Советский словарь поясняет это слово примером из художественной литературы соцреализма: \"Колхоз был передовиком по выполнению всех планов\". Пример в своем роде удачный, но, согласитесь, предложение это само нуждается в переводе — да еще вряд ли поддается ему.

А если мальчик (или девочка) не удовлетворится бредовой фразой и дойдет в порыве любознательности до самого Даля, то смысл придется выбирать один из двух: \"Передовики на службе, кои идут вперед, обгоняют других, отличаются\" — либо \"Передовой баран, передовик, вожак стада\".

Вот, значит, под какими звездами ты рождено, прелестное дитя. Как если бы злая фея криво усмехнулась над твоей колыбелью.

Но ты не бойся: Город рано или поздно ее перехитрит. Когда здравый смысл оскорблен, ему на помощь приходит фантазия. Скажем, проспект Ударников — кстати, перпендикулярный Передовикам, — уже сейчас устремляется к джазу, минуя коммунистический труд. И проспект Металлистов все отчетливей прославляет одно из направлений рок-музыки. Глядишь, к 500-летию Петербурга и про Передовиков напишут: \"Надо полагать, что передовиками назывались (на местном диалекте) дирижеры симфонических оркестров, хормейстеры; передовицами — состоящие с ними в браке; странное название старинной улицы свидетельствует о высокой культуре наших далеких предков\"…

Тоже и контекст — великое дело. Всем уже и сейчас абсолютно до лампочки, даже по барабану — что, допустим, Бармалеев и Подрезов были домовладельцы, Плуталов — кабатчик, а Подковыров, наоборот, — большевик. Теперь они — одна компания, не разлей вода, образуют неразрушимую геометрическую фигуру и призрачную зону повышенного риска, наподобие Бермудского треугольника.

Точно так же Чайковский, поместившись между Лавровым и Щедриным, перестал быть автором \"Лебединого озера\" — правда, лишь на время. Старые петербуржцы были совершенно уверены, что улицу озаглавил другой Чайковский — основатель революционного кружка, изобретатель \"хождения в народ\".

Теперь, конечно, не то: народники и прочие революционеры упразднены, практически выключены из списков. А как аккуратно располагались, прямо по Евклиду: Желябов строго параллелен Перовской, Каляев — Лаврову. Под прямым углом — Чернышевский.

Этот еще существует: метро ему покровительствует. А прочие — нишкни: ведь чего удумали, злодеи, помимо равенства и братства: иные ведь покушались на августейших особ! А что умерли за народ — так им и надо, а нам все равно. Цареубийцам в нашем городе не место. Не желаем больше слышать их имен.

То ли дело — герои гражданской войны. Олеко Дундич умел одним махом шашки разрубить человека пополам. И Пархоменко — в Первой Конной отважный комдив! Бела Кун расстреливал пленных белогвардейцев тысячами. А Дыбенко — кронштадтских мятежников. Отлично спится в спальных районах под сенью столь славных имен.

Однако и тут Город берет свое: понемножку, потихоньку вытесняет из них идею душегубства. Иные жители улицы Трефолева (когда-то Петергофской) искренне думают, что genius ихнего loci сочинил \"Дубинушку\" и \"Когда я на почте служил ямщиком…\", а не то что проявил себя стойким чекистом в ревтрибунале, где \"осуществлял большую работу по очистке воинских частей от враждебных элементов\".

Равно и про мадам Коллонтай: какие бы ни числились за ней комзаслуги — она работает у нас как бы символом вечной женственности. Любовь к матросам. Теория стакана воды. Отличная, между прочим, теория, и полностью подтверждается практикой дискотек. Да что говорить: неутомимый был у старухи моральный облик!

И вполне соответствует окружающему пейзажу.

Красивые-то улицы освобождаются от надуманных имен легко. Гороховой уже наплевать на железного Феликса, Кронверкский забывает беднягу Буревестника, Вознесенский знать не знает, кто такой был Майоров. Не всякий с ходу скажет, как назывался еще недавно Троицкий мост или где находилась такая площадь — Брежнева.

Надо надеяться — и Лештуков переулок выберется как-нибудь из-под акына. И также исконный Скорняков (ныне пока Остропольский) вернется в историю Петербурга. И Шуваловская — ныне именуемая Чистяковской: в честь донбасского города Чистякова, которого, кстати, не существует, поскольку и он, в свою очередь, переназван; он теперь — город Торез.

Интересно, что эти три псевдонима — и еще штук шестьдесят — придуманы исключительно чтобы сделать приятное г-ну Джугашвили — ко дню его рождения в декабре 1952 года. Узаконены одним постановлением ленгорисполкома. Пятнадцать лет твержу, как попугай: похерьте варварскую эту резолюцию! что вам стоит? а Город сразу как похорошел бы! Начальники — ноль внимания.

Но ничего. И богиня Случайность, и богиня Глупость, каждая по-своему, тоже обогащают местный колорит.

Взять хоть каналы. Крюков — Крюковым же и прорыт, на Грибоедова — тот самый дом, в котором классик от большого ума баловался с танцорками (что характерно: у Комсомольского — вообще-то Харламова — моста); что же до Круштейна — в нем, говорят, одноименного эстонца утопили (приняв, должно быть, за еврея)… Ну, так что ж? Вода в каналах все равно блещет, и листва по ней плывет.

28/7/2003

Собственные невтоны

И можно выступать по телевизору хоть каждый день: дескать, так и так, не сидим сложа руки; на сегодня подозреваемых столько-то, а завтра будет еще больше.

Ура! И еще раз - ура! Веселися, храбрый росс: отныне ты - в полной безопасности! Разработана и внедрена в жизнь методика распознавания террористов на ранней стадии созревания преступного замысла. Эта научная заслуга принадлежит, вероятно, министру внутренних дел: он лично поделился с прессой открытием века.

Все просто: двое в камуфляже подходят прямо на улице к любому человеку, почему-либо (нынешний критерий, впрочем, всем известен) похожему на приезжего, и, проверив, естественно, паспорт, задают вопрос: \"Какого ... ты здесь ошиваешься? назови сию минуту, тебе говорят, хотя бы одну важную причину, по которой твое присутствие требуется именно здесь и сейчас; представь, короче, убедительные аргументы в пользу своего пребывания\". И если человек отвечает неадекватно, типа - ваше какое дело, - или приплетает ни к селу ни к городу какую-то там Конституцию, - либо, наоборот, ошеломлен и лепечет невнятное, - значит, действительно попался голубчик.

Теперь он уже - как минимум, подозреваемый, то есть можно предоставить ему служебное помещение, поставить на госдовольствие и не торопясь калякать с ним по душам о чистосердечном признании, выдаче сообщников и прочих тонких материях. На этом этапе, как всем опять-таки известно, законность особенно тесно соединяется с гуманностью. Приняв арестанта в свои объятия, законность и гуманность способны активизировать его так называемую вторую сигнальную систему в любом райотделе всего за какие-нибудь трое суток.

Но допустим худшее: предполагаемый злодей не раскололся. И даже придется (хотя с какой бы стати?) отпустить его когда-нибудь. Не все ли равно: отчетность-то в порядке. И можно выступать по телевизору хоть каждый день: дескать, на сегодня подозреваемых столько-то, а завтра будет еще больше. Тем более что ресурс и вправду практически неограниченный - выгляните-ка в окно: подозреваемые идут буквально косяком.

Не настолько же вы наивны, чтобы думать, будто в такой важной, государственного значения, кампании удастся обойтись одними лишь брюнетами в усах и беременными женщинами только из смуглых? На всю милицию, сами должны понимать, смуглых не напасешься. А подозреваемого изловить каждому лестно. (Не говоря уже о том, что если спустят план, придется выдвинуть план встречный.)

Да ведь и справедливость требует: каждые сутки в пути находятся две тысячи поездов дальнего следования; это не считая пригородных электричек, междугородных автобусов, и не говоря о самолетах. Это сколько же народу постоянно в отъезде! Столько же, стало быть, и приезжих повсюду. И даже внутри населенных пунктов многие пока что позволяют себе переезжать из района в район, с одной улицы на другую, не регулярно ночуют по месту прописки.

А если так, то отчего бы оборотню в погонах не подойти лично к вам и лично у вас не спросить на манер Паскаля, только построже: откуда мы? кто мы? куда мы идем? почему здесь?

А вы, как назло, и впрямь родились и закончили школу не в этой точке мирового пространства, где встретились с ним. У вас, предположим, и стольника для него нет. И вы не проходили подготовку на международной террористической базе, где, разумеется, вас обучили бы, что в таких случаях говорить, и снабдили бы безупречной легендой, да и деньгами на взятки.

И вот вы уже лепечете (конечно, сбиваясь) всякий вздор про собственную жизнь. Про больных родителей или про ключ от квартиры друга. Или что вам нравятся старинная архитектура и белые ночи. Но сами чувствуете: не резоны это все, не резоны. Потому что как это доказать, не имея на руках командировочного предписания?

И тут гордыня (со страхом пополам) может, чего доброго, толкнуть вас на неверный путь самозащиты: нашепнет, к примеру, что вы не обязаны отвечать на идиотские вопросы. А пуще всего - не поминайте Конституцию. Какую хотите бормочите чепуху, лишь бы тоном покаянным. Или, наоборот, скорчите идиота - тоже сойдет. Один знакомый мальчик недавно так спасся от оборотней. Его притормозили: \"Какова цель нахождения в метро?\" А он, не моргнув глазом, отвечает: \"Катаюсь\". Ничего, отпустили. Также и у вас всегда остается шанс уцелеть - пока вы не сказали рокового слова: \"Конституция\". На него камуфляж обижается беспощадно.

