. Но сосредоточиться на подготовке к школьным урокам так и не смогла.

Глава 13

Обедали мы вчетвером, дед Никодим неожиданно сказался больным. В то, что ему настолько плохо, что не может выйти к столу, верилось с трудом. Я склонялась к мысли, что притворщик таким образом пытается избежать расспросов сыновей. А в том, что вопросы у них к нему есть, можно было не сомневаться.

Я потихоньку наблюдала за братьями, подмечая все больше схожих черт. Например, при наклоне головы и у того, и у другого становилась видна забавная проплешина на макушке, гладкая и овальная, как яйцо. Только у одного она была в обрамлении рыжих волос, а у другого – седых. Оба брата были левши, хлеб откусывали сразу по половине куска, оставшийся клали на край тарелки. Происходило это почти синхронно, я сидела за столом как раз напротив, иногда за наблюдениями забывая поднести полную борща ложку ко рту.

Не знаю, как объяснить, но при взгляде на отчима по моему телу пробегала волна тепла, хотелось дотронуться до его руки, погладить, успокоить. Я чувствовала, что он все еще растерян, даже испытывает неловкость, видимо, до конца не осознав, что рядом, плечо к плечу, сидит его кровный брат. По сути – чужой мужик, невесть как проживший целую жизнь. С виду спокойный и доброжелательный, но кто же знает, что у него за мысли в голове?

От Алексея же исходила напряженность, я ощущала ее и была уверена, что он ждет, но и боится вопросов Семена. Значит, есть что скрывать?

Он смотрел только в тарелку, в то время как Семочка то и дело бросал на него любопытные взгляды.

Я вдруг подумала, как бы я восприняла появление рядом новообретенной сестры? Или брата? Скорее всего, с досадой. Не обладая добрым нравом отчима, я не понимала, как можно испытывать положительные эмоции к незнакомому человеку, по воле судьбы оказавшемуся кровным родственником? Объяснения, что, мол, это же родная кровь, меня не трогали, даже казались надуманными и фальшиво-пафосными. Так что моя первая встреча со свалившимся на голову новым членом семьи оказалась бы и последней.

Доброта Семочки была беспредельной. Сколько я его знала, он всегда был готов дать кров и оказать помощь любому живому существу – от котенка до бомжа. А тут сын его отца! Отчим в родственном порыве пригласил Алексея погостить, и теперь ни при каких обстоятельствах не выставит того за дверь. Соверши тот подлость, Семочка постарается его понять и оправдать. Как у Никодима мог вырасти такой сын, совершенно на него непохожий? А что, если именно старший унаследовал характер отца?

Мои размышления о братьях прервал голос отчима:

– Лех, а тебе лет-то сколько?

– Шестьдесят пять.

– А мне на два года меньше. Это мы с тобой в одном поселке жили и ничего друг о друге не знали? Как так?

– Не в одном, Сема. Вы – в Луговом, мы с мамой и бабулей – в Чудовке, тридцать километров от вас будет. Да и не знал я, кто мой батя, почти до восемнадцати лет. Бабуля помирать стала, призналась. Я сунулся к Никодиму, он меня послал. Точнее, не он, а твоя бабка Агафья. А потом вы с ним уехали.

– Когда ты приезжал к нам?

– Осенью. Ты в школе был.

– Мне, значит, уже шестнадцать исполнилось. Бабка наша с тобой ведь померла в ту же зиму. Вот оно как… А я думаю, чего вдруг отец собрался вмиг, как только я восьмилетку окончил, – и в город! Бежал, значит, от старшего сына. Зря он! Я всегда брата хотел.

– Так испугался, что расскажу тебе о маме… то есть о нас с мамой, – вдруг смутился Алексей.

«Чуть не проболтался! Ай-ай… дядя Леша! Интересно, что же все-таки произошло с его матерью? Правда ли, что бабка Агафья могла отравить любовницу сына? А мать Семочки почему повесилась? Или не сама она? И кто же помог? Никодим? Или Агафья довела невестку до самоубийства? Да… если сам дед не расскажет, как было, никто не узнает. А старик никогда правды не откроет, нечего и пытать! Алексей же может только бабские сплетни передать», – размышляла я, пока все молчали.

– Марьяша, отнеси деду в комнату обед, не сочти за труд, – я и не заметила, как мама приготовила поднос с едой.

– Да, конечно.

Руки были заняты подносом, постучаться не получилось. Легко толкнув дверь ногой, я застыла на пороге. Дед Никодим, этот «нехристь», как о нем говорила бабушка Евгения, стоял на коленях перед кроватью и бормотал молитву. Перед ним на пикейном покрывале, прислоненная к крепко взбитой пуховой подушке, стояла икона Казанской Божьей матери.



– Проходи, Марья, неча столбом стоять, – Никодим тяжело поднялся с колен. – Еду на стол поставь. Эк, как ты на меня зыркаешь! Что, думала, в Бога не верую? Зря.

– Мне-то какое дело! – буркнула невежливо я, освобождаясь от подноса.

– Не ври мне. Удивилась ты, вижу… думаешь, нехристь я? Та нет, крещеный… – он махнул рукой. – Только не младенцем, а в годах уже крещенье принял. И так-то оно правильнее будет. Кому-то веру с детства, как кол, в башку вбивают. Дитя еще несмышленое, а его – в купель с головой. Поп кадилом помашет, молитву пробубнит, крестик на тонкую шейку – ну и ладно, христианин новый в мир пришел. А кто ему, попу, такую волю давал – выступать от имени Бога? Сам-то он так уж безгрешен? Или прощение себе вымолил? Вот в чем соль… Ребенок этот растет, вокруг него и радость, и грязь, и неправедные люди, с которыми ничего плохого не выходит, и такие, что живут по законам божьим, а с ними беда за бедой. И начинаются у него сомнения. И кто б ему объяснил, почему так? Он – к попу, а тот – молись и кайся за мысли грешные. Наложит еще на него епитимью. А за что? В чем вина дитя? В том, что из стада безропотного выбился, думу головой думает. Бог нам мозги зачем дал? Мыслить и правду искать. А поп ему – кайся! Вот так и вера заканчивается, больше подросшее дитя к нему не пойдет. А куда ему податься? То-то и оно, что только на улицу, к таким же, кто разуверился.

