Для пущей же ясности: мне жалко, что Вы уезжаете. Потому что я Вас люблю. Полюбила за эти дни. Полюбила на все дни. За гордость. За горечь. За му<д>рость. За огромную доброту. За не знающий ее — ум. За то, что Вы — вне пола. (Помните, мы шли, и я Вам сказала: «зачем на духу? Как духу!») За душевное целомудрие, о котором упоминать — уже не целомудрие. За то, что Вы так очевидно и явно растете — большая. За любовь к котам. За любовь к детям. Когда у Вас будет ребенок, я буду счастлива.

– Понимаю, – задумчиво произнесла мама. – Система антиплагиат уже сейчас активно работает и способна обнаружить те или иные куски текстов.



– А раз может найти, то сможет и изменить, – кивнул Саша. – А кроме того, Загорский считает, что человечество в развитии науки в определенный момент свернуло не туда. Ну как бывает: человек, стоя на перекрестке, выбирает неправильное направление для дальнейшего движения, и оно приводит его к беде.

Мне очень больно расставаться с Вами. Кончаю в слезах. Письмо разорвите.



– К созданию искусственного интеллекта. Ясно.

М.

– И вот, когда человечество осознает, что оно свернуло не туда, тогда на помощь человечеству и придут книги, изданные еще до эры цифровизации и потому неподвластные искусственному интеллекту, который к тому времени будет контролировать уже все сферы жизни человечества и не допускать появления данных, способных его уничтожить.

ЧЕРНОСВИТОВОЙ Е. А

<Около 15 января 1927 г.>

– Это для меня как-то все очень мудрено, – покачала головой мама. – Ты откуда столько про этого Загорского знаешь?



Дорогой друг, отвечаю Вам под непосредственным ударом Вашего письма.[739]

– В интернете послушал его интервью. Считает, что со времен Николы Тесла наука движется не в том направлении.



О смерти Рильке я узнала 31-го, под Новый год, от случайного знакомого, и как-то ушами услышала, как-то ушами, т. е. мимо ушей Осознание пришло позже, если можно назвать осознанием явления-действенное и вызывающее непризнание его. Ваше письмо застает меня в полном (и трудном) разгаре моего письма — к нему,[740] невозможного, потому что нужно сказать всё. Этим письмом с 31 декабря — живу, для него бросила «Федру» (II часть «Тезея», задуманного как трилогия — но из суеверия —). Это письмо, похоже, никогда не кончу, потому что когда «новости» изнутри… Еще останавливает меня его открытость (письма). Открытое письмо от меня — ему. (Вы знали его и, может быть, узнаете меня.) Письмо, которое будут читать все, кроме него! Впрочем, может быть, отчасти сам его пишет — подсказывает. Хотите одну правду о стихах? Всякая строчка—сотрудничество с «высшими силами», и поэт — много, если секретарь! — Думали ли Вы, кстати, о прекрасности этого слова: секретарь (secret[741])?

– Ты мне вот что скажи, библиотекарь этот может быть опасен для Ирки?



Роль Рильке изменилась только в том, что, пока жил, сам сотрудничал с —, а теперь — «высшая сила».

Саша считал, что скорей уж Ирина Аркадьевна может быть опасна для щеголеватого красавчика Владислава.



— Не увидьте во всем этом русской мистики! Речь-то ведь о земных делах. И самое небесное из вдохновений — ничто, если не претворено в земное дело.

– Может, все-таки подождем? – предложила мама. – Если он примется ее убивать, то мы сможем прийти на помощь.



Очень важно для меня: откуда у Вас мой адрес? Из Bellevue ему писала всего раз — открытку, адреса не было, на Muzot.[742] На последнее мое письмо (из Вандеи) он не ответил, оно было на Ragaz, не знаете, дошло ли оно? Еще: упоминал ли он когда-нибудь мое имя, и если да, то как, по какому поводу? Еще не так давно я писала Борису Пастернаку в Москву: «Потеряла Рильке на каком-то повороте альпийской дороги…»

Они подождали минут десять, потом еще двадцать, а когда время ожидания приблизилось к часу, а из квартиры Ирины Аркадьевны так и не раздалось душераздирающих воплей о помощи, они ушли.



