По рассказам побывавших в ресторане, Бернарду, приветливый управляющий, называет своих клиентов по именам и обожает рассказывать красочную историю ресторана, существующего уже 164 года. Тем, кто имеет весьма отдаленное отношение к литературе, советуют посмотреть на стены, покрытые изразцами XVIII столетия — эпохи маркиза де Помбала. Главное блюдо ресторана — филе мерлана и традиционное рагу по-португальски.



— Практицизм присущ, но для достижения своих байронических утопий. Он же не одержим производством денег. Он делает их, но у него совсем другие идеи, куда их употребить. Он человек утопического склада ума. Если говорить об интеллигентах, то я не думаю, что это будет какая-то определенная модель. Ведь предположим, мы прошли через такое наивное движение неофитов в 70-е и 80-е годы, когда многие интеллигенты уходили в религию, полагая, что, если вернется религия, мир будет совершенней. А сейчас мы испытываем серьезные разочарования в ортодоксальной религии. Она, к сожалению, становится слишком официальной.

Марина Товареш Диаш, написавшая несколько книг о Лиссабоне Пессоа, рассказывает: «Сеньор Карлуш, официант, работающий в этом ресторане много лет, преподносит нам еще одну легенду, с которой мы не спорим, он даже почти убеждает нас, повествуя о том, как сеньор Пессоа часто приходил сюда обедать, но за него платил другой сеньор, по имени Бернарду. Ведь он, бедняжка…»



— Ну хорошо, возникнут байронические интеллигенты, и что они смогут сделать? Привить аристократизм духа?

Недалеко от этого ресторанчика находится и старый кабачок Абеля, сейчас это полуразрушенное покинутое здание, от которого едва сохранился фасад и мраморная доска с надписью о винах Абеля Перейры да Фонсека. В этом кабачке в 1929 году была сделана фотография Пессоа, ставшая эмблематической. Не менее примечательна и надпись на ней. Речь идет о посвящении, написанном поэтом на оборотной стороне этой фотографии, подаренной его возлюбленной Офелии Кейрош. Пессоа запечатлен в тот момент, когда он пьет вино в кабачке Абеля Перейры да Фонсека, ситуация, которая вдохновила поэта на каламбур, озорную иронию, с использованием известного юридического выражения «еm flagrante delito» — на месте преступления. Пессоа заменил слово «delito» на «delitro», намекнув на суть «преступления», в момент совершения которого его «застигли»: «Fernando Pessoa em flagrante delitro».



— Пожалуй. Они смогут создать новую атмосферу. Новую атмосферу жизни. Наш народ еще, прямо скажем, темный вообще-то. Ему до сих пор кажется, что за границей какие-то чужие совсем люди, для них гораздо ближе какой-нибудь хам, областной глава администрации, чем бизнесмены, финансисты, гуманитарии, благотворительные общества. С опаской смотрят на другие конфессии, экуменизм очень далек от них. Опять вера подменяется ритуалом веры, но не потащишь же всех за уши к философии» Хотя ощущение священности и таинственности необходимо развивать… То есть не развивать — культивировать, как сад.

Дом-музей Фернандо Пессоа находится на улице Куэлью-да-Роша, дом № 16, 2 этаж в районе площади Оурике (Кампу-де-Оурике). Это последнее местожительство Пессоа. Он жил здесь с 1920 года до конца своей жизни. Доехать туда можно на 28 трамвае в направлении Кампу-де-Оурике, выйти на остановке «улица Сарайва де Карвалью», следовать в направлении улицы Ферейры Боржеш, свернуть направо, на улицу Куэлью-да-Роша и найти дом № 16.