– А родители?

– А отец с матерью заняты всегда, им уже не до веры. Да и не знают они сами зачастую, что дитю сказать. Так что к вере прийти надо самому, к вере в создателя, в справедливость его. И не насильственно, а когда он, создатель, сам подскажет. Часто строго, даже сурово, но по-отечески, чтоб дошло. Тогда и храм свой найдешь, и духовника, и крест примешь с пониманием, да и молиться станешь с умом, а не по чьей-то указке.

– И когда же ты к вере пришел, дед Никодим? Давно ли? – не сдержала сарказма я, но тут же устыдилась – старик сразу как-то сник.

– Не твоего ума дело, Марья. Мое это, личное. И за смертные грехи свои ответ держать буду не перед Семкой и Лешкой или их матерями, а перед Богом. Все, иди. И не болтай лишнего там!

Я вышла, слегка ошалевшая от исповеди деда Никодима, плотно прикрыла за собой дверь и направилась не в гостиную, где находились все, а на кухню. Мне было как-то не по себе, словно заглянула я в замочную скважину, а там… что – там, я не придумала, но ощущение от приоткрывшейся тайны было двояким. С одной стороны, я была даже рада, что дед Никодим оказался человечнее, чем я считала. С другой – он косвенно подтвердил, что за ним водятся смертные грехи. Наверняка говорил он о жене и любовнице, сыновья-то живы и здоровы. И как мне быть? Молчать, как приказано, или рассказать о своих подозрениях отчиму?

Что изменится, если расскажу? Семочка станет переживать, доверится маме, та начнет его жалеть. А старика-отца он даже не попрекнет. Может быть, только с Алексеем поделится.

Я решила пока молчать. К тому же все, о чем говорил дед Никодим, мне казалось спорным. Меня, как я знала, крестили в раннем детстве, но я относилась ко всем церковным обрядам как к некоему театральному действу. И Ванькино венчание в местной церкви было данью моде, не более того. Красивый обряд, на мой взгляд, совершенно лишенный смысла. Да еще и щедро отсыпанные отчимом в карман одеяния батюшки денежные знаки вызвали во мне брезгливое чувство. Я, помню, поймав виноватый взгляд Семочки, отвернулась. В вопросе отношения к церкви я с дедом была полностью согласна. Но вот в том, что грехи можно замолить и получить отпущение, он заблуждался. Оттого, что из-за войны взрослых дядек гибнут невинные ангелы – дети, мне слабо верилось и в божью справедливость. Так что мое отношение к вере ограничивалось попытками напрямую обратиться к создателю, чаще всего – неудачными.

Я уже хотела было вернуться в гостиную, как услышала звонок домофона. Увидев на экране лицо Москвина, я нажала кнопку и поспешила на крыльцо встретить майора.

– Добрый день, Марья.

– Да не очень, – зачем-то ответила я, но тут же улыбнулась, извиняясь, и впустила Москвина в дом. – Проходите. Обедать будете? – попыталась я сгладить неловкость.

Игнат вновь был одет как рекламная модель из каталога, на этот раз фирмы «Найк». И по-прежнему в этот образ не вписывалась потрепанная псевдокожаная папочка.

– Спасибо, но откажусь. Я за вами, Марья Семеновна. Задержан человек, который удирал от вас на лодке.

– Мне нужно его опознать? – догадалась я.

– Да. Я вас жду в машине. Обязуюсь после доставить обратно к воротам этой усадьбы.

– Не стоит, я закажу такси, мне нужно домой.

– Как скажете, – холодно согласился Москвин.

Я отвернулась, чтобы скрыть от майора свою растерянность. Вчера днем у озера мне показалось… «Вот-вот – показалось! У меня муж – в окопе! И пули… то есть снаряды вокруг… свистят! А когда затишье, он думает обо мне, а я?! Господи, помоги! Чтобы Аркаша вернулся живой и невредимый. И все у нас будет хорошо, ребенка рожу ему, нет – двоих. Тогда уговорю уйти из армии. Ведь не уговорю! Не уйдет! И детей одна воспитывать не хочу! И даже одного ребенка… я справлюсь, но – не хочу!» – думала я, чуть не плача.

– Марья, стой! Кто там пришел? – в дверях гостиной стоял отчим.

– Следователь. Он за мной, пап, поймали убийцу, я должна опознать.

– Москвин? Ты расстроена, дочка? – Семочка прикрыл за собой дверь, обнял за плечи. – Рассказывай, что с тобой.

– Да все в порядке, правда, – сумела взять себя в руки я. – Прости, там майор ждет. Я потом сразу домой, обратно не вернусь.

– Хорошо, – грустно улыбнулся отчим. – Хотя бы попрощайся.

Он распахнул дверь в гостиную, я подошла к маме, поцеловала ее в щеку, тепло улыбнулась Алексею и успокаивающе дотронулась до руки Семочки.

– Ну правда, все норм, не волнуйся, – шепнула я ему на ухо и торопливо направилась к лестнице на второй этаж.

Глава 14

До города мы с Москвиным ехали почти час. Я, сразу устроившись на сиденье за водителем, демонстративно включила музыку на телефоне и воткнула в уши наушники. Смотрела я в боковое стекло, потом и вовсе прикрыла веки и не заметила, как задремала.

Разбудил меня майор, осторожно тронув за плечо.

– Марья Семеновна, приехали. Сумку можете оставить в багажнике, я потом отвезу вас куда скажете.

– Спасибо, – не стала спорить я.

Я не была в здании следственного комитета ни разу. Да что там – до дня свадьбы Ваньки я имела дело с представителями закона лишь однажды, и по ее вине. Разъяренная сестрица изрядно подпортила внешность взрослому мужику, который настойчиво склонял ее к близкому знакомству. Я знала, что нужно как-то «занести» дежурному, чтобы тот отпустил Ваньку до утра под мое поручительство, но не знала, сколько. Был поздний вечер, я прекрасно понимала, что ночь, проведенная сестрой в обезьяннике, лишь добавит к заработанному сроку новый. Мужик не постеснялся написать на нее заявление, и Ванька от такой наглости пребывала в крайней степени ярости. До сих пор помню тот стыд, который испытала, вкладывая конверт с пачкой купюр в руку полицейского.