________

С лестницы мама еще разок позвонила сестре. Та ответила. Была не в духе, потому что ее отвлекли.



– Мы с Владиславом как раз перешли к оценке книг, – прошипела она в трубку. – Ты нам мешаешь!

– Спроси, сколько я буду тебе должна за Пушкина.

Теперь — важнейшее: Вы пробыли с ним два месяца, а умер он всего две недели назад. Возьмите на себя огромное и героическое дело: восстановите эти два месяца с первой секунды знакомства, с первого впечатления, внешности, голоса и т. д. Возьмите тетрадь и заносите — сначала без системы, каждое слово, черту, пустяк. Когда будете записывать последовательно, — все это встанет на свое место. Ведь это еще почти дневник — с опозданием на два месяца. Начните тотчас же. Нет времени днем — по ночам. Не поддавайтесь священному, божественному чувству ревности, отрешенность (от я, мне, мое) — еще божественнее. Вспомните книгу Эккермана, единственную из всех дающую нам живого Гёте.

– Спрошу!



Но мама и сама была не лыком шита. Попросила, чтобы Саша сверился с сайтами аукционных домов. Оказалось, что подобное собрание сочинений, в зависимости о его состояния, можно приобрести за сумму от двух до пяти тысяч.

________

– Если поискать, то и за тысячу тебе его отдадут. Стоит ли связываться с теткой Ирой? Она такая вредная! Купишь у других людей.



– Мне не нужен чей-то там Пушкин, – упрямо произнесла мама. – Мне нужен тот Пушкин, который стоял на полках у деда. Сколько бы он ни стоил!

Боюсь, что, получив мифологию, буду плакать. Пока — ни одной слезы: времени нет, места нет (всегда на людях), а может быть, по чести, охоты нет: неохота — есть. Плакать — признать. Пока не плачу — не умер.

На этом и порешили. Больше своей сестре мама в этот вечер не звонила. Нашлись у нее в пятницу другие дела поинтересней. Но на следующее утро первый звонок, который она сделала, предназначался Ирине. Увы, та на него не ответила.



– Вот зараза какая! Цену набивает! Она ведь такая. Ей всегда трудно определиться окончательно с ценой. Я ее знаю! Хочет с меня побольше содрать, но не знает, как это ловчей сделать. Сейчас придумает и возьмет трубку.

Я никогда его не видела, и для меня эта потеря — в духе (есть ли такие?!). Для Вас потеря бывшего, для меня — небывшего. Потеря Савойи с ним — куда никогда не поеду, — провалившейся 31 декабря со всеми Альпами — сквозь землю… На некоторые места карты не хочу смотреть — как вообще ни на что.



Мама продолжала звонить. Но ни через час, ни через два, ни даже через три Ирина трубку не сняла. Попытались позвонить с телефона папы, потом с телефона Саши и даже с телефона соседа, который заглянул, чтобы спросить, идет ли у них горячая вода. Но ни со знакомых номеров, ни с незнакомого номера Ирина вызов не приняла.

Ко всему этому присоедините, что не принадлежу ни к одной церкви…

– Я начинаю волноваться. Поедем к ней!

– А если ее дома нет?

СУВЧИНСКОМУ П. П. и КАРСАВИНУ Л.П

Bellevue, 9-го марта 1927 г.

– Все равно! Поедем!



Они поехали, и первым человеком, которого они увидели, был Владислав. Он тоже их узнал и приветствовал.

Многоуважаемые Петр Петрович и Лев Платонович,



– Жду вашу родственницу. Договаривались с ней на час дня, я приехал, а она мне не открывает.

Только что прочла Ответ Вишняку,[743] подписанный вами обоими и тут же, под ударом, не дождавшись Сережиного возвращения, пишу вам.

– Надо понимать, что вчера ваша сделка не состоялась?



– Я купил все книги, которые меня заинтересовали. Но их оказалось так много, что вывезти их все у меня не оказалось вчера возможности. Сегодня я взял машину повместительней, пригласил помощника, мы приехали к оговоренному времени, а дверь нам никто не открывает.

