Я услышал их от очень близкого друга, когда мы занимались делом о водных ритуалах: «Цепь насилия восходит к палеолиту». Возможно, это семейная поговорка, переходящая из поколения в поколение? В любом случае я ничего не потеряю, если позвоню.

Я встал с кресла и поднялся по винтовой лестнице на вершину башни. Необходимо было сделать три телефонных звонка.

Первый.

– Инспектор, рад слышать! Что нового? – ответил спокойный голос.

– Добрый день, Гектор. Как дела в Кантабрии?

– Вообще-то мы с братом сейчас находимся в Лондоне по семейным делам. Чем могу помочь?

Гектор и Яго дель Кастильо уже много лет возглавляли Музей археологии Кантабрии, МАК, и в прошлом помогали нам в нескольких расследованиях.

– Не знаю, с чего начать, поэтому сразу перейду к делу: ты читал «Повелителей времени»?

– Что, прости? – озадаченно спросил он.

– Книгу. Я спрашиваю о книге.

– Не совсем понимаю, о чем ты говоришь, Унаи. Не мог бы ты объяснить подробнее?

– Я говорю об историческом романе, который недавно вышел и наделал много шума. Полагаю, слухи об этом доходили и до Сантандера.

– Мы с Яго уже пару месяцев за границей и, боюсь, немного оторваны от текущих событий. Почему ты спрашиваешь меня об этой книге?

– Видишь ли, действие происходит в Витории, точнее, в Виктории конца двенадцатого века. В нем рассказывается о борьбе за власть между королевствами Наварра и Кастилия, а также между знатными семьями Алавы. Книга вышла под псевдонимом Диего Вейлас…

– Прости, ты сказал – Диего Вейлас?

– Да. А главный герой – Дьяго Вела, легендарный граф дон Вела. Роман написан от первого лица. После его публикации в Витории совершено несколько убийств при помощи средневековых методов, описанных в книге: отравление шпанской мушкой, замуровывание и казнь в бочке.

– Боже мой! – прошептал Гектор. Похоже, мои слова его ошеломили.

– Вот именно. Я звоню тебе потому, что один из героев носит такое же имя, как и ты, – Гектор Дикастильо, сеньор деревни Кастильо. Я подумал, вдруг он твой предок… Ты как-то упомянул, что одна ветвь твоей семьи происходит из Алавы, и я знаю, что ты являешься знатоком древней и средневековой истории северной части Пиренейского полуострова.

– Верно, – подтвердил он скорее по инерции. Мысли его блуждали где-то далеко, и я бы убил, чтобы узнать, о чем он думает. – Кто опубликовал книгу?

– Небольшое местное издательство «Малатрама». Они получили рукопись по электронной почте и понятия не имеют, кто скрывается за псевдонимом.

– Я сейчас кладу трубку и сразу же иду покупать роман. Мы с братом его прочитаем, и через день я перезвоню. Пока больше ничего не могу сказать. Договорились?

Гектор положил трубку, оставив растерянного инспектора стоять на вершине башни у подножия горы.

Однако мне предстояло совершить второй звонок.

Я набрал городской номер и через несколько гудков услышал:

– Алло?

– Добрый день, я инспектор Лопес де Айяла. Это Рамиро Альвар?..

– Да. Чем обяз… – Он кашлянул. – Ты что-то хотел?

– Я хотел бы заехать сегодня, это возможно?

– Да, конечно. Я буду у себя. Что-нибудь случилось?

«Матусалема убили средневековым способом казни. Вот что случилось». Но я промолчал.

У меня имелись другие планы насчет Рамиро Альвара. Например, познакомить его с Эстибалис, чтобы она составила свое мнение.

Третий звонок.

– Эсти, я в Лагуардии. Собираюсь в башню Нограро и хочу, чтобы ты тоже поехала и кое на что взглянула.

– Тогда увидимся через час в Витории, – согласилась она. – Заезжай за мной.

* * *

Мы припарковались возле крепостного рва, прошли по мосту и обнаружили, что деревянная дверь открыта: был экскурсионный день. Из вестибюля доносился голос гида; она водила группу пожилых людей по коридорам первого этажа. Я помахал в знак приветствия и жестами объяснил, что собираюсь воспользоваться домофоном, чтобы позвонить в квартиру Рамиро Альвара.

– Что именно ты хочешь мне показать, Унаи? – с легкой тревогой спросила Эстибалис.

– Сейчас увидишь. Терпение.