В небольшой комнате, куда меня привел Москвин, находились еще двое сотрудников. Майор после формального опроса поднял жалюзи на стене. Открылось широкое окно. По ту сторону стекла в небольшом помещении стояли пятеро мужчин, одетые примерно одинаково – в черные футболки и синие джинсы. У всех на головах были бейсболки, тоже черные. Каждый держал в руках табличку с порядковым номером.

– Марья Семеновна, посмотрите внимательно, встречали ли вы кого-то из этих людей? Если да, то когда и при каких обстоятельствах?

Я, как мне показалось, узнала «лодочника» сразу, хотя лица мужчин были скрыты козырьками бейсболок. Но я попросила, чтобы все повернулись ко мне спиной.

– Номер два, – уверенно произнесла я наконец. – Этот человек вчера утром на озере при мне сел в лодку и очень быстро стал грести прочь. После того как он отплыл довольно далеко, я обнаружила в камышах справа от причала тело мертвой женщины.

– Все, поворачиваемся обратно, – приказал Москвин в микрофон. – Номер два остается, остальные свободны.

Четверо вышли, в комнате остались убийца и полицейский в форме.

Я больше не смотрела за стекло. Подписав протокол опознания, я повернулась к выходу.

– Марья Семеновна, еще минуту, – остановил меня следователь. – Посмотрите внимательно, возможно, вы раньше встречались с этим человеком.

Я пожала плечами и посмотрела на задержанного. Тот уже сидел на стуле, глядя вниз. Вот он поднял голову, посмотрел прямо. Я отшатнулась, было полное ощущение, что человек смотрит на меня.

– Приглядитесь внимательно, Марья, – настаивал майор.

Я послушно смотрела за стекло. «Нет, не может быть! Мельников?! Этот тощий, с запавшими щеками и мутным взглядом парень – красавец Денис?!» – мысленно ужаснулась я.

– Узнали, – кивнул Игнат.

– Мельников…

– Да, Денис Сергеевич Мельников, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения, родной брат жены Григория Реутова.

– Что с ним? Почему он выглядит так… плохо?

– Он – наркоман, Марья Семеновна.

– И убийца… он сбежал из клиники Амоева, да? И убил двоих?

– Возможно. Но вот причастность Мельникова к убийству или двум еще нужно доказать, – произнес Москвин, закрывая жалюзи.

Я не отказалась от предложения Игната выпить кофе в кафетерии рядом со зданием следственного комитета. И не сказала ни слова, когда официант поставил в центр столика тарелку с пирожными. На вопросительный взгляд Москвина я мягко улыбнулась и заметила, как он вздохнул с облегчением. Это было примирение, хотя мы не ссорились. Это был шаг к неформальным отношениям, хотя мы были связаны на тот момент только чужими преступлениями: майор их расследовал, я оказалась невольным свидетелем. Я ничего не могла с собой поделать, мне было рядом с Игнатом комфортно и спокойно. Но при условии, что нас разделял, пусть и такой крохотный, кофейный столик. Я понимала, что большей близости никогда не будет, и была уверена, что это понимает и Игнат.

Сначала мы говорили о чем угодно, только не об убийствах. Я знала, что не имею права расспрашивать майора о ходе следствия, поэтому молча слушала его. Собственно, тему для беседы невольно подсказала я, упомянув об Амоеве как о владельце отеля.

– Бедаре Ара Амоев – неоднозначная фигура, Марья Семеновна, очень сложный он человек. С одной стороны, имея криминальное прошлое, он сумел от него отказаться, а сейчас занимается легальным бизнесом и благотворительностью.

– Я в курсе, что в его пошивочных цехах работали рабы, – проявила я свою осведомленность.

– Вот как… Сейчас он дружит с законом, строго контролируя управление сетью отелей. И я, честно говоря, удивлен, что он не приехал в ваш отель, когда случилось первое происшествие.

– Зато приехал вчера, – перебила я, вспомнив подслушанный разговор Амоева с Анной. «Рассказать? А зачем?» – подумала я.

– После обеда?

– Да. Сначала прибыл Реутов, а позже – Амоев. Я его не видела, только слышала.

– Почему вы решили, что это он?

– Речь с акцентом, – объяснила я, хотя помнила, что Анна назвала имя – Бедар.

– Ну, допустим. Странно другое. Я вчера в районе обеда был у него в доме, он ни словом не обмолвился, что собирается в отель.

– А должен был? Кстати, вы сказали, что Амоев контролирует бизнес. А знал он, что в один день в отеле будут два свадебных банкета?

– Да, знал. Более того, Сикорская прислала приглашение и ему, но он сказался больным.

– Почему сказался? Может быть, действительно плохо себя чувствовал?

– Не важно, по какой причине, но на банкет он не приехал. О второй свадьбе Амоев выразился очень пренебрежительно – балаган. И, не дожидаясь моих расспросов, пояснил, что, мол, глупый мальчишка, это он о пианисте Никите Тицианове, попался в сети шустрой буфетчицы. Вы знали, что мать потерпевшей Веры Бабаевой много лет работала в буфете отеля?

– Нет. И что дают эти подробности для следствия?

– По сути, ничего. Но, оказывается, познакомились Никита и Вера на банкете, который устраивала мэрия. Тицианов был приглашен выступить с сольной программой, а девушка помогала матери. Мы отработали ближний круг Веры, мать ее сообщила, что имелся у дочери парень, встречались со школьной скамьи. Девушка, как выяснилось, бросила его, как только в ее жизни появился Тицианов.

– Чем не подозреваемый этот парень?

– Он сразу же по контракту пошел в ЧВК, сейчас воюет.

– Понятно… Амоев был на том банкете мэрии?

– Да. А что?

– Возможно, именно там он и встретил Анну.

– Сестру Никиты? И что? Вы хотите сказать, что у них близкие отношения?

– Судя по подслушанному мной разговору – да, – вынуждена была признаться я и тут же поспешила оправдаться: – Они стояли прямо у двери в мой номер!

– Вы ничего не путаете? Бедар вдвое старше Анны! Возможно, их связывает что-то еще?