А которые в штатском - терпят и даже улыбаются, но с масленым блеском в глазах. Подозреваю, что им бедняжка Конституция представляется существом женского пола, с которой недурно бы пошалить. Но признаются только самые главные и только в намерениях серьезных: дескать, вот сосредоточусь и сходу оплодотворю! Один совсем недавно так и заявил: пора, говорит, давно пора подумать о создании структуры, которая распределяла бы позитивные и негативные потоки в информационном пространстве! Чем, спрашивается, такая научная идея хуже повального опроса приезжих на предмет установления подозреваемых? Вот уже, выходит, и двух статей этой самой Конституции - как не бывало.

4/8/2003

Дорогие игрушки

Бродский листик нобелевского лавра пойдет, конечно же, в фирменный альфа-суп.

Где стол был яств - где находился блаженный островок социализма - якобы сказочно дорогое ателье индпошива с интимно-подпольным названием \"Смерть мужьям\", - нынче прохладно прозябает Боско ди Чильеджи, всемирный портной. В его-то витринах и выставлены модели памятников Иосифу Бродскому - настольного размера, семь штук. Семь проектов, одобренных знатоками, которых подобрал Альфа-банк. (Этот же денежный мешок поощрил и воображение скульпторов.)

№ 1. Бронзовая фигура, грузная такая, нечетких очертаний - человек в плаще с откинутым капюшоном; в лице - расплывчатое сходство с Бродским, покрой плаща напоминает известные изображения Данте; но походка неумолимая; в общем и целом - бывалый офицер ГИБДД (однако не взяточник).

№ 2. Бродский как есть: объемное металлическое фото; объем, впрочем, уполовинен; такую фигурку легко привинтить к надгробной плите - получится как бы горельеф. Сходство схвачено, и костюмчик - как живой; поза - характерная: Бродский запрокинул голову, разглядывая то ли коннектикутского ястреба, то ли статую Свободы; прелестная умная, мечтательная улыбка... Что и говорить - отличный сувенир для оставшихся друзей. Но на стогнах смотрелся бы как памятник неизвестному туристу: место стрелки изменить нельзя: встречаемся под полой Очкастого Зеваки!

№ 3. Некто куда-то идет (допускаю - на Васильевский, умирать) - очень тощий, в пиджаке; бронзовая поверхность как бы дематериализована, подернута рябью.

№ 4. Разъем в набережной Невы: спуск к воде, как бы калитка в Ничто; узкая щель между каменных глыб, сплошь испещренных стихами; автор этой композиции, несомненно, Бродского читал - и чувствует Город как цепь его метафор; памятник рассчитан на такие времена, когда это чувство дойдет до многих; нам же остается ухмылка - оттого что на изогнутой поверхности первая буква читается не сразу: ХУЛЫБНИСЬАХУЛЫБНИСЬВОСЛЕД...

№ 5. Гипсовая (алебастровая?) голова; верней, клубящийся мозг с выступающим носом; сосредоточившись, различаешь глазные яблоки, потом и губы. Идей - две: антропологическая - еврей, и психологическая - вдохновение. Что и позволило одному знатному искусствоведу заметить: \"Нормальный человек из, допустим, Киришей не сможет понять, кто перед ним - Бродский или Троцкий\".

№ 6. Уютная статуэтка с полным портретным сходством; благополучный такой немолодой толстячок, явно не дурак; будь Бродский предметом всенародной любви, как, скажем, Сталин - стоять бы такому памятнику в сквере каждого райцентра.

№ 7. Фрагмент решетки канала; меж накрененными фонарными столбами парит навзничь неподвижная, как бы спеленутая фигурка: должно быть, душа - должно быть, Бродского - должно быть, улетая во тьму, в петербургском дыму и т.д.

... По-настоящему воздвигать памятник никто не собирается. Это что-то вроде школьной олимпиады, турнира трубадуров, конкурса кулинаров: ну, кто тут у нас молодец и вкуснее всех стряпает? Победителю - приз, дегустаторам - гонорар, а кушанье - кошкам. Впрочем, бродский листик нобелевского лавра пойдет, конечно же, в фирменный альфа-суп.

И хорошо. Кто-кто, а Иосиф Бродский в памятниках не нуждается. Не его это хобби - долгосрочная аренда физического объема. Уж если посчастливилось человеку полностью преобразиться в собственный голос - что ему облик? К тому же для тех, кто его читает, Бродский слишком жив, а для тех, кто не читает, - не существует вообще.

Каменных и бронзовых людей на наших улицах и так-то многовато. А хороших памятников практически нет. Виновата не скульптура - культура. Мы не умеем помнить, а только - благоговеть. Наша культурная память грубо высокопарна: то сотворяем кумиров, то повергаем ниц идолов - короче, обращаемся со знаками, как с телами.

А тут извольте реальное тело превратить в знак, смысл стихов передать веществом... Это так трудно, что никто, по сути, даже и не пытается. Лепят обыкновенную знаменитость: руки-ноги как у всех, а лицо знакомое, и общее впечатление благоприятно.

Плюс тень трагизма, понимаемого тоже попросту: герой, во-первых, стал тенью; а во-вторых - это с ним случилось на чужбине. Как восклицал, трясясь от слез, незабвенный Коровьев: \"- Горе-то, а? Ведь это что ж такое делается? А?\"

Очень ясно представляю, как веселился бы Иосиф Александрович перед витринами Боско ди Чильеджи.

Я-то предпочитаю - если бы кто у меня спросил - тот единственный проект, где Бродский отсутствует. Никому не улыбается, ни о чем не вздыхает, никуда не шагает, не летит. Только голос его на камне. И ступеньки - посидеть над Рекой.

Славное устроилось бы место для одиноких чудаков.

Но ведь памятники-то ставят для кого? Для новобрачных. Чтобы прикольно было целоваться в объектив, имея за спиной достопримечательное чучело.

В Петербурге для этого дела сойдет и Джамбул. Не говоря уже о верблюде Пржевальского.

11/8/2003

Тузбасс

Как с цепи сорвались - госмужи разного веса наперегонки: убивать, убивать, убивать проклятых самоубийц!

Получив известие, что Киров застрелен, Сталин в тот же день вызвал к себе Авеля Енукидзе - секретаря Президиума ЦИК СССР - и предложил ему сейчас же и совершенно секретно подписать новый закон, уже готовенький, отпечатанный на соответствующем бланке. Всего три параграфа: 1) следовательским отделам предписывается ускорить дела обвиняемых в подготовке и проведении террористических актов; 2) судебным органам предписывается не задерживать исполнение смертных приговоров, касающихся преступлений этой категории, - попросту говоря, не позволять осужденным подавать прошения о помиловании, \"так как Президиум Центрального Исполнительного Комитета СССР считает получение подобного рода прошений неприемлемым\"; 3) органам НКВД предписывается приводить в исполнение смертные приговоры преступникам упомянутой категории немедленно после вынесения этих приговоров.

Этот самый Авель Енукидзе был испытанный большевик и Сталину близкий друг, и, конечно, нарисовал свой автограф не раздумывая (представляю себе, с каким злорадным презрением усмехнулась в тот момент Судьба: дескать, ох уж эти существа! беспомощней слепоглухих; ничего, и трех лет не пройдет, как пожалеет глупый Авель, что не умер в тот же день). А ведь мог, теоретически говоря, и не соглашаться: декрет, во-первых, противоречил тогдашнему УК (что, положим, никого не волновало), во-вторых же и в-главных - нарушал партийный обычай: такие решения полагалось принимать на Политбюро...

Короче, эта бумажка, эти три параграфа и один автограф образовали, с позволения сказать, законодательную базу Большого Террора. То есть так это называется теперь - Большой Террор. А в свое время, как видим, официальное название было - борьба с терроризмом. И миллионы людей получили по сколько-то граммов свинца в затылок именно за террористическую деятельность. Причем расходовался свинец очень быстро: благодаря ускорению следствия и казни. С казнью все просто (см. выше параграфы 2 и 3): от приговора до выстрела - несколько ступенек в подвал. А темпы следствия, то есть процесса регистрации признательных и обличающих показаний, пришлось подстегнуть еще одним секретным законом, 1937 года, разрешающим \"применение методов физического воздействия в практике НКВД\".

\"Все это азы политпросвета\", - скажет читатель. И будет вроде бы прав. Да только в школьном учебнике, которым пользуются его дети, нет как нет этих азов. И обратите внимание: самый известный (после Ленина) выпускник петербургского юрфака признался публично, в интервью для официозной биографии, что про сталинский террор слышал в университете лишь краем уха. Такое качество образования.

И вот, смотрите, какая интересная получается перекличка в веках. На прошедшей неделе, на следующий день после того, как обрушился от взрыва военный госпиталь в Моздоке, глава РФ призвал к себе генерального прокурора и председателя Верховного суда и потребовал от них - как вы думаете, чего? Правильно: ускорить рассмотрение судебных дел о терроризме. И, признаюсь, есть у меня подозрение, что ни прокурор, ни судья не стали в ответ рассказывать про УК (который и в нынешней редакции таких требований не допускает): таких же, надо думать, юрфаков отличники. Покивали почтительно с понимающим видом.