– Поднимайтесь, поднимайтесь… – ответил высокопарный голос.

«Проклятье, только не это», – выругался я про себя.

Увы, Альвар сыграл со мной злую шутку. Именно он ответил на телефонный звонок, притворившись Рамиро Альваром.

Хозяин башни ждал нас в комнате с гобеленами, аккуратно причесанный и одетый в зеленую далматику[52] с золотым шитьем.

– Аэстибалис, я знал, что мы встретимся снова, – сказал он, блаженно улыбаясь.

– Доброе утро, Альвар, – поприветствовал я, хотя он меня едва заметил, устремив взгляд на мою напарницу.

– Я тоже рада вас видеть, – ответила Эстибалис. – Мы здесь, чтобы уточнить некоторые детали, недавно всплывшие в ходе расследования.

– Вы знаете, я полностью в вашем распоряжении.

– Да, знаю, – сказала она. – Нам интересно, что вас связывает с Музеем естествознания.

– С какой стати мне посещать фальшивую средневековую башню, если я живу в настоящей? – удивился он. Его реакция была по-детски искренней и во многом наивной.

– Мы имели в виду, сотрудничаете ли вы с музеем, например в качестве мецената, – уточнил я.

– Вы пришли ко мне домой, чтобы засыпать меня утомительными вопросами, о которых я ничего не знаю? – равнодушно откликнулся он.

– Тогда давайте поговорим о вашей семье, – предложил я. – Вы помните рясу монахини-доминиканки, выставленную в одной из витрин первого этажа?

– Она принадлежала моей двоюродной бабушке Магдалене Нограро, которая приняла постриг в монастыре Кеханы. Вы снова меня утомляете.

Альвар отвернулся, глядя на пасмурный пейзаж за окном. Я задался вопросом, отчетливо ли он видит тополевую рощу, раскинувшуюся внизу.

– Аэстибалис, вы умеете ездить верхом? – спросил он.

– Да, я выросла на ферме у подножия горы Горбеа, – охотно ответила Эсти. Она часто проводила выходные в каком-нибудь конноспортивном клубе. – У нас были вьючные лошади, не чистокровные, но…

– В местной конюшне есть несколько чистокровных особей, – прервал ее сладкозвучный голос Альвара, тот самый. – Сегодня прекрасный день для прогулки. Не окажете мне честь своей компанией еще раз?

И все повторилось: прикосновение к тыльной стороне руки, пристальный взгляд. Никто словно и не заметил, когда я попрощался и вышел из комнаты, чувствуя себя человеком-невидимкой.

* * *

Перейдя через ров, я решил осмотреть деревню Угарте, расположенную менее чем в километре отсюда. По дороге мне попалось всего несколько построек. Ближе других к башне находился старый заброшенный склад, к которому вела узкая, заросшая сорняками тропинка.

Я шел до тех пор, пока мое ухо не уловило нечто несообразное окружающей обстановке: звуки классической музыки. «Адажио» Альбинони. Я с изумлением огляделся.

Мелодия скрипок привела меня к аккуратному коттеджу с огромным садом, где женщина лет пятидесяти в садовых перчатках подстригала кусты. Мужчина чуть постарше вынес из гаража два ведра с водой.

– Здравствуйте, – сказала женщина, снимая перчатку и приглаживая короткие бордовые волосы. – Вы заблудились?

– Нет. Вообще-то я хотел прогуляться по деревне. Эта музыка доносится из вашего коттеджа?

– Да. У нас с Фиделем небольшой курятник в глубине сада. Мы держим кур на свободном выгуле, и музыка их успокаивает.

– Рад за них, – сказал я. – Я только что побывал в башне, весьма любопытное место. Вы знали семью Нограро?

– Родителей, Инес и Лоренсо Альвар? Они умерли двадцать лет назад, – сообщила женщина, не переставая щелкать секатором.

– К ним здесь хорошо относились?

– К Нограро? По-разному, смотря кого спрашивать, – пожал плечами муж, отводя взгляд.

– Хотя люди они были состоятельные, у меня дома о них никогда плохо не отзывались, – поспешила заметить женщина. – Конечно, они жили не в деревне, а в башне. Но в прежние времена у них на мельнице и в кузне работало много местных. А некоторые даже нанимались арендаторами, обрабатывать землю. Очень образованная семья. Мать была очаровательной женщиной. Как я уже сказала, ее звали Инес. Порядочные люди, обожали своих сыновей.