— Как говорят, по некоторым оценкам, десять миллионов разделяют в России либеральные идеи. Эти миллионы людей после выборов оказались за бортом…


Ты спрашиваешь, далеко ли отсюда улица Сарайва де Карвалью. Нет, она — рядом. Это соседняя улица. Но это, конечно, зависит от того, какую сторону улицы ты имеешь в виду. Улица Сарайва де Карвалью — очень длинная; на нее можно выйти уже здесь, свернув за угол. Ее начало — рядом с площадью Рату, а конец — у кладбища Празереш. Улица Куэлью-да-Роша начинается ближе к ее завершению.
(Из любовного письма Фернандо Пессоа к Офелии Кейрош от 29 апреля 1920)




Музей был открыт 30 ноября 1993 года. Дом был переоборудован под музей по проекту архитектора — итальянки Даниэлы Эрмано.

— При таком поражении, как вот мы испытали на думских выборах, сами виноваты, между прочим, уж думаешь, что администрация нынешняя и эта партия «Единая Россия» — все-таки еще сдерживающий момент перед нахрапом людей нацистского толка, нацизма. Другого сдерживающего момента уже нет. В общем-то, я не политик, но мне кажется, нужно создать какую-то единую сильную партию. Назваться «Союзом правых сил» — значит, обречь себя на поражение неминуемое, ну «Яблоко» — это еще непонятно, вкусно — можно куснуть, да? А «Союз правых сил» в сознании миллионов и миллионов людей — это значит союз буржуев с огромными животами и зевами. Этот стереотип жив до сих пор. Они вовсе не правые. Нас, например, в Советском Союзе называли левыми. Левые, фрондеры. Они должны быть фрондерами. Левыми не надо себя называть, но они либералы и демократы. А у нас либерально-демократическая партия — это партия Жириновского. Украли название еще при Советском Союзе — такой сатанински хитрый, дальновидный проект КГБ. И он сейчас вовсю функционирует. Функционирует, отвлекая людей от настоящего либерализма, от настоящей демократии. Надо придумать партию, в которой не было бы среди лидеров амбициозных людей, отрицающих всякое содружество ради победы идей или не победы, хотя бы существования… И кто лидер? Может быть, какая-то новая креатура. Во всяком случае, в одном я согласен с Чубайсом — это не разгром, а поражение в одном сражении. Думаю, что, как ни странно, и правящая партия может быть в некоторой степени гарантом существования оппозиции. Потому что, если придут разноглазьевы, будет очень неприятно. Вообще ситуация неприятная… Все эти разговоры о величии, всегда подкрепляемые каким-то милитаризмом, А величия можно ведь и без армии достичь. Почему так или иначе, но все время мы и НАТО — враги?.. И все же тоталитарный мир всегда слабее либерального. Хоть это звучит парадоксально. Потому что он, как в анекдоте, «сильный, но легкий». Его можно выбросить в окно. И он рассыплется. А либерализм обладает какой-то вязкостью. Его вот вроде забили, вот как сейчас у нас забили, и пребывает он в ничтожестве, а потом начнется опять.

А вот, как пишет о своей будущей смерти Фернандо Пессоа:



— У вас есть рассуждение о возникновении времени: время наступает после изгнания из рая. Мы идем, и мы никак не можем ни вернуться в рай, ни создать его, мы просто идем по пути изгнания из рая.


Завтра я опять погружусь в Серебряную улицу, в улицу Золотильщиков, в улицу Мануфактурщиков. Завтра я — душа, чувствующая и думающая, вселенная, которой я являюсь для себя, — да, завтра я опять буду тем, что перестало происходить на этих улицах, что другие будут смутно воскрешать в памяти со словами «что будет с ним?»
(Фернандо Пессоа / Бернарду Суареш «Книга непокоя»[50])




Лиссабонское кладбище Празереш, что в переводе означает «удовольствия» — здесь, в гробнице бабушки поэта, доны Дионисии Сеабры Пессоа, были захоронены останки Фернандо Пессоа и пребывали там с 1935 по 1985 год.

— Но когда мы придем или когда мы вернемся, — время остановится.

За три года до смерти, 23 мая 1932-го, Пессоа написал стихотворение «Смерть — лишь поворот на трассе…»:





Смерть — лишь поворот на трассе,
Всего-то — стать невидимкой.
Явь, как и мы, — на террасе,
Шаги за плывущей дымкой.