«Среди ближайших сотрудников в редакции Верст есть евреи…» Тут кончается ваше письмо и начинается мое.

– Наверное, что-то случилось.



– Мне тоже пришла в голову эта мысль. Ваша родственница уже в возрасте, вдруг что-то с сердцем или другое. Может, войдем? У вас есть ключи?

Когда редактора — счетом три и имена их: Сувчинский, Святополк-Мирский и Эфрон, ссылка на редакторов-евреев естественно относится к последнему.

Ключей у мамы не было. Но она знала человека, у которого они могли быть.



Итак:

– Квартира, в которой сейчас живет Ирина, досталась ей после смерти ее супруга, того самого профессора, чью библиотеку она вчера пыталась загнать. Но профессор не был совсем уж одинок, когда-то у него была жена и имелась дочь. И наследство профессора, как это ни претило Ирине, пришлось разделить на две равные части. То есть в квартире Ирине принадлежит лишь половина.



– А вторая часть досталась дочери?

– Да, но дочь профессора живет в другом месте. Из уважения к памяти отца Ирину она не трогает, из квартиры не выгоняет и сама свою часть квартиры не использует. Но тем не менее потребовала, чтобы Ирина предоставила ей комплект ключей от квартиры. Ирина какое-то время возмущалась, но перед угрозой вселения жильцов все же сочла это требование справедливым и ключи отдала.

Сергей Яковлевич Эфрон

– А ты знаешь, как найти дочь профессора? – спросил Саша у мамы.



– Мы немного знакомы. Она, как и мы все, натерпелась от характера Ирки. Особенно первое время они конфликтовали. Дочь не хотела продавать квартиру отца, а Ирина делала все, чтобы Настюша не захотела бы там находиться.

— довожу до вашего сведения —



– Ее зовут Настя?

Сергей Яковлевич Эфрон родился в Москве, в собственном доме Дурново. Гагаринский пер<еулок> (приход Власия).

– Да, и у меня где-то был ее телефонный номер.



Настя оказалась в городе. Ничем особенным она не была занята. И узнав, что от нее требуется, выразила готовность тут же приехать.

Отец — Яков Константинович Эфрон, православный, в молодости народоволец.



– Не исключено, что все в порядке. Но проверить не помешает. Годы у Ирины Аркадьевны уже почтенные. К примеру, мой папа умер в том же возрасте.

Мать — Елисавета Петровна Дурново.



Дед — Петр Аполлонович Дурново, в молодости гвардейский офицер, изображенный с Государем Николаем I, Наследником Цесаревичем и еще двумя офицерами (один из них — Ланской) на именной гравюре целой и поныне. В старости — церковный староста церкви Власия.

Настя предупредила, что ее придется подождать. Она находилась на другом конце города, где у нее были дела, которые требовалось закончить.



Мой муж — его единственный внук.

– Раньше чем через час я не управлюсь.



Детство: русская няня, дворянский дом, обрядность.



В ожидании дочери профессора Саша предложил маме и Владиславу посидеть в пекарне, где имелось несколько свободных столиков и подавали вкуснейший заварной кофе, а к нему всевозможные десерты и булочки. Мама взяла миндальное пирожное и зеленый чай, Владислав ограничился чашкой черного кофе, а Саше, который был сластеной, принесли шоколадный коктейль и булочку с заварным кремом и шоколадом. Барон устроился рядом, у него были большие планы на булочку. Но в итоге достались лишь кусочки миндальной лепешки, да и то потому, что мама сказала, что орехов в ней почти не имеется, сахара или меда тоже не наблюдается, а хорошо чувствуется лишь вкус муки и сливочного масла.

Отрочество: московская гимназия, русская среда.



Юность: женитьба на мне, университет, военная служба, Октябри Добровольчество.

– Это собаке не повредит.



Ныне — евразийство.

Барон съел и всем своим видом дал понять, что так оно и есть.



Если сына русской матери и православных родителей, рожденного в православии, звать евреем — 1) то чего же стуят и русская мать и православие? — 2) то как же мы назовем сына еврейских родителей, рожденного в еврействе — тоже евреем?