Но еще любопытней, что в тот же день некто Тулеев, губернатор Кемеровской, что ли, области (Господи! живут же люди в нормальных странах! немецкие социологи установили: каждый четвертый в Германии понятия не имеет, кто такой г-н Шрёдер; половина - знать не знает, кто у них сейчас канцлер; а тут - сплошь тузы, прямо тузбасс), так вот, этот сибирский мыслитель того же числа воззвал из глубины руд: смертную казнь! подавай ему немедленно смертную казнь для террористов! причем публичную: вывести на площадь и шарахнуть из автомата! Не знаю, где этот Тулеев учился, не знаю (сильно сомневаюсь), читал ли он, к примеру, Конституцию, - но вот нашлась же в интеллекте своевременная идея.

И за ним - как с цепи сорвались - госмужи разного веса наперегонки: убивать, убивать, убивать этих проклятых самоубийц! Да, в самом деле - отчего бы и не публично?

Круг замкнулся. Давно ли крошили бригады и полки, чтобы только вырвать злосчастную Чечню из тьмы средневековья? Ах, какая была тьма - даже по телевизору показывали: там свирепствовал шариатский суд (под руководством некоего изувера по имени Ахмад Кадыров); расстреливали людей на площади при стечении народа; пришлось во имя Конституции послать туда цивилизацию, погрузив на танки. Неплохая, между прочим, конституция была. Да и цивилизации отчасти жаль.

Тулеевых-райковых-селезневых более или менее понимаю. Наверняка они догадываются, что, скажем, смертника смертной казнью не устрашишь. Но профессия обязывает при каждом удобном случае, используя первый попавшийся водоем, издавать звук: типа - вот он я, здесь, и неустанно радею об отечестве.

Сталина, разумеется, не понимаю, однако целесообразности в поступках не отнимешь: решил угробить много-много избирателей - первым делом устрани процессуальные помехи.

Но ведь прошло столько лет. Столько людей убито, столько книжек написано. Как же это вышло, что государственным по-прежнему считается мышление, доверяющее исключительно насилию и произволу?

Не прочитаны, стало быть, эти книжки.

18/8/2003

Курс жизни



А кто во всем виноват? Паталогоанатом. А знает ли паталогоанатом, где зимуют раки?

Цензура называлась - Горлит. Помещалась в Доме книги, занимая пол-этажа. Вроде бы - третьего, но точно не помню, побывал там единожды в жизни: вместо заболевшего курьера доставил из журнала \"Нева\" пакет. Рядовых, тем более беспартийных смертных внутрь не пускали, я только бросил взгляд: как есть жилконтора, такая же враждебная обстановка.

Но где-то в середине семидесятых человечек оттуда стал появляться в редакции. Видно, им спустили такой почин (к счастью, вскоре отменили): собирать сотрудников и проводить инструктаж, типа противопожарной безопасности.

В жизни не забуду, как этот человечек (невзрачный такой; конечно, без фамилии; а должность именовалась: редактор) важно отчеканил (для чего и явился): запишите, дескать, - с сегодняшнего дня устанавливается новая цифра погибших в блокаду, а именно шестьсот тысяч столько-то. Исключительно подробную цифру назвал. Примерно на миллион меньше прежней официальной.

А среди нас были журналисты, съевшие на этой теме собаку не одну, потратившие Бог знает сколько восклицательных знаков на цифру прежнюю. Вот один из них и осмелился спросить - почтительно, а все-таки не без ехидства: откуда, мол, эти новые данные, на какой источник ссылаться?

- Повторяю, - скучным голосом продиктовал незваный гость. - С этого числа писать цифру...

Опять сказал - какую. И тут ему задали еще один вопрос - вполне бессмысленный, конечно: а что сказал бы этот списанный отныне миллион, случись ему подняться из братских могил?

Плюгавец поднял голову, весь подобрался и произнес дословно следующее:

- Это было бы крайне нежелательно.

Интересно, каково-то он поживает теперь, что рассказывает внукам.

В те годы я думал, что государство пускается на такие фокусы из цинизма, из скверного озорства. Воюет с правдой (само не зная, какая она) просто назло народу: вот тебе, любознательный! получай нарисованный шиш! а много будешь знать - скоро состаришься. Недаром специальность, которой обучали в университетах журналистов и филологов, именовалась так жизнерадостно: дезинформатор широкого профиля. И с каким азартом ею многие овладевали!

Теперь смотрю, как и полагается в мои лета, добрей и безнадежней. Даже нахожу в этой неистребимой привычке к так называемому вранью нечто трогательное. Какую-то, что ли, галантность, деликатную бережность. Герои Тургенева так обращались с кисейными барышнями: в их присутствии - ни слова о свинцовых мерзостях жизни. Тем паче - о привидениях или, Боже упаси, о мертвецах: чего доброго, завизжит, институтка невинная, не то и в обморок грянется, колотя пятками по паркету; возись потом с ее шнуровкой, растирай одеколоном виски... Такое романтическое отношение начальства к народу заслуживает скорее похвалы.

Вот только - стоит ли так беспокоиться? По-моему, с нами можно бы и попроще. Барышня все-таки видывала виды, знает, в чем штука. И уж во всяком случае ни от какой цифры - уверяю вас, - не сбледнеет.

Ну, проговорился военный паталогоанатом журналисту, что через его морг-лабораторию (известную, 124-ю, в Ростове) прошло за три последних года две с половиной тысячи неопознаваемых солдатских тел. Ну и что такого чрезвычайного случилось? Медицинского этого полковника тоже можно понять, если хоть краешком ума вообразить ежедневную его работу - нескончаемую возню с фрагментами, разговоры с матерями убитых... Приустал, очень возможно, полковник. Пожалеть его надо. Наградить - ведь несомненный герой: вон скольких отвел от безымянной могилы. Отпуск ему дать и путевку в самый лучший санаторий. Потому что необходим, как бесценного опыта профессионал.

А ему вместо всего этого - волчий билет, непочетная отставка под неумным предлогом. Заодно и лабораторию распыляют.

С какой, спрашивается, стати? А с такой, оказывается, что население, дескать, может сообразить: если одних неузнаваемых столько - сколько же всего-то уже погибло солдат на этой войне, которой якобы нет? А кто-то, глядишь, и дальше зайдет: возьмет и прикинет общее число жертв. А потом и вообще - сравнит с официальной статистикой Главного штаба. И тут обнаружит - вот неожиданность-то! - что безбожно врет официальная, буквально как сивый мерин. И расстроится. И разочаруется. И кому-нибудь из генералов теперь будет неловко смотреть в телекамеру. А кто во всем виноват? Патологоанатом. А знает ли патологоанатом, где зимуют раки? Не знает - покажем. Чтобы другим неповадно было.

Пустые хлопоты, уверяю вас. Месть ненужная, непрактичная. Генералы, вот увидите, перетопчутся и широкую, ясную грудью дорогу проложат себе. И за психику населения тревожиться тоже ни к чему.

Во-первых, все понимают, что арифметика в наших условиях - типичная лженаука.

Во-вторых, курс человеческой жизни на здешней бирже - такой низкий, что прыжки цифр практически не сказываются на самочувствии.

На Великой, скажем, Отечественной сколько погибло? Двадцать миллионов, тридцать? А в тюрьмах и лагерях? Два миллиона, двадцать, шестьдесят? А в блокадном Ленинграде? Полмиллиона или все-таки полтора? Миллион - туда, миллион - сюда... А тут всего лишь тысячи; ну, допустим, десятки тысяч. Ни с нас, ни с вас никто за такую погрешность не спросит, не бойтесь.

Поскольку это было бы крайне нежелательно.

25/8/2003

Черное и серое

В тот день все и переменилось. Как выяснилось — навсегда. 21 августа шестьдесят восьмого года в Праге у нашего поколения украли из жизни смысл.

Ярко-черный был день. Яркий-яркий. Черный-черный. Не знаю, с чем в жизни сравнить этот наглый, этот глумливый черный блеск. Так невыносимо сверкает разве что пошлость на чьих-нибудь похоронах.

Это был день очень сильных чувств. Никогда больше они не сходились все вместе и в такой пронзительной боли. Чувства были: отчаяние, злоба и стыд. Теперь это просто слова. Их тогдашнюю цену помнит, кто в тот день действительно жил, то есть понимал, что все пропало. Не про политику. Про совесть. Люди-то были советские, отделять себя от государства не умели совершенно. Презирать его, не презирая себя, не могли.

Пресловутое тогдашнее двоемыслие было ведь не двоедушие, а всего лишь недомыслие: дефект мышления, вскормленного ложью. То есть сочувствовали все равно добру, а верность злу держалась на принудительной перемене знака.

Как только государство допустило в обращение правду (не важно, по какой причине; не имеет значения, в каких дозах),— сразу открылся и замерцал в умах мир ценностей не превратных. Такая удача выпала поколению, такая увлекательная увертюра. Почти успешная попытка примирения с действительностью. Потому что, повторяю, главным действующим лицом в этой действительности вокруг и внутри каждого было государство.

Существовать с ним врозь и в ссоре казалось невыносимо. Тем более что оно повинилось в преступном прошлом: бес попутал, ошибочка вышла, слегка раскаялось, а на покаянии почти никто и не настаивал особо. Только не изменяйте правде, а справедливость придет сама.

Этот идеал тогда еще не потух, вполне затмевая свободу. И слово \"мы\" звучало (например, в песнях Окуджавы) мечтательно и мужественно, а слово \"они\" омерзением еще не налилось. Считалось, что \"они\" просто дураки, то есть не понимают государственной (а значит, как бы настоящей своей) пользы. И только из кретинизма сажают за правду в тюрьмы. (А уже сажали вовсю.)