Земля — неба слепок бледный,
Нет родины у мечты.
Никто не умрет бесследно.
Все — истина, путь, все — ты.



— А что за Пушкин-курьер блуждает у вас по Европе?

Монастырь иеронимитов (Муштейру-душ-Жеронимуш), построенный в позднеготическом стиле мануэлино по велению короля дона Мануэла I после возвращения Васко да Гамы из плавания в Индию. В 1983 году этот монастырь был классифицирован ЮНЕСКО в качестве культурного достояния всего человечества. Здесь находится могила Фернандо Пессоа с надгробием работы португальского скульптора Лагоа Энрикеша. Останки поэта были перенесены сюда в 1985 году.



Отрывок из «Смертной Оды» Алвару де Кампуша — гетеронима-маски Пессоа:

— Какой-то родственник поэта. Он потерялся в Вене, его искали Воронцовы, Шувалов. Негодовали: куда пропал Пушкин? Ему совсем нечего было делать в Вене. У меня есть потрясающая книга «Письма к Вольтеру», изданная просто на европейском уровне Академией наук СССР в 70-м году. Я купил ее в русском магазине в Вашингтоне. Вот Пушкин оттуда взялся.



Смотрю на дневное небо, что отражает ночное,
И эта вселенная, сферическая и вогнутая,
Видится мне зеркалом, внутри которого мы живем,
Ограниченного, ведь это часть всей глубины,
Но со звездами и солнцем,
прорубающим окно из видимого —
Наружу — к выпуклости, что является
бесконечностью…
И тогда, в самой Истине,
Я достану планеты и жизнь из кармана,
как очевидный подарок,
Прочту Жизнь сначала, будто в старом письме,
И тогда, при лучшем свете,
все узнаю, все пойму до конца.





— Ваш друг мне поведал, что ваш любимый поэт Пушкин.

Известная исследовательница истории и культуры Лиссабона Марина Товареш Диаш написала много книг об «исчезнувшем Лиссабоне», Лиссабоне Фернандо Пессоа. Вот две из них: «Лиссабон Фернандо Пессоа — фотобиография» (Издательство Ассириу и Алвинь, 1998), «Лиссабон шагами Пессоа» (Лиссабон, Фестиваль океанов, 1999). Последняя содержит 128 страниц, текст дан на португальском и английском языках, в ней около сотни фотографий и рисунков. «Шаги Пессоа» звучат не только на Шиаду и Байше, но и в «восточных кварталах» и на Кампу-де-Оурике.



Также есть книги Антониу Мега Ферейры «Дело жизни: портрет Фернандо Пессоа — предпринимателя» (2005) и Жуау Руя де Соуза «Фернандо Пессоа — конторский служащий» (последнее издание 2010 года). Обе последние книги подробно рассказывают обо всех местах работы Фернандо Пессоа.

— Да, я люблю Пушкина.



В ноябре 2016 года прошла целая серия литературных прогулок по Лиссабону. Этот фестиваль под названием «Дни непокоя» был организован домом-музеем Фернандо Пессоа совместно с Фондом Жозе Сарамагу. Резиденция Фонда Сарамагу — Каза-душ-Бикуш.

— И, кажется, даже кот у вас в доме…

«Где сейчас Фернандо Пессоа? Он — везде»…




Ирина Фещенко-Скворцова


— Это пес тибетской породы. Когда жена увидела его впервые, он был без шерсти, совсем голенький, только бакенбарды висели. Она ахнула — да это же Пушкин! И так сразу и приклеилось.



Стихотворения Фернандо Пессоа о Лиссабоне

— Я ошиблась, но все же кот был и звали его — Онегин, а его хозяин — одинокий Стас Ваксино.