Я задумалась.

– Не исключено. Диалог был очень коротким. Амоев лишь предупредил сестру Никиты об ошибке, которую та совершает. И назвал ее девочкой. Но прозвучало предупреждение с явной угрозой.

– Так для него она девочка и есть! Что ответила Анна?

– Что все уже решила. Они тут же разошлись. Но позже, когда я с сумкой вышла из номера, Анна шла от номера люкс. Мне показалось, она плакала.

– Любопытные факты, но не более того, согласны, Марья? Какое отношение Бедар и сестра Никиты могут иметь к убийству Веры Бабаевой? У них обоих стопроцентное алиби. И потом, где мотив? Допустим, Анна была настроена против этого брака…

– Да нет же! Хотя я сама одно время так считала. Но на самом деле как раз наоборот, сестра буквально заставила Никиту оформить законный брак с Верой еще два месяца назад!

– Я в курсе, – улыбнулся мягко Игнат. – Но порой женщин очень трудно понять. Вы декларируете спокойствие, а в душе у вас ураганы бушуют. И это даже лицемерием не назовешь, просто так в вас заложено природой.

– Какой знаток женской натуры сидит передо мной! – не удержалась от сарказма я. – То есть вы считаете, что Тицианова могла нанять кого-то, чтобы устранить беременную женщину? Чудовищно!

– Согласен. Вот поэтому эта версия кажется маловероятной. С безутешным вдовцом тоже все понятно. Ему выгоды никакой нет, он озабочен лишь тем, что из-за этого происшествия сорвались гастроли в Китае. Итак, мы снова возвращаемся к ближнему кругу самой пострадавшей – ее родственникам и друзьям. И самый подозрительный из этого круга – ее родной брат Юрий Бабаев, обремененный детьми и кредитами. Даже малой доли от наследства сестры ему хватило бы на погашение задолженности по ипотеке. Потому что та квартира, которую купил Тицианов для своей новой семьи, находится в курортной зоне города рядом с парком. И стоит восемь миллионов рублей.

– Я еще вчера утром говорила о наследстве ему и Анне. Никита заверил, что с Верой была договоренность – он оставит жилье ребенку. А жена через год после рождения малыша даст мужу развод. Вполне цивилизованный подход к ненужному ему браку.

– Благородно.

– Нормально. Зачал ребенка – отвечай, – довольно жестко произнесла я. – Так что там Юрий? Где он находился во время выстрелов?

– На глазах у кучи свидетелей. Мужчины решили отметить событие по-своему, поэтому сбежали от жен в беседку у запасного выхода из отеля.

– Вот как… – я задумалась. Когда я искала пути отступления преступника, решила, что тот мог отсидеться за кустами роз. Но они были посажены очень близко к этой беседке. Его никак не могли не заметить!

– Марья, озвучьте свои мысли! – шутливо попросил майор.

– Я думала, что убийца спрятался в розарии. Но рядом были эти мужики…

– И вы пришли к выводу, что спрятался он где-то внутри отеля. И, возможно, у него был сообщник среди персонала. Так? Умница!

– Смеетесь? – обиделась я.

– Никак нет, Марья Семеновна, я серьезно.

– Тогда рискну высказать еще одно предположение.

– Слушаю вас внимательно, – без улыбки произнес Москвин.

– Может быть, имеет смысл убийцу искать среди поклонниц Никиты?

– Хорошая мысль… спасибо, Марья, я учту. Но мне, к сожалению, пора. Отвезу вас – и на службу.

– Будете допрашивать Мельникова?

– И это тоже, – ответил он, картой расплатился с официантом и что-то тихо ему сказал.

Тот кивнул, бросил на меня любопытный, как мне показалось, взгляд и удалился.

Я вновь устроилась на заднем сиденье. Пока я следила, как Игнат обходит автомобиль и садится за руль, к моей дверце приблизился официант. Через открытое окно он подал мне коробку, улыбнулся и быстро пошел прочь. Я сразу догадалась, что внутри упаковки мои любимые эклеры.

– Это лишнее, господин майор, – произнесла я холодно.

Москвин не ответил. Только в зеркале заднего вида отразилась его растерянная улыбка.

Он не спросил, куда меня везти. Но ровно через семь минут автомобиль уже въезжал во двор моего дома.

Выходя из машины, я оставила коробку с пирожными на сиденье.

Игнат промолчал. Так же молча он достал из багажника мою сумку, отдал мне.

– Спасибо, – сухо поблагодарила я, отворачиваясь, чтобы он не заметил моего волнения.

– Не за что, – услышала я уже за спиной, быстро удаляясь к подъезду.

Я долго не могла вставить ключ в замочную скважину – тряслись руки. В конце концов ключ повернулся дважды, я распахнула дверь, шагнула в прихожую. На обувной полке стояла походная сумка мужа.

Через несколько секунд я уже навзрыд плакала в объятиях Аркаши.

Глава 15

– Ты даже не позвонил! – упрекнула я мужа, когда он, посвежевший после душа, пришел на кухню, где я пыталась изобразить праздничный ужин из тех продуктов, что имелись в холодильнике. Аркаша обожал мои котлеты из индюшатины, в морозилке всегда лежал готовый фарш. Отварить к ним рис, сделать салат из томатов с синим луком я успела, но к чаю, как назло, ничего не было. И тут я вспомнила о пирожных, которые оставила на заднем сиденье автомобиля Москвина. Вспомнив эклеры, подумала и о нем самом, и, в этот момент встретившись взглядом с мужем, замерла в отчаянии – «просчитать», что со мной что-то происходит, Аркадий мог с лету.

– А кто тебя сейчас подвез? – вроде бы равнодушно задал вопрос он, но я запаниковала.

– Следователь из СК Москвин, – я метнулась к холодильнику, якобы вспомнив о кувшине с клубничным компотом. Маневр был неудачным – мой муж не пил никакие сладкие напитки, а особенно из ягод. – Ты не представляешь, что у нас случилось на свадьбе! – воскликнула я, ставя полуторалитровую емкость в центр стола.

– Прости, хотел успеть на торжество к Ваньке, не удалось, – Аркаша с некоторой опаской покосился на кувшин. – Я тебя внимательно слушаю, рассказывай.