А вот Саша своим заказом был доволен. Он наблюдал за тем, как морщится Владислав всякий раз, когда отпивает по крохотному глоточку из чашки со своим горьким кофе, и думал о том, что единственный из всех троих получает удовольствие от неожиданного перекуса.



– Когда ты созванивался с тетушкой? – спросил Саша у Владислава.

Ходасевич, говорящий об одном из редакторов, носящем фамилию Эфрон, был… точнее.

– Еще вчера.



Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем, вы оба должны сделать Сувчинского — поляком,[744] Ходасевича — поляком,[745] Блока — немцем (Магдебург),[746] Бальмонта — шотландцем[747] и т. д.

– А сегодня?



Вы последовали здесь букве, буквам, слагающим фамилию Эфрон — и последовали чисто-полемически, т. е. НЕЧИСТО — ибо смеюсь при мысли, что вы всерьез — хотя бы на одну минуту — могли счесть С<ергея> Я<ковлевича> за еврея.

– Звонил ей несколько раз, она не отвечала.



Вы — полемические побуждения в сторону — оказались щепетильнее московской полиции, на обязанности которой лежала проверка русского происхождения всякого юноши, поступавшего в военное училище, — и таковое происхождение—иначе и быть не могло — за С<ергеем> Я<ковлевичем>, — признавшей.

– Но ты все равно приехал?



Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем вы 1) вычеркиваете мать 2) вычеркиваете рожденность в православии 3) язык, культуру, среду 4) самосознание человека и 5) ВСЕГО ЧЕЛОВЕКА.

– Во-первых, мы с ней точно условились, и она предупредила, что не всегда отвечает на звонки, но будет меня ждать. А во-вторых, я уже перевел ей деньги.



– Перевел до того, как получить книги?

Кровь, пролившаяся за Россию, в данном случае была русская кровь и пролита была за свое.



– Что в этом удивительного? – пожал плечами Владислав. – Ваша тетя производит впечатление человека прижимистого, но умеющего держать данное слово. Да и сумма была невелика.

Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне — частично, внутренне же — совсем непричастен, во всяком случае — куда меньше, чем я!



– Сколько же ты ей отвалил за книги, если не секрет?

________



– Полагаю, что никакого секрета тут нет. А если и есть, то меня не уведомили, чтобы я держал язык за зубами. Мы сторговались по двести рублей за книгу. Всего я отобрал около сорока с небольшим книг, но заплатил как за пятьдесят.

Наднациональное ни при чем, с какой-то точки зрения Heine и Пастернак не евреи, но не с какой-то, а с самой национальной точки зрения и чувствования — вы неправы и не вправе.



Говорите в своих статьях о помесях, о прикровях, и т. д., ссылаться на еврейство «одного из редакторов» я воспрещаю.

– Получилось десять тысяч?



Марина Цветаева



– Ваша тетя была очень довольна. Сказала, что сразу же начнет выносить на мусорку все, что мне не пригодилось. Я ей объяснил, что оставшиеся книги вряд ли удастся продать хоть за сколько-нибудь приличную сумму. Все они либо в очень плохом состоянии, зачитаны буквально до дыр, страницы рассыпаются, переплет ветхий или отсутствует напрочь. Либо они были изданы такими громадными тиражами, что невозможно себе представить такое время, когда эти книги станут библиографической редкостью. Скорей всего, такое время никогда не наступит. И пытаясь их продать, потратишь больше, чем получишь.

Р. S. Евреев я люблю больше русских и может быть очень счастлива была бы быть замужем за евреем, но — что делать — не пришлось.

Мама оторвалась от чашки с чаем и взволнованно спросила:

ПОЗНЕРУ С. В

25-го марта 1927 г.

– А мой Пушкин?



Bellevue (S. et O.)

– Собрание сочинений в десяти томах?



31, Boulevard Verd



– Да.

Милый Соломон Владимирович,



– Его ваша сестра сразу же отложила в сторону. Я на эти книги и не претендовал, но она все же объяснила, что книги предназначаются кому-то из родни.

Вновь обращаюсь к Вам с большой просьбой поддержать мое ходатайство о выдаче мне пособия с вечера.



– Это мне!