Гетероним Фернандо Пессоа — Рикарду Рейш


«Вновь мы остались вдвоем с Онегиным в огромном доме, Кот не то чтобы постарел, но изрядно посолиднел. Притворный бандитизм в округе его меньше увлекает. Он любит теперь сидеть на столе в кухне и смотреть на папу, когда тот вкушает свой патентованный диетический ужин. Ты не один, как бы говорит он мне своими круглыми глазищами и подрагивающими усищами, мы с тобой вместе; мужчины, друзья. Я скоро догоню тебя по возрасту, если принимать во внимание ваш дурацкий расчет кошачьих лет — один к семи. Иногда лапой он берет какой-нибудь кусочек из тарелки».
Василий Аксенов.
«Кесарево свечение». Глава под названием «Роман подходит к концу: народ разъезжается»


Лето приносит цветы, что снова…[51]

Ad Caeiri manes magistri[52]

2. ТЕЗЕЙ И ДРУГИЕ



Лето приносит цветы, что снова
Кажутся новыми нам, и манит
            Зелень листьев воскресших,
            Зелень древняя листьев.
Но не вернет нам его немая
Бездна, трясина, что нас глотает,
            В мир живых не воротит
            К свету ясному солнца.
Нет, не вернет, и к нему напрасно
Будет потомство взывать сквозь годы,
            Девять прочных запоров
            Стикс закроет за мертвым.
Чутко внимавший певцам с Олимпа,
Слушая, слышал он их, и слыша —
            Слыша, их понимал он,
            Он — в ничто обратился.
Вы, что венки плетете достойным,
Не увенчали его при жизни,
            Значит, дар погребальный
            Вам вручить остается.
Комья земли отряхни свободно,
Слава, хоть ты, и гордись им город,
            Тот, Улиссом воздвигнут,
            Семь холмов увенчавший[53].
Как не смолкает тот спор старинный
Из-за Гомера, Алкей, твой Лесбос,
            Фивы, Пиндара матерь,
            Чтят и помнят поэтов.



«Все, что должно быть сказано, уже было сказано, но поскольку никто не слушал, приходится все повторять сначала», — заявил Андре Жид и в 1946 году написал повесть о Тезее.

Гетероним Фернандо Пессоа — Алвару де Кампуш

Это небольшое произведение стало чем-то вроде завещания писателя. Его Тезей — постаревший правитель Афин рассуждает о том, каков путь создания идеального государства божественного подобия… Андре Жид спорит, даже не спорит, а так, как бы наносит «заметки на полях» платоновского «Государства». Создатель Афин — города разума и духа, Тезей прошел искушения, схожие с идеями философа, и уже на исходе своих дней освободился от иллюзий. Как в свою очередь и сам лауреат Нобелевской премии А. Жид полностью отрезвел от симпатий к Советскому Союзу, от коммунистического наваждения. Он убил своего Минотавра.

Лиссабон

Одновременно с написанием «Тезея» во Франции в Москве создавались высотные дворцы. И высотка на Яузе стала дворцом Минотавра, сражаться с которым предстояло другому Тезею.





Лиссабон со своими домами
Разноцветными,
Лиссабон со своими домами
Разноцветными,
Лиссабон со своими домами
Разноцветными…
При помощи настойчивого различия
            возобладает монотонность,
Как при помощи чувств я только думаю.


Только ночью, в постели, но бодрствующий,
В бесполезной ясности бессонницы,
Хочу вообразить что-то,
Но появляется всегда другое (потому, что это сон,
И потому, что это сон, я немножко мечтаю),
Хочу продлить видение того, что воображаю:
Большие фантастические пальмовые рощи,
Но не вижу ничего
На экране, внутри моих закрытых веками глаз,
Кроме Лиссабона с его домами
Разноцветными.


Я улыбаюсь, потому что сюда вложено совсем другое.


При помощи монотонности проступает различие,
Как, будучи собою, я сплю и забываю, что существую.
Остается один, без меня, забытый мною во сне
Лиссабон с его домами
Разноцветными.

11 мая 1934


ИРИНА БАРМЕТОВА. Тезей Еврипида и Сенеки — классический герой, Тезей Плутарха — государственный муж. Тезей Андре Жида — законный правитель, побуйствовавший в молодости, резонирует в зрелые годы… Какой Тезей Аксенова?