– Мы для банкета сняли террасу в отеле за городом, – начала я. – Приятное местечко, кругом лес, само здание из бревен. Я даже пожалела, что раньше там ни разу не была. Гостей было немного, они с комфортом разместились на открытой террасе. Венчались молодые в сельском храме – в общем, все шло прекрасно. Правда, был момент, когда я чуть не поссорилась с Ванькой. Но вовремя отошла от нее подальше, можно сказать, сбежала.

– Что не поделили?

– Я не сразу поняла, зачем ей эта свадьба, Леонида она совсем не любит. Я его хорошо знаю, он довольно капризный, избалованный маменькин сынок. И внешность… мелковат он для Ваньки. В общем, я не представляла их рядом. И ты же знаешь мою сестру – ей нужно все и сразу. Сикорский же обычный учитель в школе, правда, мама у него… Ну, и задала я вопрос Ваньке – зачем ей этот фарс нужен. А она сразу в позу встала…

– Стоп, не тараторь, Марья. Ты сказала – Леонида? Насколько помню, ее парня звали Денис. Я слышал это имя от тебя не раз. Или я что-то напутал?

– Нет, все поменялось очень быстро… кое-что случилось, я потом расскажу, ладно?

– Темнишь, Марьяша, – укорил муж.

– Нет, просто это – отдельная история, – помрачнела я. – Так вот. Давай сначала о свадьбе. Оказалось, что с другой стороны здания проходит еще один свадебный банкет. И там, Аркаша, убили невесту. Не невесту даже, а уже жену. И знаешь, кто вмиг овдовел? Пианист Никита Тицианов, мамин бывший ученик. Мы с одним из гостей, Григорием Реутовым, одновременно услышали выстрелы и пошли посмотреть, что происходит с той стороны отеля.

Рассказывая о том, что пережила, я торопилась, порой замолкая и ловя на себе удивленный взгляд мужа. Понимала, что веду себя странно, близко к сердцу принимая чужую, в общем-то, трагедию. Подробно описывая свое впечатление от первой встречи с Москвиным, сугубо негативное, я ни словом не обмолвилась, что давно уже думаю о нем… иначе. Я спешила выложить все подробности, и не сразу поняла, что уже через фразу вставляю вместо фамилии майора имя Игнат. Тормозить было поздно, Аркаша молча слушал и ел. Я машинально подкладывала ему в тарелку очередную котлету, пока он не выставил вперед ладонь – мол, хватит. Я кивнула, тут же пододвинув ему салатник.

– Марьяша, не суетись. Я сыт уже, – смог вставить муж, оборвав меня на полуслове.

Я замолчала. Конечно, о своих догадках я говорить не стала, всячески подчеркивая, что полиция разберется сама.

– Слушай, а кто такой этот Григорий Реутов? Почему Семен так за него заступается? Фамилия вроде как на слуху.

– Бывший опер, майор. Сейчас работает в охране местного олигарха Амоева.

– Бедара?

– Знаешь его? – удивилась я.

– Лично незнаком, но много слышал. Гуманитарка от него к нам поступает регулярно. Его ребята привозят сами примерно раз в месяц. А, вспомнил, старшим у них Реутов, вот откуда я его знаю. Видел несколько раз. А он, оказывается, еще и сосед Семена. Мир тесен… Так что у тебя к нему за претензии? Нормальный мужик.

– Нормальный? Это он помог бежать Мельникову после того, как тот издевался над Ванькой.

– Кто такой Мельников? Тот самый Денис, прежний жених? Что у вас с Ванькой произошло, пока меня не было, Марьяша? Почему впервые слышу? – закидал меня вопросами Аркаша.

– Тебя слишком долго не было…

– Давай без упреков, лады? Я не на пляжах в теплых странах загорал, – сухо оборвал меня он.

– Прости. Ванька столько пережила! Да когда мы в последний раз нормально с тобой общались… это в прошлом году еще получается, весной.

– Марья! Я просил…

– Прости. Я тебе как раз о Денисе Мельникове рассказывала, я тогда с ним только познакомилась. Сестра была от него без ума. И мне он казался влюбленным. И надежным, состоявшимся мужчиной.

– Ну, да, помню. Значит, любовь прошла?

– Нет, Аркаша. И замуж Ванька за моего коллегу из школы вышла только лишь затем, чтобы забыть этого подлеца. – Я задумалась.

Кажется, за этот год прошла целая жизнь. Моя, Ванькина, мамина с Семочкой. Но в ней не было Аркадия. Он выпал из нашей семьи, на целый год исчез. Звонил, конечно, но что-то я не припомню, чтобы интересовался, что с Ванькой, мамой. Конечно, в конце каждого разговора он просил передать им всем привет. Дежурная просьба, ни к чему не обязывающая в дальнейшем. А ведь, по сути, моя семья была у него единственной, потому что его родители уже были в мире ином.

Я старалась рассказывать мужу о том, что случилось с сестрой, ровно, без эмоций, но видела, как сжимаются его кулаки, как темнеет радужка глаз. Он злился, и я его понимала – все-таки Ванька выросла у него на глазах. От мелкой хулиганистой девчонки до роковой красотки. Аркадий не раз повторял, что мужиков гонять от нее будет метлой. «Почему метлой, Аркаша?» – спрашивали мы шутливо. «Потому что она не стреляет», – отвечал он вполне серьезно, а мы обе заливались смехом, представляя его с этим орудием дворника в руках. А на самом деле, окажись муж в тот день рядом, что бы он сделал с Мельниковым, увидев Ваньку, залитую йодом и зеленкой? И если бы не вино там было разлито, а лужа ее крови?

Он бы Дениса убил. Или, если бы мне удалось его остановить, за шкирку оттащил бы в полицию.

– Почему заявление не написали? – мрачно спросил Аркадий.

– За последние сутки я слышу этот вопрос третий раз. И тебе повторю – любит она этого мерзавца до сих пор! Кстати, Реутова его жена в подробности издевательств ее братца над Ванькой не посвятила.

– Может быть, сама не знала.

– Допустим. Но он даже разобраться не захотел! Просто купил тому билет на самолет до Москвы и вздохнул с облегчением. Вот такой он… нормальный мужик! – вновь наехала я на Григория.