В тот день все и переменилось. Не у них — у нас. Как выяснилось — навсегда. А только всего и случилось, что \"мы\" поступили подло, коварно, низко. Что \"мы\" растерли танками дружественную страну, где правда уже договорилась до справедливости. Растерли в кровь, испугавшись призрака свободы.

Мало кто знал, сколько крови пролилось, какой суматошной бессмысленной свирепостью \"мы\" поразили мир, каким циничным пренебрежением к праву и здравому смыслу.

В России в тот день пили по-черному, матерясь и только что не плача, не оттого, что жалели погибших. Жалели - себя. Предчувствовали, конечно, что вся оставшаяся жизнь пройдет, как под дождем, в сером сумраке; что придется молчать или врать — третьего не дано; что отныне лафа безжалостным и бездарным, и они сживут со света всех, кто на самом деле нужен стране; что будет очень скучно и очень страшно… И особенно мучительным (смешно теперь и странно вспомнить) было вот это понимание: что чувствовать себя своим в таком государстве — вот в этом, в своем же! — несовместно с совестью.

Еще накануне некоторые даже в правящую партию вступали, оправдываясь такой мотивировкой, что, дескать, чем больше в ней будет порядочных людей… Этот довод утратил силу. Порядочным остался только отчужденный человек. В сущности, подпольный. Который не доверяет государству — и сам, понятно, у него на подозрении. Пожизненно подследственный.

Запили не все. Жили еще современники похрабрей, почестней. Несколько молодых вышли на демонстрацию. Госбезопасность скрутила их за минуту (почему-то с воплями: \"У, жиды!\" — недоумевают очевидцы; а чего недоумевать? военным и вовсе соврали, будто они спасают братскую Чехословакию от атаки бундесвера). Десятки — если не сотни — если не тысячи людей написали (в ЦК КПСС, куда же еще?) возмущенные письма. Этих исключили, уволили, посадили. Также и тех, кто на собраниях сомневался вслух.

Ну, а остальные принялись поживать по-прежнему, только еще осторожней и без надежд.

21 августа шестьдесят восьмого года у целого поколения украли из жизни смысл. И, не исключено, светлое будущее у всего человечества.

А ради чего, спрашивается, ради кого? Если теперь, издалека, подумать, — только чтобы полчище функционеров так называемой идеологии — всевозможные секретари, завсекторами, инструкторы, несметная челядь Агитпропа, Главлита, Главпура — остались при деле, то есть при пайках, при конвертах с премиями из парткассы, при продуктовых и вещевых спецраспределителях. Только эта цель и достигнута: бездельники дожили до персональных пенсий. Доведя отечество до церебрального паралича.

Боже, сколько их было, как расплодились! Каждой редакции полагался \"куратор\", иным не один: от райкома, от горкома, от обкома, от ГБ. Плюс цензура. Публикации центральных изданий \"визировались\" еще и в ЦК, равно и кинофильмы. Про телевидение, радио не говорю. Между двумя отделами Центрального Комитета много лет шла ожесточенная распря: дозволить или не дозволить на танцплощадках исполнение \"ча-ча-ча\". (Под конец прогресс, кажется, победил.) В школах ввели нулевой урок — на час раньше: спросонок политинформация усваивается крепче…

Ну, что же, загнали в подполье совесть и культуру, добились своего, оглупили народ, ожесточили, боюсь, неизлечимо. Хоть бы извинились, сходя со сцены, да не перед чехами, те спаслись, — а перед нами. Нет же, — и не думают. В аккурат 21-го возвестил Зюганов по радио: \"мудрее, честнее, совестнее советской власти ничего в нашей истории не было\".

Из тех, с кем я напился в этот день тридцать пять лет назад, почти никого уж нет, а кто жив — странствует далече.

Один вспоминаю: яркое-яркое черное. А потом — серое сплошь.

1/9/2003

Кабала святош

С самозваным комитетом по возрождению нравственности (откуда он только взялся на нашу голову?) шутки плохи.

Ни за какие коврижки не пошел бы на балет \"Благовещение\", хоть и в Большом театре. Даже если бы редакция родной газеты оплатила мне такой культпоход. И даже если бы еще приплатила. Ни на балет \"Благовещение\", ни на балет \"Анна Каренина\", ни на балет \"Ленин в Цюрихе\". Решительно не верю, что какая бы то ни было идея, будучи передана игрой икроножных мышц, не обернется пошлой глупостью, глупой пошлостью. Не желаю видеть, как танцуют непорочное зачатие, - не желаю, и всё. Хоть сахаром обсыпь.

А некоторые так и рвутся. Причем по причине совершенно удивительной: эти люди предполагают, что по ходу спектакля будут оскорблены в лучших чувствах. В самых что ни на есть заветных убеждениях. Поскольку прошел слух, будто партию архангела Гавриила (это который высаживается на палестинской территории, чтобы психологически подготовить к родам израильскую поселенку, состоящую в бесконтактном браке) - так вот, его ужимки и прыжки будто бы собирается исполнить особа женского, представьте себе, пола. В то время как религиозный канон (не знаю, впрочем, какой религии; даже не верится, что есть и такая) - канон или, там, догмат якобы непременно требует, чтобы плясун, изображающий архангела, обладал промежностью нарочито выпуклой (иные артисты даже подкладывают для объема теплый носок). При виде других первичных признаков (уже не говоря о вторичных) верующий балетоман чувствует себя так, словно ему наплевали в самую душу.

И вот ради этого-то переживания скупает билеты. Странно, правда? Ни за что, говорит, не упущу такой возможности. Сяду, говорит, в первом ряду, запасшись морским биноклем, и если по рассмотрении причинное место у архангела окажется гладким - так и прыгну на сцену, да не один: именем комитета по возрождению нравственности - бей проклятых лесбиянок!

А что? И прыгнет. Запросто. Порвет кому-нибудь трико, импортные декорации дегтем обрызгает. А капельдинеры встанут руки по швам, а милиция, когда появится, скрутит зачинщиков - Гавриила с Марией; а прокурор и хореографа привлечет. Запросто.

Потому как опыт наработан. Таким манером уже разгромлена выставка в музее Сахарова: в обычные дни верующих там не густо, но прознав, что показывают антиклерикальные сюжеты, - так и ринулись, как настоящие садомазохисты, хоть одним глазком глянуть, а потом, со сладострастием, - в клочья. Проблема же преступления и наказания (тоже недурная для балета фабула) разрешилась - как описано выше.

Так что судьба этой злосчастной балетной постановки предрешена. Единственный выход - срочно переменить Гавриилу признак. Но вряд ли в смете спектакля заложены расходы на такую операцию. Да когда еще солистка привыкнет к новой анатомии: возникнут помехи, потребуются, чего доброго, дополнительные репетиции, то есть новые убытки... Значит, придется представление отменить: как бы по многочисленным просьбам труждающихся и обремененных. С комитетом по возрождению нравственности (откуда он только взялся на нашу голову?) шутки плохи. Люди там хоть и безымянные, но, судя по лицам (показывали в телевизоре), очень непростые, явно с полноценным стажем комсомольской работы; и с финансированием у них все в порядке, и органы схвачены - стиснуты, так сказать, в мозолистой горсти.

Чем, интересно, займутся эти ребята после новой победы, практически предрешенной и такой убедительной? Сразу подошлют парочку энтузиастов с ведрами экскрементов к полотну, например, Перова \"Сельский крестный ход на Пасхе\"? Или предпочтут сперва добить тему Благовещения? Тогда ударят по библиотекам, для начала - по детским. Там и охраны никакой. Можно обойтись силами добровольцев из числа трудных подростков. Угостить \"Клинским\" (виноват! я имел в виду - по бутылочке \"Пепси\" на брата - хотя нет! разумеется, не \"Пепси\", а натуральным соком \"Любимый\" от отечественного, от православного производителя), зачитать им парочку отрывков из \"Гавриилиады\" - и вперед!

Ясно вижу, как они заявляются в читальный зал - возбужденные такие (не \"Клинским\", о, нет, а своим заданием, таким ответственным: ведь, ни много ни мало, спасают Святую Русь), - а подать сюда шестой том Пушкина! - и бледные библиотекарши валяются в ногах, собирая вырванные страницы... А кто-нибудь любознательный успел заглянуть и подале \"Гавриилиады\" - глянь, ребя, что написано: \"Жил-был поп, Толоконный лоб\"! На кого замахнулся, масон курчавый! А ну, у кого зажигалочка?

Сколько-то библиотек и школ, безусловно, сгорит. Можно частично списать на плохую проводку. Главное - провести строжайшее расследование, оно-то и выявит факт неправильной комплектации российского книгофонда. Точнее - преступной. Ведь, действительно, буквально на каждой полке зоркий взгляд из-под клобука разглядит что-нибудь такое - серпом по теплому носку. Там - письмо Белинского к Гоголю, тут - Герцен, поодаль какой-нибудь вообще Маяковский. А есть и такие, не побоюсь этого слова, притоны разврата, где до сих пор в открытом доступе - Лев Толстой!

Спасите наши души! Даешь спецкрематории! Ты все пела, русская литература, так поди же, попляши на голубом огоньке:



...Что нынче невеселый,
Товарищ поп?
Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед,
И крестом сияло
Брюхо на народ?..



А то ли еще будет! Впереди, до самого горизонта - сплошной КОМНРАВ и поп-арт.

8/9/2003

ТО, ЧТО ТАМ БЫЛО

Одна из наиболее вероятных глав одного из регионов побывала у главы государства!