Лиссабон, вновь посещенный (1923)



ВАСИЛИЙ АКСЕНОВ. Для меня мифологический Тезей — боец, можно сказать, спецназовец какой-то… Он ведь убил множество людей, зверей; сек всех направо-налево. И, лишь когда он вошел в Лабиринт, чтобы спасти принесенных в жертву семь прекрасных дев и семь юношей, он сделал это не для того, чтобы стать героем, а для благородной идеи — освобождения афинян от злодея. А потом как следствие Афины стали городом духа. Греческие герои — часто полумифические, полуисторические фигуры. Они вообще были дети частично смертных, частично богов. В размытости, перетекаемости смыслов и заключается сила античности. Образ Тезея, конечно, преследовал Кирилла Смельчакова, он всегда смутно идентифицировал себя с Тезеем. Смельчаков не был певцом Сталина, но он искал идеал божества, а в результате увидел черную черноту, черноту чернее черноты… И он ощутил себя врагом черноты, врагом Минотавра. Недаром Ксаверий Ксаверьевич после выступления поэта Смельчакова в Московском университете, где тот читал стихи о Тезее, так испугался. Он догадался, что в образе Минотавра можно зашифровать Сталина. А поэт ему ловко ответил: «Ничего подобного, это Пентагон». Наврал, короче говоря.



Нет: ничего не хочу.
Я уже сказал, что ничего не хочу.


Не приходите ко мне с выводами!
Единственный вывод — умереть.


Не приносите мне эстетики!
Не говорите о морали!
Уберите от меня метафизику!
Не расхваливайте мне совершенные системы,
            не выстраивайте завоеваний
Науки (науки, мой Бог, науки!) —
Науки, искусства, современной цивилизации!


Какое зло я причинил всем богам?


Если знаете истину, сохраняйте ее в тайне!


Я — техник, но моя техника только внутри самой техники.
Вне ее я — безумец, с полным правом им быть.
С полным правом им быть, слышали?


Не докучайте мне, ради Бога!


Хотите видеть меня женатым, обычным,
            обложенным данью?
Хотите видеть меня совсем другим,
            ни на кого не похожим?
Если бы я был другим человеком, я бы вам уступил.
Но раз я — это я, потерпите!
Отправляйтесь к дьяволу без меня
Или предоставьте мне одному идти к дьяволу!
Почему бы нам идти вместе?


Не хватайте меня за руку!
Я не люблю, когда меня хватают за руку. Хочу быть один.
Я уже сказал, я по природе — одиночка!
Ах, какая тоска, они хотят, чтобы я искал компании!


Голубое небо — такое же, как в моем детстве —
Вечная истина, порожняя и совершенная!
О спокойный Тежу, древний и немой,
Маленькая истина, где отражается небо!
О моя вновь посещенная печаль,
            Лиссабон былых времен и сегодняшний!
Вы ничего мне не даете, ничего у меня не забираете,
            вы мне безразличны.


Оставьте меня в покое!
            Я не медлю, ведь я никогда не медлю…
И пока медлят Бездна и Тишина, я хочу быть один!



Но сам-то Сталин сразу его раскусил. На даче после прочтения поэмы Сталин заявил, что у него есть острое чувство врага, он всегда распознает врага. И потом, после его уничтожения, выясняется, что он действительно был враг. А есть также острое чувство друга. «Вот ты написал яркую антисоветскую поэму, но я тебе ее никогда не поставлю в вину, потому что ты — друг».

Лиссабон, вновь посещенный (1926)



— Человек не был свободен, никогда не будет, и нехорошо, если будет, — так рассуждает Тезей Андре Жида, Не значит ли это, что человек живет не вполне своей жизнью? И, следовательно, все, что говорит, есть ложь по определению, всего лишь обоснование собственных ошибок и заблуждений?