– Я его понимаю.

– Вот как? А я нет! Он – опер, должен был догадаться, что дело нечисто.

– Зачем ему, Марья? Что, у него забот других нет?

Я в ответ промолчала. Что толку спорить теперь? Но меня задело, что муж встал на защиту Реутова.

– Ты сказала сейчас, что он – опер. Почему из полиции ушел? Уволили?

– Он утверждает, что сам рапорт написал. Я же думаю, что его ушли по-тихому, потому что Мельникова вскоре обвинили в убийстве родственницы Амоева. И Реутов сдал его, но не в полицию, а самому Бедару.

– А тот с ним что сделал?

– Не знаю! Но сейчас Денис – наркоман! Выглядит ужасно… Где его держал Амоев, мне неизвестно. Григорий, представляешь, не говорит! Но я подозреваю, что запер он подлеца в своей клинике. Наверное, Денис как-то выбрался, совершил два убийства, а после вернулся обратно. Если никто не видел, как он уходил за территорию, то у него алиби.

– Значит, твой следователь все же подозревает Мельникова, я правильно понял?

– Он не мой! – слишком пылко воскликнула я.

Муж снисходительно улыбнулся.

– Ладно, не важно. Главное – Ванькин мучитель за решеткой. И ему вменяется статья за двойное убийство. С кем же твоя сестра связалась, черт возьми?! А ты куда смотрела?

– Можешь не верить, но при знакомстве с ним у меня даже мысли не возникло, что такой приятный в общении, к тому же красавец мужчина может оказаться моральным уродом. И тем более – преступником. На Ваньку он смотрел с обожанием, со мной был галантен. Заказал великолепный ужин, потом отвез в клуб. Я замечала, как на него смотрят женщины всех возрастов – с восхищением. Сестру прямо распирало от гордости. Но видел бы ты Мельникова сейчас! Ужас… а ведь года не прошло! Я его там, в лодке, даже не узнала. Да и в СК при опознании – тоже. Пока Игнат, то есть следователь Москвин не заставил меня присмотреться к задержанному внимательнее. Я была в шоке, что передо мной – Денис. Кстати, Игнат утверждает, что причастность его к двум убийствам еще нужно доказать.

– Игнат… Марья, ты влюбилась, что ли? – спросил вдруг Аркадий. Я ошалело уставилась на мужа – в его голосе явно звучало одобрение.

Аркаша ждал моего ответа, а я не могла оторвать от него взгляда. Я видела перед собой очень взрослого мужика, много старше меня, можно сказать – отца или старшего брата. Но никак не почти ровесника, не любовника, не друга. До меня вдруг отчетливо дошло, чем теперь стал наш много лет тянувшийся брак – неравным партнерством опытного и мудрого мужчины и так и не повзрослевшей толком девицы, как я вдруг подумала о себе. Правду говорят – на войне год за три.

Я не знала, что сказать. И не потому, что боялась признаться мужу в измене (которой и не было!), а потому, что сама не понимала, как отношусь к Москвину.

– Понятно, еще не разобралась, – усмехнулся Аркадий и глубоко вздохнул. – Марьяша, мне нужно тебе сказать что-то важное. Давно нужно было. Я виноват перед тобой, прости. У меня уже больше года другая женщина.

– Фронтовая подруга? – зачем-то спросила я.

– Нет, почему? Она врач в детской поликлинике Ростова. У нас дочь, Марьяша. Ей три месяца. И я хотел бы, чтобы она носила мою фамилию.

– А имя? Как ты ее назвал? – машинально задала я вопрос.

– Ксения. Я не знал, как тебе рассказать, правда. Поэтому и не ехал домой так долго.

– У тебя теперь дом не здесь, а там, где ребенок. Я, конечно, дам тебе развод, Аркаша, как же иначе? А вам есть где жить? Это квартира твоих родителей, поэтому уеду я. В Приозерье, к маме. Там две школы, понимаешь – целых две! И ни одного учителя английского языка. Поэтому и Ванька у нас совсем не языковая. Хотя здесь моя вина… А ты как думаешь? Впрочем, зачем тебе теперь думать о моей сестре? Да и обо мне… зачем?! Вот так, восемнадцать лет думал, думал, а теперь – незачем. Чужая я теперь тебе… тетка посторонняя. И Ванька наша – посторонняя, и мама, и Семочка. А семья у тебя там, где дочь. И женщина… другая! – Я говорила, временами переводя дыхание, торопилась, спотыкаясь на собственных словах – казалось, получается как-то неубедительно. А мне важно было, чтобы муж понял. Понял что? Что я не ревную, не давлю на него и, боже упаси, не пытаюсь вызвать жалость. Никакой жалости!

– Марьяша, остановись! – вскочил Аркадий и отошел к окну. – Душу мне не рви, очень прошу. Я тебя люблю всю свою жизнь! С первого твоего класса! Как увидел тогда на школьной линейке… Ты – все для меня. Понимаешь – все! Но там – ребенок. Дочь. Отпусти, а?

– Да не держу я, Аркаша, – спокойно заметила я, пытаясь унять дрожь: меня колотило, словно при высокой температуре. – Хочешь чаю? – я не нашла ничего лучшего, как дрожащей рукой схватить заварочный чайник.

– Нет, – муж вернулся на свое место.

– Ну, нет так нет. Аркаша, посмотри на меня, – я пересела на стул напротив и через стол дотянулась до его руки. Я была уже почти в норме. – На самом деле мы давно движемся к нашему… расставанию (мне очень не нравилось слово «развод»). И дело даже не в твоей новой женщине и ее ребенке. А в нас самих. Я думаю, мы стали… родными. Не кровными родственниками, но все же родней, а не мужем и женой. Скажи, ты же не хочешь меня потерять насовсем?

– Не хочу.

– И я не хочу. Но друзьями нам не быть, это глупо. И ты мне не брат, не дядя, не отец. Но и не любимый мужчина.

– Разлюбила? – с печалью в голосе спросил Аркадий.