Первое правило газетной колонки - сходу обозначь сюжет. Вернее, предмет.

Как Гомер: \"Гнев, о Муза, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...\" Или как Пушкин: \"Пою прелестницу младую / И множество ее причуд...\" На худой конец - поступи, как Ломоносов: сформулируй информационный повод в преддверии текста: \"ОДА на день тезоименитства его императорского высочества...\" или, допустим, - \"на прибытие ея величества\" туда-то. Отрапортуй, короче, - что стряслось, - а уж потом предавайся размышлениям и лирическим восторгам.

И я бы рад. И вроде нет ничего проще, поскольку пытаюсь воспеть событие чисто конкретное. Но вот подите же: на имена и фамилии не поднимается, извините, перо. Потому как законы осуждают. Точней - закон: \"Об основных гарантиях... в избирательный период\".

А период сейчас в Петербурге именно избирательный. И, значит, - согласно упомянутому закону - о некоторых людях нельзя писать практически ни слова.

Сказано, конечно, хитрей: нельзя писать ничего такого, что могло бы побудить читателя проголосовать за или против баллотирующихся лиц. Но еще Тютчев заметил - насчет побудки, - что не дано нам предугадать... А в данном сюжете одно из лиц - именно что баллотируется. Попробуй назови по имени - вдруг в синтаксисе фразы проскользнет бессознательная симпатия - вот и правонарушение. Скажи: \"наиболее вероятный губернатор\" или \"кремлевский фаворит\" - чистейшей воды агитация. Затаскают по судам и штраф сдерут.

Положим, выход из положения тоже предусмотрен: я вправе и назвать персонажа, и симпатию выразить - но при одном непременном условии: если персонаж мне заплатил и я могу это доказать. Представив читателю, например, квитанцию.

Такой забавный закон. Но - закон. Немножко похож на одного из своих, говорят, создателей. (Лицо не баллотируемое, но на всякий случай применим ход кроссворда: председатель ВЦИКа, но не Свердлов.)

Например, про избранный мною сюжет публично выражается так: \"ТО, ЧТО ТАМ БЫЛО\". Или еще: \"эта история, которую сейчас поднимают\". Непревзойденный мастер неоднозначной оценки, он, в сущности, тему исчерпал: \"Думаю, что PR-кампания имела место, но ее организаторы, к сожалению, не добились чего хотели. А может быть, и не к сожалению\"... Вот как надо!

Но я так, увы, не умею. Поэтому, собравшись с силами, скажу как есть. Тем более что все всё видели.

Так вот, они встретились. Он и она. Не какие-нибудь два одиночества - два чиновника категории \"А\". Поговорили по делу - наверное, по неотложному - и распрощались. Рутинный рабочий момент. Никто бы ничего и не заметил, не подсуетись телевидение.

Оказывается, свобода прессы зашла у нас так далеко, что ни один чиновник - даже категории \"А\" - да что чиновник - сам глава государства! - не может ни на полчаса избавиться от журналистов. Просто негде ему укрыться от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей. Даже трудно представить, как он умудряется работать при неусыпно работающей телекамере. Должно быть, привык, не замечает, не обращает внимания. Или камера замаскирована.

Лично меня такая прозрачность, честно говоря, тревожит. Не то чтобы я желал ограничить самостоятельность СМИ, но все же полагаться на них до такой степени - согласитесь, неосторожно.

Бывают ведь в этих кабинетах и конфиденциальные разговоры. Министр обороны, допустим, заглянет на огонек - рассказать последний анекдот, - а наглый оператор тут как тут. По-моему, это непорядок. Оператору ведь все до лампочки, кроме освещения да посторонних шумов; запишет какую-нибудь неподобающую цифру и глазом не моргнет. И стоит потом редактору хоть на миг ослабить бдительность (а редакторы тоже люди, даже дни рождения отмечают) - и вот, пожалуйста: угроза безопасности налицо.

В этом смысле ТО, ЧТО ТАМ БЫЛО, - весьма тревожный звонок. Ведь как все вышло (то есть как я понимаю; но, вот увидите, официальное расследование, буде таковое состоится, полностью подтвердит): государственные люди спокойно беседовали, обсуждая архитрепещущую проблему. И так увлеклись, что совсем забыли о присутствии нежелательного соглядатая.

Потом, разумеется, опомнились, но махнули рукой (правильней - руками): дескать, наплевать. Не посмеет же, дескать, телевидение передать такую картинку: глава государства накануне выборов изъявляет одному из кандидатов свое благоволение. Да и не просто изъявляет, а этак строго: что это, мол, у вас избирательный период так затянулся? Город же без вас, как без рук!

Картинка сугубо рекламная, притом безумно дорогая. Государственным людям, само собой, и в голову не могло прийти, что какой-нибудь телеканал, окончательно распоясавшись, рискнет запустить ее в эфир. Им прямо-таки не верилось, что среди журналистов имеются люди, способные посмеяться над законом в такой - особо циничной - форме!

Понадеялись на нашу братию государственные люди - вот и просчитались, увы. Я даже беспокоюсь: как бы теперь их преданность идеалам свободы не ослабела. Как бы, хуже того, их вера в человека не оказалась поколеблена. И все из-за нечистых на руку акул телебизнеса.

Примерно такова на сегодняшний день позиция г-на не-Свердлова, и мы ее полностью разделяем. И утешаем себя только тем, что роковое свидание все-таки состоялось. Самонужнейший вопрос решен. Какой, бишь? Ах, да! Собеседникам, кажется, удалось уточнить у министра финансов, какую сумму в будущем году решено угрохать на дамбу. Стало быть, город спасен. Это главное.

22/9/2003

Полеты внутри бутылки

Известная красавица балерина Анастасия Волочкова на днях объявила: готова влиться в любое политическое движение.

Странную вещь сказали по телевизору. И голосом таким смешливо-многозначительным, как будто обещают цирковой фокус. Посмотрите, сказали, внимательно на групповое фото \"Единой России\" (есть, знаете ли, такая партия): не успеете, сказали, моргнуть, как в первом ряду, в аккурат посередке между генерал-министрами, появится такое лицо, которого вы ну никак не ожидали тут увидеть. И это будет лицо Светланы Сорокиной!

Полагаю - даже надеюсь - даже почти уверен, что это и в самом деле фокус, трюк, обычное предвыборное вранье. Светлана Сорокина живет на телеэкране в роли особенной, почти никому не по средствам: в неярком ореоле человека с убеждениями. Причем с такими, что вряд ли на свете найдется генерал, способный их разделить.

Но как знать? Вдруг и для нее придумали предложение, от которого нельзя отказаться...

Не понимаю только - зачем? Мало, что ли, желающих вполне добровольно украсить собою ряды? Вот только что, на днях, известная балерина Анастасия Волочкова буквально так и объявила: готова влиться в любое политическое движение.

Что-то в театре у нее не заладилось - какая-то склока разразилась, - и вот образовался излишек энергии, требующей выхода. Обнаружились удивительные способности. Балерина оказалась говорящая, да еще как! В задушевном монологе уподобить вице-спикера Слизку - Екатерине Великой - не всякая драматическая актриса сумеет, не вспотев.

Не зевайте, партлидеры! Надо брать. Очень симпатичный может получиться парламент, сплошь из красавиц и красавцев. Репортажи из Госдумы станут увлекательней самой пенистой оперы. Вот просит слова по мотивам голосования мисс Вселенная (от партии Селезнева - Миронова). Вот балерину Волочкову призывает к порядку певец Басков... А как славно смотрелась бы в зале заседаний массовка мюзик-холла!

В депутате все должно быть прекрасно. Качество принимаемых законов от этого не пострадает. Ведь их сочиняют совсем другие люди, чья внешность не интересует никого.

Кстати, удивительно это у них получается. Иной законопроект будоражит воображение что твой роман. Возьмите последний - про дубравы и рощи, про перелески с опушками, про чащобы, дебри, поляны... Чистый Тургенев! Так и видишь все эти осинники да березняки, где нашим детям и внукам отныне уж не гулять.

Ничего, пускай взамен любуются репродукциями с пейзажей Шишкина или Жуковского. Зато какой уверенный ожидается прирост производства колючей проволоки! Ведь настоящие-то, конкретные любители природы не пожалеют трудовых долларов - обнесут колючкой по периметру каждое прикупленное болотце (не говоря уж о лесных родниках). Еще и ток по проволоке пустят - чтобы мышь, и та не проскочила.

О мышах, впрочем, в законе ни слова, и это несправедливо.

Ведь что выходит? Обратно торжествует крепостное право - в мире животных! Счастливый обладатель какого-нибудь бора становится заодно (по умолчанию) самовластным повелителем всей тамошней живности: фараоном всех муравейников, императором птичьих гнезд, прокуратором берлог и нор, вершителем судеб каждого хомяка и каждой белки, не говоря уже о леших или русалках. Права лисиц, ворон, лягушек - в законе не обозначены. Защиты нет. Достанется роще или реке какой-нибудь Сталин - пиши пропало.

А ведь эти новые русские - все из бывших советских. Люди загадочные. С воображением суровым, отчасти камерным: полюбуйтесь архитектурным обликом нынешних вилл да палаццо.

Побывал я тут по одному случаю в церкви Вознесения Христова, что на Обводном канале. Кто из петербуржцев не помнит этого здания - подле бывшего Варшавского вокзала: чудом уцелев, оно стояло при социализме такое угрюмое, явно необитаемое; все думали: склад овощей или стройматериалов.