Если будут говорить, что я устраиваю вечер[748] — знайте, что это вечер на ТЕРМ, в маленькой студии всего на 100 человек.

Владислав кивнул, снова отхлебнул кофе и сморщился.



Так уж сладилось, что я всегда Вас — все о том же — прошу!

– Но знаете, что мне все-таки показалось странным в этой сделке?



До свидания, сердечный привет Вам и Вашим.

– Что?



МЦ



– Насколько я мог судить, Ирина Аркадьевна относится к числу людей, которые при любой ситуации стараются извлечь из нее выгоду.

23-го декабря 1927 г.



– Ирка смолоду умела выжать копейку даже из камня.

Meudon (S. et О.)



2, Avenue Jecame d\'Arc

– Вот-вот, мне тоже показалось, что весь образ ее мыслей заточен на то, чтобы урвать для себя лучшую цену. Она явно хотела продать как можно больше книг, но, когда дело дошло до одной из них, встала в позу и категорически отказалась ее продавать.



Милый Соломон Владимирович,



– И что это была за книга?

Не была на писательском собрании[749] потому, что хожу бритая (после скарлатины) и по возможности не показываюсь. Та же бритая голова, не говоря уже о моей нелюдимости, полная обеспеченность моей всяческой непригодности в делах вечера.



– Это даже не книга, а учебник. Пособие для поступающих в вузы. Твердый переплет. Картонная основа. Темно-синие буквы на более светлом тоже синем фоне.

Будьте другом, скажите кому, куда и когда подавать прошение, боюсь, что меня забудут. (Говорю о деньгах с будущего вечера писателей.)[750]



Заранее благодарная Вам.

– Учебник?



МЦветаева.

– Да, сборник задач по химии под редакцией Хомченко. Очень известное в свое время учебное пособие.



Р. S. Еще просьба! Помните, Вы в прошлом году говорили мне, что есть возможность получать от русских американцев (Вы конечно знаете о чем говорю) ежемесячное пособие.[751] Я тогда сообщила г<оспо>же Ельяшевич[752] свой адрес, но этим дело и кончилось.

– Оно ценное?



Как его двинуть? Кого и как просить? Я очень нуждаюсь.



– Вовсе нет. Но я отложил его, так как такого рода книги интересуют господина Загорского, а мне пока что он еще не встречался. Но Ирина Аркадьевна была против продажи, она почему-то эту книгу сразу же изъяла из числа продаваемых.

26-го янв<аря> 1929 г.



– И почему же она так поступила?

Meudon (S. et О.)



2, Avenue Jeanne d\'Arc

– Меня это тоже удивило. Я предположил, что она испытывает какие-то сентиментальные воспоминания. Но она заявила, чтобы я не совал свой нос, куда не просят. Я и не стал.



Милый Соломон Владимирович,



– Может, она хотела поторговаться? – предположил Саша.

Разрешаю себе напомнить Вам, что я от писательского вечера получила только 200 фр. и очень рассчитываю еще на 100, если по примеру прошлых годов мне присуждено 300 фр. Может быть Вы мне дошлете их просто в письме? Всего хорошего, сердечный привет.



А его мама добавила:

МЦветаева.

АННЕ ДЕ НОАЙ

– Ирка надеялась содрать с вас за эту книгу подороже!

<Май 1927>



Сударыня!

– Я тоже так сначала подумал. Ждал, что она станет предлагать мне купить учебник за более высокую цену, готов был заплатить за него до пятисот рублей, но этого не произошло. Она так и просидела весь вечер в обнимку с этой книгой. И когда я уходил, она проверила, не забрал ли я ее случайно с собой. То есть для нее она была дороже всех прочих книг, вместе взятых. Кстати, когда я уходил, то вас не увидел.



Я не читала Вашей книги Честь Страдать, и, не прочитав ее, вот что я о ней думаю. Это Ваша последняя книга и, будучи последней, она наиближайшая к следующей, значит — Ваша почти самая великая. Это Вы последнего полночного удара: Вы из уже-завтра.

– Мы ушли раньше.