Меня ничто ни к чему не привязывает.
Я одновременно хочу пятьдесят вещей,
Я жажду с тоской, подобной плотскому голоду,
Того, чего сам не знаю —
Определенно через неопределенность…
Беспокойно сплю и живу в беспокойной мечте,
Как тот, кто спит беспокойно, наполовину мечтая.


Передо мной закрыли все двери,
            абстрактные и необходимые.
Опустились шторы всех гипотез о том,
            что я мог бы увидеть на улице.
В найденном мной переулке нет номера дома,
            нужного мне.


Я проснулся для той самой жизни,
            которая долго пребывала во сне.
Даже войска из моих снов потерпели поражение.
Даже мои сны чувствовались ложными,
            когда они мне снились.
Даже от жизни, единственно желанной,
            я устал — даже от той жизни…


У меня бывают бессвязные промежутки;
Пишу не всегда, а время от времени от усталости;
И скука, какую испытываю даже от скуки,
            тащит меня на побережье моря.


Не знаю, откуда приходит ко мне эта постоянная тоска,
Не знаю, какие невозможные южные острова ждут меня,
            потерпевшего кораблекрушение;
Или какие пальмовые рощи литературы мне дадут
            по крайней мере одну строку.


Нет, я не знаю этого, и ничего другого, ничего вообще…
И в глубине моего духа, где мечтаю о том, о чем мечтал,
На последних полях души, где вспоминаю без причины
(И прошлое — туман, образованный фальшивыми слезами),
На дорогах и тропках дальних лесов,
Где я выдумал себя самого,
Исчезают разрушенные последние следы
Последней иллюзии.
Войска из моих снов, побежденные,
            хотя и не существовавшие,
Мои воображаемые когорты,
            слава Богу, уничтоженные.


Снова тебя вижу,
Город моего детства, так ужасно потерянного…


Город, печальный и радостный, я опять мечтаю здесь…
Я? Но я ли это[54], кто жил здесь и сюда вернулся,
И сюда вернулся, и вернулся опять,
И сюда вновь вернулся?
Или это все мои Я здесь был, вернее были,
Серия бусин-существ, нанизанных на нить памяти,
Серия сновидений обо мне,
            которые видит кто-то вне меня?


Снова тебя вижу,
И сердце мое отдаленнее, и душа — менее моя.


Снова тебя вижу — Лиссабон и Тежу и все —
Прохожий, ненужный ни мне, ни тебе,
Иностранец здесь, как и в любом другом месте,
Случайный в жизни, как и в душе,
Призрак, блуждающий в залах воспоминаний,
Под шум крыс и скрипящих досок
В проклятом замке, где обречен жить…


Снова тебя вижу,
Тень, проходящая сквозь тени, сверкающая
Мгновение при каком-то мрачном неведомом свете
И входящая в ночь, так след парусника теряется
На воде, перестает слышаться…


Снова тебя вижу
Но, ах, я не вижу себя самого!
Разбилось магическое зеркало,
            в каком я видел себя всегда идентичным,
Теперь в каждом осколке я вижу только кусочек себя —
Кусочек тебя и себя!..

26 апреля 1926




Пробуждение города Лиссабона, позже других городов…

— Видимо, творческая интеллигенция того времени, как я представляю себе, мучилась из-за необходимости славословить Сталина. Поэтому искала любое оправдание: «Неужели же мы такие ничтожества, что можем какому-то жалкому политическому авантюристу петь осанну? Все-таки очевидно, что в нем есть нечто историческое, есть нечто мистическое». И Кирилл видит в нем мистического бога. Он утешает Глику, что ничего, Сталин умрет, как мы все, но станет Богом. Вот будущей нашей новой религии мы все и служим, неоплатоновскому государству служим. Но возникает ужас черноты: там не Бог, а бык его ждет.



— Платон формулирует постулат, который он называет центральным и наиболее важным политически, — требование верховной власти правителя-философа.



Пробуждение города Лиссабона,
            позже других городов…
Пробуждение Золотой улицы,
Пробуждение Россиу, у дверей кофеен,
Пробуждение…
И посреди всего — станция, что никогда не спит,
Как сердце, пульсирующее сквозь бессонницу и сквозь сон.