Что же оказалось, когда верующие вернулись? Склад-то был склад, но совсем не простой, а специальный: спортивно-оборонного или оборонно-спортивного инвентаря (ОСОАВИАХИМ? ДОСААФ?) - и одновременно как бы испытательный стенд.

Короче говоря, на колокольню невозможно попасть и сейчас, потому что перекрытия нет между этажами: разломали для парашютных прыжков! Представляете? По веревочному трапу забираетесь на самый верх, к звоннице, надеваете парашют и... Экстремальный такой спорт: полеты внутри каменной бутылки.

Трамплин и ныне там. Стоишь на дне, задрав голову, - и многое понимаешь, чего никогда не поймет и не заметит гордый взор иноплеменный: в частности - связь нашего парламентаризма с оперой и балетом. И очень хорошо представляешь себе торжество частной собственности в русском лесу.

В общем, лучше бы Светлане Сорокиной оставаться на телевидении, если только возможно. Ведь это такая редкость: человек, занятый своим делом.

29/9/2003

ИМИДЖ И МОШНА

Президент приказал министрам: в кратчайшие сроки улучшить имидж России для иностранных богачей.

Чтобы, значит, ехали к нам с дорогой душой.

Министры, конечно, поклонились в пояс и на цыпочках удалились. Но - я уверен - каждый, очутившись в собственном кабинете, горько призадумался. Такие трудные поручения бывают ведь только в сказках. Например, когда царь желает сочетаться законным браком с зарубежной Царь-Девицей, а она - ни в какую: ишь чего, говорит, захотел, плюгавый плешивец; ты, говорит, прежде имидж перемени - стань пригожим добрым молодцем. И царь, естественно, призывает Ивана-дурака и назначает имиджмейкером. Потому как методика метаморфозы вообще-то известна, но нет полной уверенности, что купание в котле с кипящим молоком обойдется без негативных последствий: испытай-ка эту процедуру, голубчик Ванюша, на себе.

Но упомянутый Ванюша располагал неизменным содействием Конька-Горбунка, - а что министр? только и может спустить полученную установку по знаменитой вертикали вниз.

А внизу заседают всевозможные советники, действительные и тайные. И, как водится, сходу впадают в научный раж. В соответствии с теорией основоположников, - важно вещают они, - так называемый имидж - не что иное, как отражение предмета в сознании потребителя. Зачем же, спрашивается, видоизменять предмет (тем более что он прекрасен)? Гораздо дешевле переделать отражение. Царь-Девица просто-напросто начиталась местных газет, насмотрелась телепередач - удивительно ли, что имидж ей представляется - кажется - мнится - неаппетитным? Вразумите проклятую колдунью-прессу окончательно, как класс, в смысле - под корень! - и этот имидж станет являться клиентке в сладострастных сновидениях: огромный, могучий, неудержимый.

Один, особенно красноречивый советник выразился так: довольно экспортировать пепел с наших голов! Подразумевая, очевидно, недоработки в пропаганде наших достижений.

Но это чисто лирический подход. Он дает недурные результаты при обработке иностранца вообще, как такового, среднестатистического. А в данный момент сказано совершенно ясно: имидж следует наточить на толстосумов.

Не на туристов, а на инвесторов. На мало впечатлительную - чтобы не сказать бесчувственную - крупную буржуазию. На серьезных людей, ничуть не более интеллигентных, чем новые русские. Им наплевать, процветают ли у нас права человека, крепнет ли дружба народов. Им интересно: если купить какую-нибудь из бесчисленных руин - допустим, в Петербурге, - и оплатить ремонт - и завезти оборудование - сколько это будет стоить? И когда все будет готово - точно ли не отнимут? А если рано или поздно получится прибыль - дозволят ли воспользоваться ею по собственному желанию?

Их волнует точный смысл (в денежном выражении) общеупотребительных терминов типа vzjatka, otkat, krysha, naezd, kidalovo, коэффициент производительности труда s boduna - всякие такие скучные вещи. Вменяемость полиции, а также - на всякий случай - суда. И чтобы государство не меняло законы, как прокладки.

Но это уже другая сказка - про золотой ключик. И тактика нужна - лисы Алисы: умненький, хорошенький Буратино! инвестируй капитал в почву Поля Чудес! не бойся! кот Базилио и я - мы отвернемся; только не забудь, после того, как инвестируешь, посыпать капитал солью и как следует полить...

Деревце с золотыми монетками вместо листьев - вот какой нужен имидж, господа министры! А несчастную прессу хватит уже попирать, она вам не помеха.

Сказал же президент - вот буквально только что - на весь мир: \"У нас не было никогда свободы слова в России, так что я не знаю, чего можно попирать... У нас было тоталитарное государство... Царизм тоже все попирал...\"

И точно. Принципы экономического сотрудничества с Западом русская литература всегда описывала исключительно эзоповым языком: например, в знаменитом разговоре Мальчика без штанов с Мальчиком в штанах (у Салтыкова-Щедрина). А прямые высказывания о российском законодательстве найдутся разве что в мемуарах исторических деятелей.

\"Законы пишут для подчиненных, а не для начальников\", - говаривал, к примеру, незабвенный руководитель органов - граф Бенкендорф.

\"Сверху блеск, внизу гниль. В творениях нашего официального многословия нет места для истины\", - вздыхал министр внутренних дел граф Валуев.

\"Наука? Науки не было - была бюрократия. Право собственности? Его не было - была бюрократия. Закон и суд? Суда не было - была бюрократия. Церковь? Церковного управления не было - была бюрократия. Администрация? Администрации не было - было постоянное организованное превышение власти, а вместе с тем и ее бездействие в ущерб интересам казенным и частным\", - писал официозный публицист Катков.

Это был имидж России для нее самой. Но инвесторы, как правило (и к счастью для нас), по-русски не читают. Поэтому управление делами президента заказало сто мундиров какого-то лейб-гвардии полка: переодеть гвардейцев президента. Погоны с выпушками, кивера с плюмажами, все такое. Традиции величия. Приедет мистер Твистер, бросит взгляд на почетный караул - закачается. Растроганный и восхищенный, расстегнет мошну...

\"Что бы мы ни делали, а Россия всегда останется банкротом\", - острил министр финансов граф Канкрин.

6/10/2003

Звонок в Кейптаун

Нобелевская премия по литературе присуждена южноафриканскому прозаику Дж. М. Кутзее (Joseph Michael Coetsee).

Для нас, профанов, эта премия - символ удачи окончательной, но внезапной. Поражает, как молния, осеняет, как благодать. Живешь себе, живешь, и вот уже все главное случилось, и завтрашний день, засыпая, представляешь отчетливо, но без восторга, - вдруг в шесть утра международный звонок, незнакомый голос кричит: поздравляю! - и все, судьба переменилась; поспешно бреясь, разделываешь в уме миллион, соображаешь насчет фрака и, главное, кого первого разбудить.

Но в англочитающем сообществе, насколько я понимаю, в Nobelprize играют круглый год: обсуждают шансы, заключают пари. Как на чемпионате мира по какой-нибудь, к примеру, тяжелой атлетике: круг участников известен, довольно узок, все на виду. Икс только что в Барселоне сделал всех, у Игрека в Каире результат не хуже, и это для него явно не предел, ну, а что касается Зета из Мехико - он травмирован, и в нынешнем году медаль ему не светит... Разница только та, что соревнуются не сами силачи, а их тренеры и массажисты. И не на помосте, а в раздевалке. Не прикасаясь к штанге. Они режутся в настольный теннис. А специальные судьи, наблюдая за игрой, как бы конвертируют окончательный командный счет - в рекордный вес.

Кроме шуток: главные действующие лица - издатель, переводчик, критик и покупатель. Если кого-нибудь из них нет на месте - все остальные отдыхают. Но когда - по непредсказуемому стечению обстоятельств - их интересы попадают в резонанс, - подключается и университетский профессор. Писатель, о котором профессора разных стран (конечно, западных) толкуют всерьез на протяжении ряда лет, - считается достойным внимания шведских академиков. Те, в свою очередь, применяют коэффициенты: географический, политический, биографический...

Лауреат текущего года всю эту кухню знает отлично, не новичок. Он и сам - профессор словесности в университете Кейптауна. В литературе своей страны он занимает официальное второе место: сразу после Нэдин Гордимер, нобелиатки со стажем. Он дважды - случай небывалый! - получил премию Букера. Первый раз - еще в 1982 году, за роман \"Жизнь и время Майкла К.\", а вторично - в 1999-м, за роман \"Бесчестье\". Причем этот второй шанс выпал совершенно вопреки всеобщим ожиданиям (как выразился сам Кутзее: всему причиной - благоприятное расположение звезд): наиболее вероятный победитель внезапно был обвинен в плагиате - чуть ли не в последний момент; от греха подальше наградили Кутзее, который числился в запасных, и то условно, для порядка; все знали: \"Бесчестье\" - книга классная, но считалось аксиомой, что Букера два раза не дают...

Дж. М. Кутзее - автор повести \"Сумрачная земля\" (\"Dusklands\", 1974), романов \"Из глубины страны\" (\"From the Heart of the Country\",1977), \"В ожидании варваров\" (1980), \"Мистер Фо\" (1987), \"Железный век\" (\"Age of Iron\", 1990), \"Осень в Петербурге\" (\"Master of Petersburg\", 1995), а также сборника критических статей \"Белое письмо\" (\"White Writing\", 1988).

Список внушительный, а человек не старый - ровесник Иосифа Бродского, родился в феврале 1940 года.