– Нет, – односложно ответила я. – Только любовь стала какая-то… другая. Не волнуешь ты меня, Гладков, больше. Не тянет к тебе, не хочу. Встречать-провожать, кормить, спать с тобой не хочу. Ждать по полгода, все чаще ловить себя на мысли, что жду – по обязанности. Как верная офицерская жена. И нет у меня ребенка, чтобы в этом ожидании был хоть какой-то смысл.

– Ты сама не хотела.

– И сейчас не хочу. От тебя, – твердо произнесла я, убирая руку. – Ты спросил об Игнате. А я ничего не могу ответить, потому что с ним все по-другому, а не так, как было у нас. Не лучше, не хуже, а по-другому. Для меня все внове – как смотрит, как заботится, как сдерживает себя. И никаких слов. Знаю его сутки, а ребенка от него родила бы не задумываясь.

– Я понял.

– Вот и хорошо, – я была уже совершенно спокойна. – Постелю тебе в гостиной, ладно?

– Давай. Я уеду завтра утром. Часов в семь.

– Мне тоже вставать рано. И я успею тебя проводить. Машину заберешь?

– Да. Ты же все равно, смотрю, не водишь.

– Конечно, – не стала разубеждать мужа я, хотя по городу ездила за рулем.

Я застелила диван и вернулась на кухню. Машинально убираясь, думала не об Аркадии, а об Игнате. Но странное дело, даже после такого откровенного разговора с мужем я так и не почувствовала себя свободной.

Глава 16

Аркаша долго не отпускал меня, обнимая так крепко, как никогда при прощании.

Получилось так, что из дома я вышла первой, хотя он уговаривал меня его дождаться. Муж проспал, а я не стала его будить, потому что решила, что оба будем чувствовать себя неловко. Аркаша выбежал в коридор, когда я уже открыла входную дверь. Смыться из квартиры по-тихому не удалось. Сославшись на то, что опаздываю, я чмокнула его в щеку, произнесла нейтральное «пока» и шагнула за порог. Дверь закрылась мягко, но щелчок собачки замка мне показался оглушительным – я, непроизвольно вздрогнув, тут же заторопилась вниз.

Я очень долго ждала автобуса. Аркадий заметил меня, когда проезжал мимо, направляясь к выезду из города. Он так резко подрулил к остановке, что женщина рядом со мной взвизгнула и отпрыгнула в сторону. А я поспешила сесть в машину, чтобы не слышать ее ругани.

Аркаша подвез меня к самым воротам школы, помог выйти… и теперь мы обнимались на виду у проходивших мимо учеников и педагогов. Я поймала много теплых взглядов и понимала почему – муж был в форме. Дети переставали галдеть, мальчишки смотрели на нас широко раскрытыми глазами, девочки перешептывались и замедляли шаг. Аркаша отпустил меня, лишь заметив замершего возле нас первоклашку. Тот, приложив руку к козырьку бейсболки, отдавал моему мужу честь.

Я едва не расплакалась, поняв, что для наших ребят значит встретить живого героя.

Уже прозвенел звонок, а я все еще стояла и смотрела на дорогу, по которой в другую жизнь, где мне не было места, уехал мой Аркадий.

То, что муж воюет, я не афишировала. Но оказалось, об этом знал весь педагогический состав школы, да и дети, похоже, тоже.



После школы я вернулась домой уставшая, как никогда. Уроки в этот день провела из рук вон плохо, тем более что подготовиться вчера так и не успела. И никак не могла заставить себя не думать об Аркаше. И принять то, что разрыв наш окончательный, тоже пока не получалось.

Я открыла дверь и первое, что увидела – домашние тапочки мужа. Он, как всегда, бросил их посреди коридора. На вешалке висела ветровка, рожок для обуви исчез со своего крючка, но я знала, где его искать – под мягким пуфом, сидя на котором, Аркадий обувался.

Там я его и нашла. «Интересно, новая жена тоже за ним вещи на место убирает молча или ругает?» – задалась я вопросом, ответа на который не получу никогда.

Я зашла в гостиную, здесь было на удивление чисто – постельное белье муж сам отнес в корзину. «Молодец», – мысленно похвалила я его. В спальне у тумбочки был выдвинут верхний ящик, я заглянула – не было папки с документами Аркадия. На дне ящика сиротливо лежало свидетельство о нашем браке.

Вот тут меня «накрыло».

Лизавета говорила, что избавиться от прошлого можно только способом «клин клином». Иначе велика вероятность увязнуть в мысленных диалогах с самой собой. Ища виноватого либо причину, оправдывая и обвиняя, соглашаясь с выводами и тут же опровергая их, плача, проклиная себя и его. «А это – тупик, моя дорогая. Клиника, шиза. Нет, это не для меня!» – говорила она, оправдывая знакомство с очередным мужчиной мечты. «Нет, оказывается, Ваня (Сережа, Петя) – не мой типаж. Отпускаю с богом», – легко прощалась с очередным кавалером подруга, зная, что впереди еще много интересных встреч.

Я так не смогла бы…

Когда-то бабушка Евгения рассказала мне о своей первой любви – лейтенанте Александре Казарине. Встретились они еще до войны, когда он был курсантом суворовского училища, на фронт Саша ушел в сорок третьем, а перед самой победой попал в плен. Не расстреляли немцы, по возвращении на родину к расстрелу приговорили свои. Бабушка никогда не скрывала своей ненависти к «усатому», как называла Сталина. И призналась, что радовалась, когда его не стало. Она считала, что именно система, созданная под его руководством, убила ее любимого и многих самых порядочных и преданных родине офицеров.

Я тогда молчала, нам историю в школе учитель преподавал в ином ключе. Да и интересовала меня в тот момент не бабушкина любовь к расстрелянному лейтенанту, а моя собственная – к курсанту Аркадию Гладкову. «Офицерская невеста, а тем более жена, должна быть верной. При любых обстоятельствах быть мужу тылом. Ты готова к этому, Марья?» – задала вопрос бабушка, как только я на одном дыхании выпалила, что люблю Аркашу больше жизни. Что я могла тогда ответить, представляя нашу будущую жизнь с ним как праздник? Да и пафосно прозвучало о верности, строго. А не такой поддержки от бабули я хотела. Но через много лет, ожидая возвращения мужа из командировок, я вспоминала именно эти ее слова.