Честь Страдать. Если бы Вы написали «Счастье Страдать», М. Мартен дю Гар был бы доволен (почему бы не «Удовлетворение Страдать»?), вот одно из прелестных противоречий, в отсутствии которых он Вас упрекает.[753] Но Вы никогда не написали бы «Счастье Страдать». Анна де Ноай первых своих книг могла бы написать «Страсть Страдать».[754] Или чуть позже — Гордость Страдать. Но послевоенная Анна де Ноай могла сопоставить Страдание только с Честью.

– Понятно.



(Счастье и Страдание. Как будто счастье соответствует страданию. Счастье соответствует только самому себе: удовлетворять Счастье-удовлетворение, вот что он хочет вместо Честь Страдать. Счастье удовлетворить… М. Мартен дю Гара!)



Владислав погрузился в задумчивость. А Саша посмотрел на свою маму.

Честь Страдать. Холод. Каска Паллады[755] на раненом лбу. Двойной холод лба и каски. (Ноай в каске, никогда не в маске. Вы-то знаете причину рифмы…) Сказав послевоенная Ноай, я не думала наперво о великой войне, а о величайшей из войн: о великой войне жизни, Бога в нас с человеком в нас, где Бог победитель. Но и великая война тут тоже при чем: металлический отсвет.



– У вас в семье был такой учебник?

Вашу книгу, сударыня, никогда не полюбят. Пришел час Вам сказать: «Они не поймут тебя, Жан-Жак»,[756] так же, как они никогда тебя не поняли (любить — не значит понимать, любить — это молиться, а молиться — это не понимать), — потому что им никогда не быть тобой (мной) — (я говорю о великом я, разнообразном и едином я Жан-Жака, Ноай, о всяком величии — через это ты я сумею найти и Вы!) — поскольку один из лучших молодых людей (это он и есть — «Семья Тибо»?[757] Печально) — этот Мартен дю Гар сумел найти в Ваших первых книгах одни советы (Вы — и советы!) если не прямо для жизни, то по крайней мере для удовольствий. Дурак (простите мне это слово), кто поверил, что Вы поэт — на слово, прочел поэта! — дословно, не переводя Вас на Ваш язык, где всякая вещь лишь имя, лишь страсть, в своей двойной красоте. «Возможно, и в этом моя ограниченность, я сужу о „Чести Страдать“ из того возраста (как стар их молодой детский взгляд), когда стихи госпожи де Ноай давали молодости…» Мартен — ты остался сосуном, а госпожа де Ноай выросла. (Вы-то были вскормлены на груди самой Этны! Этна: мать-кормилица. Этна — могила Эмпедокла.[758]) Мартен, ты мне напоминаешь маленькую детскую хрестоматию, в которой автор мило сетует на то, что Вы не склонились (склонились — почему бы не на все четыре лапы!) над детством, сожалеющим о том поэте, которого оно в Вас не имело.

– Может, и был, я уже и не помню.



Сударыня, Вы будете смеяться!

– А если бы был, то почему тетя Ира хотела оставить его у себя?



Мои книги я пишу для вас, молодых людей.

Они принялись строить гипотезы о том, по какой причине Ирине Аркадьевне мог так остро понадобиться учебник химии, но так ни к какому определенному выводу и не пришли.



И оставлю в них…[759]



За разговорами время пролетело незаметно, вскоре им позвонила Настя, которая уже приехала и теперь ждала их внизу у подъезда. Падчерица тетки Иры не скрывала своего нетерпения, когда же они все вместе смогут подняться в квартиру и посмотреть, что там и как.

Ну что же. Честь Страдания — это ускользающее яблоко, остаются только зубы. Боби хнычет над яблоком, которое он совсем по-глупому, совсем по-бебешески принял за съедобное яблоко, тогда как оно Жизни и смерти.



Жизнь и смерть. Эти — для Вас имена, для него — слова — встречаются и в его статье (какая жалость, этот большой грязный журнал с его портретами людишек, бесконечный (журнал) с бесконечными (людишками), какое надругательство над Вашей единственностью, над Вашим именем пустынным и вершинным, всегда одиноким, потому что единственным. Какая общая яма славы.