Надо сказать, что где-где, а уж у нас-то Кутзее мог бы рассчитывать на кой-какую известность, если не славу: пять его романов изданы по-русски! Три - однотомником в 1989 году, а \"Осень в Петербурге\" и \"Бесчестье\" напечатал журнал \"Иностранная литература\" (соответственно, в 1999 и 2001 годах). Так что именинник сегодня - переводчик Сергей Ильин: угадал, разглядел, оценил!

А в моду романы Кутзее не вошли. Прежде всего потому, конечно, что все мы ленивы и нелюбопытны; и почитаем всех нулями, а единицами себя; и, вдобавок, от серьезной литературы нас мутит.

Литература Кутзее - вот именно серьезная: приличная, печальная. Главным образом про то, что жизнь страшна, но никуда от нее не деться, на планере над нею не проскользишь. \"По достижении определенного возраста человек оказывается слишком стар, чтобы извлекать уроки. Ему остается лишь сносить наказание за наказанием. Но я надеюсь, что это не так, не всегда так. Я жду, надеясь понять...\"

Это из \"Бесчестья\". Судя по этому роману (вероятно, лучшему у Кутзее), в Южной Африке дела обстоят не веселей, чем в России. Там тоже состоялась перестройка и минуты две продолжался триумф свободы, а теперь пахнет сырой кровью. Интеллигенты чувствуют, что обречены, но покинуть родину, которая кричит им в лицо: я не ваша! - не в силах...

Кутзее - фамилия голландского происхождения, старинная. Некоторые специалисты настаивают, что произносить ее надо: Кутцие. Но не важно.

В заявлении Шведской академии сказано: \"романам Кутзее присущи хорошо продуманная композиция, богатые диалоги и аналитическое мастерство... В то же время он - въедливый скептик, безжалостный в своей критике жестокого рационализма и искусственной морали западной цивилизации\".

Возможно, что он - не гений. Но мастер - безусловно. И его проза верит в существование других людей.

Поэтому лично мне, например, приятно представлять, как зазвонил первого октября (или второго?) в шесть утра телефон в его кейптаунской квартире. Подозреваю, однако, что Джозеф Майкл (иногда пишут: Максвелл) Кутзее накануне не ложился спать. Ждал, наверное, этого звонка.

13/10/2003

Тезоименитство



10 сего месяца состоялся большой и очень праздничный концерт по случаю десятилетия канала НТВ.

Хотя вообще-то юбилей не из самых радостных. С поминальным оттенком. \"НТВ - десять лет! Празднуйте вместе с нами!\" - кричат из ящика. Но в подобных случаях полагается говорить: сегодня нашему дорогому исполнилось бы...

Не так уж он был хорош, дорогой усопший. Особенно - в последние месяцы перед кончиной: сильно сдал. Но все-таки эта самая буква Н развевалась над ним не зря.

Независимое было телевидение? О, нет - всего лишь негосударственное. То есть самим фактом своего существования наводило на идею, что есть на свете вещи, для большинства людей более дорогие и важные, чем интересы администрации. Здравый смысл, например. Или человечность. Да и правда, в конце-то концов, хотя с чем ее едят и какая от нее польза - едва ли кто скажет.

От прикосновения любого из этих лучей произвол нервничает, наливается злобой. Будучи очень страшен, выглядит прежде всего уродливым. И даже смешным. И мы смотрим на своего неумолимого владельца как бы свысока - словно и вправду настоящие люди.

НТВ - прежнее, упраздненное - давало зрителям иногда такую иллюзию. За что и поплатилось особенно: жизнью после гражданской смерти.

Мы и раньше видели, как это делается, но на этот раз получилось наглядно до тошноты: из обращения изъяли немногих, а с остальных просто сняли лица - и через некоторое время выдали новые, словно взамен потерянных очков.

Ничего, привыкли. Вот, пляшут на именинах старой вывески.

Я так понимаю, что педагогический замысел экзекуции в том и состоял, чтобы лишний раз опозорить журналистику. Начальство говорит народу: нашел, кого слушать! тварь дрожащую, к тому же продажную.

Само развращало, а теперь глумится. Припоминаю знаменитый телемост с Америкой - кажется, тот самый, где бедная местная женщина так искренне вскричала: \"В Советском Союзе секса нет!\" - то ли другой.

В общем, там случился такой эпизод. Американцы упомянули про академика Сахарова - что сослан, дескать, в закрытый для иностранцев город Горький.

Владимир Познер - он дирижировал советской аудиторией - прямо возликовал. На его лице заиграла торжествующая улыбка, яснее всяких слов говорившая: наивные! запутались в сетях буржуазной пропаганды! это же надо - договориться до такой чепухи! Но ничего - по крайней мере, от этого заблуждения мы сейчас вас избавим!

И, повернувшись к залу, он вопросил чистосердечнейшим из голосов: ну, товарищи, ну, скажите, пожалуйста, - разве есть в нашей стране какие-то закрытые города? хоть один назвать можете?

Зал, в свою очередь, разразился добродушным смехом: дескать, до чего эти американцы легковерные, прямо как дети, - здорова же ихняя пресса врать - ишь, чего удумали - закрытые города...

А я в приступе бешенства чуть не разбил экран. Кричал этому Познеру разные слова, как живому. Города перечислял...

Откуда взяться другой журналистике? Откуда возьмется другая аудитория?

Чем хороша государственная пресса? Вовсе не только тем, что, приукрашивая характер своего нанимателя, о чем-то умалчивает, что-то выдумывает. Главное - она регулярно устраивает в мозгу потребителей коротыш, представляя суету произвола буквально как мудрость. Приучает население к логике, в которой не действует закон исключенного третьего. Когда два противоположных утверждения считаются справедливыми оба. Выковырнем террористов из пещер - не допустим депортации Арафата! Будучи в полном праве нанести, если потребуется, превентивный удар, сурово осуждаем атаку Израиля на базу террористов в Ливане! Сокращая армию, полностью сохраняем разнарядки по призыву. Школьная программа перегружена - добавим как обязательный предмет военную подготовку...

Не знаю, куда смотрит наука нейрофизиология. Тут ведь верная Нобелевская премия: стоит только исследовать под микроскопом, какие процессы происходят в так называемом сером веществе в подобные моменты. Тем более что результат общеизвестен и весь налицо. Взгляните на так называемого советского человека. Нельзя ведь не согласиться, что при многих достоинствах (неприхотлив, стоек в бедствиях и т.д.) бедняга не очень умен.

Скажем мягче - в странах, где существует государственная монополия на информацию, процент глупцов гораздо выше нормы. Соответственно, в таких странах произвол и блаженствует под именем порядка. Заколдованный круг.

Порядок - это святое. А свободной прессы не бывает: это вам скажет любой советский человек. Так что нечего грустить об НТВ. И наплевать, что в Москве вот на днях сорван международный фестиваль документальных фильмов про чеченскую войну. И забыть, как умер Юрий Щекочихин.

И потом, разве это не свобода печати, когда позволяют печатать, что ее нет? Что ее ненавидит население, от прокурора до бандита?

Пока я писал эту заметку, в Тольятти зарезан еще один журналист: должно быть, вышел на след убийц своего предшественника.

20/10/2003

Идиллия



Некоторые судебные учреждения вот-вот переведут из Москвы в Петербург: чтобы наш бедный город почувствовал себя тоже немножко столицей.

Как это лестно! Дежурный пикейный жилет по местному радио полностью одобрил:

- Это, - говорит, - очень, очень повысит статус Петербурга!

Представляете? Прибываешь в отдаленную местность - или не столь отдаленную - хоть в Магадан, хоть в Лондон - и при первом удобном случае скромно так вставляешь - мол, санкт-петербургские мы. А в ответ - взрыв ликования: ну, как же, как же, кто же не знает Санкт-Петербурга! Это город, где функционирует Высший арбитражный суд!

Только, думаю, на этом останавливаться нельзя. Больно момент подходящий. Надо попользоваться, пока не миновал. Похоже, у руководства проснулась историческая совесть.

Вспомнили, видать, что Москву произвели опять в столицы не от хорошей жизни. Что ленинский Совнарком поступил с Петроградом, как Остап Бендер - с мадам Грицацуевой: тайно сбежал, когда запахло жареным. (Серебряных ложечек прихватил - не сосчитать.) Ну, а как опасность миновала, - к тому времени Сталин уже оценил преимущества кремлевской стены. Нет ведь в Европе, да и в Америке, другой такой правительственной резиденции: ни Тохтамыш не страшен, ни Руцкой.

(Для полного комфорта немножко недоставало большой тюрьмы: приятней, когда все необходимое - под рукой. Но на секретном метро до Лубянки - минута лёту.)

Теперь уже смешно было и думать о переезде: в Зимний, что ли, дворец? К которому каждый может подойти буквально вплотную - не с набережной, так с площади? Тем более, скоро изобретут гранатометы и \"стингеры\"... Нет уж. Мы не цари. Цари не мы. Дураков нет. Да к тому же, по словам Горького, съезд крестьянских депутатов покрыл весь дворцовый паркет плотным и высоким слоем кала. И вазы все наполнил. Конечно, если приказать - отмоют, а все равно противно.

Так и осталась Москва столицей нашей родины. А теперь, значит, вздумала выплатить просроченные алименты? Отлично. Мы - за.

Но только, как писала (и напечатала) в семидесятые годы одна ленинградская поэтесса: \"Посиди со мною вместе в лопухах. Ничего не надо делать впопыхах\".

Давайте, правда, составим разумный план совместных действий. Чтобы потом опять всё не переигрывать.