Каждое сияющее утро сияет всегда на том же месте,
Нет утра над городом или утра над полем.


В час, когда день засияет,
            свет дневной задрожит и родится,
Все места — это местность одна,
            и все земли — одна земля,
И вечно идет отовсюду та свежесть,
            что все обнимает,
И <…>


Наша плоть и сама проникается духом мистично.
Жизнь становится мягче во всем,
            и мы чувствуем это всем телом,
Ждем с восторгом грядущего дня,
            в нем счастливые зреют событья,
Вот, что чувствуем мы,
            восхищенно рассвет наблюдая,
Он — воздушною женщиной бродит
            по горным вершинам,
В городах же захватчицей неторопливой
            проходит с востока на запад
Или <…>
Женщина плачет тихонько
В шуме толпы среди здравиц…
Уличный торговец со странной своею рекламой,
Для тех, кто заметил его, он весьма интересен…
Одинокий архангел, скульптура фасада собора,
Флейта, что из рук ускользает у Пана,
Все стремится к единому центру,
Чтобы встретиться там, чтобы слиться —
В душе моей чуткой.


Я все обожаю,
Сердце мое — точно двор постоялый, открытый всю ночь.
Мой интерес к этой жизни так жаден,
Вечно стремлюсь я понять ее чувством бессонным.
Все я люблю, очеловечиваю, оживляю —
Камни и души, людей и машины —
Чтобы этим наполнить себя, углубить.
Рад во всем раствориться, чтобы связи с собою самим укрепить.
И хотел бы носить на руках я Вселенную, словно дитя,
Как няня ее целовать.


Все вещи люблю, но одни предпочту я другим —
Не лучше они, но сильнее люблю то, что вижу,
Не то, что я видел когда-то иль то, что увижу еще.
Для меня ничего нет прекраснее чувств и движений.
Жизнь — большая и шумная ярмарка, и на ней — акробаты, шуты,
Умиляюсь, подумав об этом, но нет мне покоя.





Ах, Праса-да-Фигейра по утрам…[55]

— Есть что-то, что соединяет, казалось бы, такие далекие эпохи. И, в общем, неоплатоновская идея — это мечта Смельчакова да и Моккинакки тоже. У меня нет никаких весомых доказательств, но смею думать, что та интеллигенция, которая вроде бы уцелела после жутких чисток, она как бы предлагала верховному вождю быть при нем в качестве правителей-философов в платоновском понимании, таких как бы толкователей происходящего. И каждый период, свободный от массового зверства, они, возможно, пытались использовать для влияния на верхушку. Писатели, предположим, как Эренбург или Твардовский, Пастернак, в очень большой степени Симонов…





Ах, Праса-да-Фигейра по утрам,
При солнце (как бывает в Лиссабоне
Частенько) душу мне томит в полоне;
Порой так помнится пустое нам.


Есть столько площадей для променада
Поинтересней, эта же проста,
Но я люблю ее — одну из ста,
За что? Не важно. Спрашивать не надо…


Ведь чувства лишь тогда имеют цену,
Когда мы не разглядываем их.
Во мне ж — одни идут другим на смену…


Во мне — все смутно, сплетено, как сети,
Всяк спорит сам с собой… Лишь у других
Бывает счастье, если есть на свете.



— Однако Пастернак был так далек от власти…



Сезариу, кто смог…

— Далек. Он, конечно, не собирался становиться членом Политбюро, у него и в мыслях этого не было, но истолковать вот такую неминуемую власть, с которой можно жить и строить утопическое общество, он пытался. Он был под аурой революции, всей этой очистительной бури, пронесшейся над страной…



Сезариу, кто смог
Видеть ясно, чисто, видеть все как есть,
Видеть весь мир в отдельных вещах,
Быть одним взглядом, за которым —
            душа, и что за жизнь! такая короткая!
Лиссабонское дитя, принадлежащее Вселенной.
Будь благословенно со всем, что ты видел!