Глава 3

Жизнь и смерть. «Вот она уже не любит ни жизнь ни смерть, так как открыла небытие». Молодой человек, раз перед небытием стоит определение, то оно уже что-то. Раз она его открыла, то оно есть. И как ему не быть, раз она есть. (Ах, какую прекрасную статью, нет — все сказать о Небытии и госпоже де Ноай.) Если бы я могла Вам сказать на Вашем языке: раз оно есть (небытие), значит это еще жизнь (и смерть). Любовь к небытию. Ощущать себя больше не чувствующей. Себя ощущать больше себя не чувствующей. Вот врожденное, изначальное противоречие, которое Вы (Мартен) с глупым сожалением больше не находите в строфах поэта. Если бы Вы сказали: «и вот, она больше ничего не любит…» Вы были бы правы по ходу фразы, но Ваша фраза солгала бы. Вы предпочли — и в этом некоторое благородство — сочинить плохую фразу и сказать правду. Ибо она открыла его. Небытие, подобно тому как Франсиско Писарро открыл Мексику!



На первый взгляд Настя казалась лишь немногим моложе своей мачехи. Она и не скрывала, что ее отец женился на Ирине, будучи уже в глубоко преклонном возрасте.

Разум. — Небольшой перерыв. — Это первое слово, бросившееся мне в глаза, схватившее меня за глаза, после Вашего имени, и, не читая, с ухом (физически) на макушке: «Ах, вот в чем дело! Теперь ее упрекают в разуме, как раньше упрекали (восхищаясь) в страсти. А страсть к разуму, разве это не существует? (к разуму, формуле, к Абсолюту наконец!)».[760]



Милостивая государыня, это история наших первых книг. Роман читателя с нашей первой книгой — о! это старая история. Это история — новейшая — величайшего из великих — Райнер Мария Рильке, который, перед уходом, оставил нам лучшую свою книгу — Druineser Elegien,[761] — тихо оплакиваемую всеми «благородными душами» (слова несчастного Мартена), как слишком отчужденную, слишком безобразную (а потому и невоображаемую), слишком, всегда это слишком, которое они не признают никогда и которому они (благо-родные-мертво-рожденные) всегда предпочтут «Buch der Bilder»,[762] поверив на слово — Билдер, что это просто книга в картинках — Билдербух, — как упоминаемый грустный молодой человек поверил, что яблоко-Жизнь — яблоко для десерта

– Никто из нас ничего хорошего от этого союза не ждал. Папе было уже к семидесяти, Ирине около пятидесяти, но папа был твердо уверен, что доживет до ста лет. По его словам, все мужчины в его роду были долгожителями и доживали до глубокой старости. О том, что у папы были проблемы с сердцем, мы узнали уже после его кончины. Он перенес на ногах два инфаркта, даже не поняв, что с ним произошло. Но третий его прикончил. Я никогда не винила Иру в том, что случилось. Папа сам должен был подумать о своем здоровье. Но он предпочитал занятия наукой всему на свете.



О! Они всегда хотят, чтобы их убаюкивали, развлекали, — пугали чуть и много утешали.

– И зачем он женился на Ирине?



– Ему была нужна кухарка и домработница.

Роман читателя с нашей первой книгой. Знаете ли Вы, что мать Р<айнера> М<ария> Р<ильке> жива, в Вене, никогда не простила ему его следующих книг, начиная со второй — так как она была настолько лучше! Знаете ли Вы, что Р<айнер> М<ария> Р<ильке>, имея мать (70 лет), бабушку (90 лет), дочку (30 лет), внучку (5 лет) умер один, что никто из них не пришел его. (Если Вы его любите, я могу Вам прислать его неизданное завещание, умоляя Вас — свято — никому его не давать.)



– Можно было кого-нибудь нанять!

И тем не менее, со всей их любовью, им не удастся отвратить нас от нашей первой книги. Она имела свое основание (необходимость) быть. Это был точный слепок нашего дыхания (крика — рыдания — вздоха) того времени. Но наша первая книга никогда не была их (нашей) книгой. Для них она была обещанием делать, как сделано, для нас обещанием Бога нам, из-нас нам (сделать лучше?) нет, ах, у нас есть прекрасное русское слово ни лучше ни хуже — пуще, — оно не переводимо — crescendo — больше в смысле силы.