Судебные учреждения мы, разумеется, берем. Место для них предуготовлено самой судьбою. Но об этом чуть ниже. В первую очередь, необходимо вернуть на место прописки те госорганы, по которым до сих пор тоскуют их, так сказать, каменные футляры. Сохраняя, между прочим, как верные вдовы, бессмысленный звук дорогих имен...

Короче, вы всё поняли: не будет счастья ни Москве, ни Петербургу, пока Главный штаб не вернется в Главный Штаб и Академия художеств, ясен перец, - в Академию Художеств. Точно так же понятно и ежу, что Совет Федерации, коли он у нас - сенат, должен заседать в Сенате. И кого дожидается здание Священного Синода - тоже, знаете, не бином.

Переезд осуществится, уверяю вас, легко. Никаких особенных препятствий. Оперативная связь, конечно, не нарушится - все-таки на дворе XXI век, даже духовные лица, не говоря о военных, без ноутбука никуда. Ну, а если кто физически страдает от невозможности поцеловать руку патриарху или еще кому, - Октябрьская железная дорога обещает прямо с этой осени пустить новые, комфортабельные, скоростные поезда специально для деловых людей. Там, наверное, даже туалетной бумаги хватит на всех: скоростные же. Раз в неделю съездил - приложился к руке или плечику - вернулся. Чаще-то, я думаю, и сейчас не получается: много вас таких.

Вы скажете: в Академии художеств - только московских и не хватало, там такая теснота. Не спорю. Но на этот случай у нас приготовлен очаровательный сюрприз. На Мойке, где она встречается с Пряжкой, пустует, неуклонно разрушаясь, дворец великого князя Алексея Александровича. Чудное здание. Работал архитектор Месмахер с командой учеников барона Штиглица. Приют сказочного принца! Какие башенки с флюгерами! Г-ну Церетели - или кто там главный - понравится. Конечно, окна разбиты, по залам гуляют ветер и дождь, вензель великого князя на каменных гербах переделан в серп с молотом, - но мраморные лестницы сохранились, и уже сняты со стен, обитых телячьей кожей, фотографии членов Политбюро. Помещался НИИ, потом здание досталось московской фирме, уже частной; та вот уже лет пятнадцать спокойно ждет, когда шедевр архитектуры совсем разрушится, чтобы освободившийся участок выгодно перепродать. А вот фиг им! Кстати, дворец окружен прекрасным садом: словно нарочно для Церетелиевых скульптур...

Теперь насчет судебных учреждений. В Сенате им, разумеется, делать нечего. У них есть свой петербургский адрес: Литейный, 4. Да, взамен сожженной в семнадцатом Судебной палаты, там возвышается сами знаете что. Но это же просто смешно - типичная бесхозяйственность: для чего конторе такие апартаменты? Если бы, как в прежние годы, через них проходили, превращаясь в трупы, по сорок тысяч человек в месяц, - другое дело. А то прохлаждаются - да еще и аренду, небось, не платят. Я на месте нового губернатора так и отрезал бы: попрошу на выход!

Например - на дачу депутата дореволюционной Госдумы Чернова, это в Веселом поселке, на холме над Невой. Домик-пряник в стиле модерн. Всю дорогу размещалась глушилка: чтобы вместо Би-Би-Си до нас доносилось Ж-Ж-Ж. Городу армия эту виллу не отдаст - боевое дежурство продолжается: книги, шашки, домино, - а вот в интересах госбезопасности, пожалуй, съедет.

И тогда останется только снести заподлицо роковой символ позора - и построить Дворец Правосудия. Это будет недешево, - но не дороже денег. Не дороже Константиновского дворца.

И тогда наверняка вдруг запляшут облака. И запируем на просторе. И все флаги будут в гости к нам.

27/10/2003

Звезды Октября

Сорок пять лет назад Борису Пастернаку присудили Нобелевскую премию за выдающийся вклад в мировую лирику.

Мы не являемся своими современниками, - говорил мне один старый советский писатель, давным-давно это было, и посмеивался этак безнадежно. Добрейший был трус; эстет, опущенный (как посмертно узналось) до стукача. Он так и не осмелился вывести эту остроту на бумаге (например - приписав отрицательному персонажу).

Я много лет понимал ее (наверное - правильно) в смысле самом простом: нам, гагарам, практически недоступны наиболее ценные вещи XX века (отчего, между прочим, римские цифры и читались: Ха-Ха). Вещи, которые придают современности некоторую, что ли, важность. Или прелесть. И включают ее в историю как небессмысленную главу. И, главное, скрашивают каждому его личный срок, вообще-то невеселый, не говоря уже - краткий. Мол, я все-таки недаром жил именно в это время, тоже и на меня отчасти пролился блеск просиявших в нем звезд, - разумеется, исчезну без следа, но все-таки стоило поприсутствовать, ведь я одним из первых узнал то-то и то-то, и вкусил, и оценил, и понял...

А то - ну что, в самом деле - как мне сказать на тем свету (если вдруг спросят, что, конечно, вряд ли): дескать, жил на Земле в одно время с Чарли, допустим, Чаплиным, - если впервые увидел \"Диктатора\" через 60 (прописью: через шестьдесят) лет после остального человечества? С Джойсом или, там, Кафкой, допустим, я сам виноват: кто мешал выучить языки? (а в первый круг спецхрана, глядишь, и пробился бы) - но как насчет якобы современной мне философии? насчет живописи? насчет лженауки кибернетики? Да что науки! Впервые человек прошелся по Луне тоже в якобы мое время, - и глазком на это не позволили глянуть обитателю столетия Ха-Ха.

Одно утешение - \"Чевенгур\" я прочитал (и то лишь потому, что посчастливилось необычайно, из ряду вон!) хоть и через полвека после того, как Платонов написал, но лет за двадцать до того, как напечатали. Тут я, значит, иностранцев обошел.

А зато они нас всех - с \"Доктором Живаго\"! На целых тридцать два года! Они там сняли культовый фильм, написали полторы тысячи научных работ, - а родина, которую прославил великий писатель, произвела за тот же промежуток времени одну-единственную о нем идею (статья изъятого Синявского не в счет): что напрасно многие товарищи сравнивают Пастернака со свиньей, потому что свинья, в отличие от Пастернака, не гадит там, где кушает (это буквально), - в собственном, то есть, гнезде (тоже буквально, я своими ушами слышал по радио).

Так изволили сформулировать лично тов. Семичастный, председатель КГБ, сорок пять лет тому.

Да, ровнехонько сорок пять лет назад присудили Борису Пастернаку Нобелевскую премию за выдающийся вклад в мировую лирику. И тотчас, не теряя ни минуты, тов. Семичастный вкупе с организованной группировкой т.т. сергеев михалковых принялись вгонять лауреата в гроб.

А когда вогнали - контора удумала потрясающую штуку. Под скамейкой, что стояла у могилы поэта на Переделкинском кладбище, пристроили микрофон. А записывающее устройство - за надгробной плитой. (Шнур, естественно, прикопали.) Над прахом властителя тайных дум (прибавим к всемирной славе - подпольную) люди, расслабившись, рассуждают о подобающих месту предметах. Судьба России, литература, Бог, - все такое. Причем с искренностью, на допросе и то недостижимой. А тут - поручи аккуратному исполнителю регулярно менять кассеты, всего и делов. И так сорок лет подряд труп гения служил отчизне - в лице тов. Семичастного и преемника его, тов. Андропова, - наподобие приманки в мышеловке. Потом эта история всплыла (проболтался аккуратный исполнитель), но скамейку, знаете, отремонтировать недолго. И с исполнителем разобраться. И вот уже, скажем строчкой Бориса Леонидовича, - \"никто не помнит ничего\".

Действительно, мы не современники. Не то что Борису Пастернаку или, предположим, Венедикту Ерофееву, а даже и сами себе. (Вот помяните мое слово, будем еще уверять внуков, что умиротворение Чечни происходило не при нас, что мы ни сном ни духом и т.д.) Как выяснилось - и если вдуматься, - это касается не одного лишь дефицита культурных витаминов. Оболванивание - не пустое слово, а планомерный процесс, конечным продуктом которого становится не просто неумный невежда, но именно болван, существо бесчувственное. По-видимому, партия, правительство, Ленинский комсомол и пионерская организация, не говоря о главных органах, взяли на вооружение дефиницию (Аристотеля, что ли?): человек - животное политическое. Подразумевается - в отличие от раба. Отсюдова эрго: загасите какую-то ничтожную долю мозга (где так называемое гражданское беспокойство) - и перед вами разнообразно похотливое, но, в общем, послушное дитя. Из пеленок в саван плетущееся как бы сквозь тусклый полусон. Это тоже отмечено доктором Живаго:

\"...Вообще говоря, всеми за последнее время овладело удивительное равнодушие, которого прежде в России не знали. Эта бесчувственность развилась незадолго до войны и за ее время усилилась. Ничего подобного радикализму Герцена, спорам Толстого с жизнью и Гаршинским \"Четырем дням\" уже нельзя было встретить. Не имея сил победить свою нравственную вялость, тысячи мыслящих и образованных людей молча сносили, как изо дня в день извращали их собственные чувства и мнения именем народа, ничего этого не подозревающего и к этому непричастного, и все сваливали на него и все им оправдывали\".

Вот умер на днях Георгий Владимов - один из последних мастеров классической русской прозы, автор трех превосходных книг и одной - бессмертной. (Сколько надо поколений, чтобы \"Верный Руслан\" попал в хрестоматию?)