«Раз он от меня ушел, я могу называться верной офицерской женой, если снова выйду замуж? – вдруг озаботилась я. – Бабушка Евгения согласилась стать женой деда Якова спустя почти пятнадцать лет после смерти Казарина. А лейтенант даже не был ей мужем. И дочь, то есть мою маму, она Сашенькой назвала в память о нем. Вот это – верность? Мне своего первенца тоже Аркадием назвать? Бред какой-то». Подумав о первенце, отцом его я представила Москвина.

Игнат позвонил, словно подслушав мои мысли. Я сбросила звонок, отдышалась, успокаивая свой забитый глупостями мозг. Решив, что звонит Москвин не иначе, как по делу, набрала его номер сама.

– Простите, не туда нажала, – соврала я. В ответ майор сухо попросил меня приехать в следственный комитет. «Пожалуйста, не забудьте паспорт, Марья Семеновна. У дежурного на входе возьмете пропуск на ваше имя. Второй этаж, двадцать первый кабинет», – вежливо добавил он.



– Вы мне уже показывали фотографию этого ремешка, не помните? – недовольно спросила я, когда поняла, что из-за этого куска кожзаменителя Москвин заставил меня полчаса тащиться в маршрутке по пробкам. А теперь сидит за столом и снова всерьез спрашивает, знаком ли мне сей предмет.

– Отвечайте на поставленный вопрос, Марья Семеновна, – холодно произнес майор.

– Хорошо, повторяю – вижу эту вещь впервые в жизни, никому из моих знакомых, бывших на банкете, ремешок не принадлежит.

– Уверены?

– Да. Могу посмотреть ближе? – вдруг начала сомневаться я.

– Пожалуйста, только не вынимайте из пакета.

Я кивнула и взяла улику в руки. И удивилась. Во-первых, ремешок был из натуральной кожи прекрасной выделки. Сумочка, которой он принадлежал, должна была стоить не менее тридцати тысяч. Об этом говорило и качество «карабинчиков» и небольшой пряжки, с помощью которой можно было регулировать длину ремешка. Сумка, несомненно, приобретена не на вещевом рынке.

– Что скажете? – не выдержал Москвин.

– Только то, что ремешок от дорогой сумки. Это – кожа, а не заменитель, как я подумала, глядя на фотографию.

– Вы правы, сумка дизайнера Маргариты Грабо. Стоимость тридцать две тысячи рублей, выпущена ограниченной партией в двенадцать штук, восемь из которых сшиты на заказ. Вы не знаете, кому она принадлежит?

– Нет, не знаю. А должна? – с вызовом спросила я, не понимая, какого признания добивается от меня следователь.

– Ну, допустим… Посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии, – Игнат повернул ко мне экран ноутбука.

– Наши?

– Да, их предоставил фотограф, ангажированный на ваше торжество.

На первом же снимке я увидела себя. Я стояла возле стола молодых, держа в руках небольшую белую сумочку. И это был не мой клатч!

– Не ваша?

– Нет… подождите, это же Ванькина! То есть, моей сестры Иванны. Она попросила меня достать ей из сумки «Зиртек». Я еще тогда подумала, что провести свадьбу на природе при ее аллергии было не лучшим решением.

– Раньше вы эту сумку у сестры видели?

– Нет. Наверное, она купила ее к свадебному платью. Маленькая, изящная вещица… Вот и ремешок… вы, товарищ майор, что хотите сказать? Что моя сестра – убийца?! – вдруг дошло до меня.

– Не спешите с выводами, Марья Семеновна, – Москвин повернул ноутбук к себе. – Этот снимок сделан в шестнадцать сорок.

– И что? – нетерпеливо перебила я.

– А вот этот, – он вновь развернул экран ко мне, – в семнадцать ноль восемь, через семь минут после выстрелов.

В кадре был виден угол стола молодоженов. Я ошалело смотрела на сумочку, лежавшую там. Ремешка не было, она выглядела как косметичка. Я загрузила следующее фото, оно было последним – Ванька и Леонид стояли возле таксомотора. В руках сестры сумочки не было.

– Варианта, что кто-то намеренно подставил вашу сестру, я не исключаю, Марья Семеновна. Очень жаль, что на террасе не работала камера наблюдения, тогда восстановить полную картину метаморфозы с сумочкой не составило бы труда, – попытался успокоить меня Игнат.

Невиновность Ваньки была очевидна даже для майора. То есть кто-то, улучив момент, быстро отцепил ремешок. Это означало только одно – убийца или его сообщник были среди наших гостей. Или же среди обслуживающего банкет персонала. Кроме официантки, на террасу при мне из бара выходил бармен, но он к нашим столам даже не приближался. Еще свадебный торт на тележке вывез лично кондитер, который его изготовил. Получив порцию аплодисментов, он тут же ушел.

Я чуть не забыла Реутова. И вспомнив его, вновь испытала неприятное чувство раздражения, которое возникало всякий раз после общения с ним. Григорий многое скрывал, не отвечал на мои вопросы, да и вел себя странно – сам напросился в номер, начал было оправдываться, а потом спохватился и свернул разговор.

Ну не могла я его не заметить на террасе среди двух десятков примелькавшихся лиц. Его точно там не было. «Если только он не заходил в то время, когда я поднималась в свой номер. Это случилось два раза, я пыталась звонить мужу», – подумала я.

– Марья Семеновна, что-то вспомнили? – прервал мои размышления Москвин.

– Так, ерунда. Прикидываю, кто мог ремешок украсть. Не думаю, что кто-то из наших гостей. Скорее – официантка. Она сновала туда-сюда с сервировочной тележкой.

– Мы опросили девушку. В тот промежуток времени, когда был украден ремешок, она на террасу не выходила. На самом деле, судя по фотографиям, на все действие вору было отведено не более двадцати минут.

– Все-таки это кто-то из гостей. Может быть, даже женщина?

– Мы опросили всех, кроме Сикорской. И практически у всех была возможность подойти к столу молодоженов незамеченными. В это время часть гостей уже пошла узнавать, что случилось с другой стороны отеля, а оставшиеся хлопотали возле будущей жертвы, тело которой вы обнаружили в озере на следующее утро. Все внимание было приковано к ней.

– Молодожены уже уехали…