– Сыновей? Гид упоминала только об одном оставшемся сеньоре Нограро – Рамиро Альваре.

– Это младший брат. Старший, Альвар, умер молодым. Он был красавцем, учился в Витории; ему пришлось вернуться после того, как родители погибли в автокатастрофе. Рамиро был еще несовершеннолетним, поэтому Альвар взял заботу о нем на себя, хотя на тот момент уже сильно болел. Честно сказать, в ту пору мы его совсем не видели. Говорили, что он умер, но в Угарте не устраивались ни похороны, ни мессы… Кстати, меня зовут Фаусти, Фаусти Месанца.

– Приятно познакомиться, Фаусти. Вы, случайно, не знаете, в каких отношениях были братья?

– Они обожали друг друга. Рамиро Альвар рос воспитанным, скромным и обаятельным мальчиком. Не знаю, почему сейчас он почти не показывается в деревне. В этой семье было много любви. Лоренсо Альвар, отец, очень гордился своим старшим сыном Альваром, который помогал управлять семейными делами. Если бы его не забрала болезнь…

– Ты видела в нем только хорошее, как и все женщины, – фыркнул муж.

– Не начинай. Разве он виноват в том, что был красив? – ответила Фаусти, толкнув мужа локтем. – Кроме того, он уже умер.

– Сколько лет было Рамиро Альвару, когда умер его брат?

«Адажио» Альбинони, которое слушали куры, сменилось торжественным «Каноном» Пахельбеля.

– Кажется, это произошло в девяносто девятом году, – припомнила Фаусти. – Он тогда только что достиг совершеннолетия и отправился в Виторию один. Рамиро Альвар был не по годам ответственным мальчиком. С тех пор он руководит поместьем, и, похоже, успешно. Арендаторы не жалуются, и многие жители Угарте так или иначе работают при башне. Чистят конюшню или ухаживают за садом. А в старой кузнице сейчас центр сельского туризма и стекольная мастерская.

– А заброшенный склад? – полюбопытствовал я.

– Это все, что осталось от винодельни, – ответил Фидель.

– Винодельня? Я не видел поблизости виноградников. Она тоже принадлежит семье Нограро?

– Да, насколько мне известно, с давних пор, – сообщила Фаусти. – Они использовали винодельню только для собственных нужд, сейчас уже ничего не производят. Раньше виноград закупали в районе Риоха-Алавеса и привозили сюда грузовиками. Несколько десятилетий назад все пришло в запустение. Думаю, остались только кое-какие инструменты да старая техника. Хотите взглянуть? За нашим курятником есть чудесная тропинка через тополевую рощу.

– С удовольствием, – сказал я.

Мы прошли мимо кур, клюющих зерно в такт Пахельбелю, и направились по тропе, окаймленной с обеих сторон прямыми стволами тополей.

Контраст между желтыми кронами и серой корой впервые за несколько дней вселил в меня спокойствие. Идеально симметричные ряды деревьев, высаженных десятилетия назад, создавали мистическую атмосферу. Это был настоящий лесной спа-салон, место для успокоения нервов, где можно остановиться и послушать шелест ветра в золотистой листве. Супруги понимающе улыбнулись, видя произведенный на меня эффект. Я безотчетно коснулся красной нити на запястье и подумал, что надо бы показать эту капсулу времени Дебе с Альбой.

И все же, несмотря на расслабляющую обстановку, мне пришлось вернуться к своей работе.

– Фидель, вы упомянули, что у Лоренсо Альвара было несколько обличий?

– Он был очень культурным человеком, но во время ежегодного карнавала появлялся в деревне в старой одежде матери или бабушки. Всегда наряжался в женское платье. Над ним здесь потешались.

– Не всегда, – поправила жена. – Иногда он одевался солдатом.

– Солдатом? – переспросил я.

– Да, в форму одного из своих предков. Из тех костюмов, которые по-прежнему выставляют в музее. С винтовкой на плече, с подсумком… Соблюдал все до мелочей.

– Во время карнавалов только о нем и говорили, – подхватил муж, – пытались угадать, какой костюм наденет Лоренсо Альвар Нограро. Ходили слухи, что порой он ускользал из башни переодетым и в другие дни.

– Этого так и не доказали, – с легким раздражением вставила Фаусти. – Просто деревенские сплетни.

– Да, в этой деревне полно ублюдков, – пробормотал Фидель себе под нос.

– Что вы сказали? – спросил я.

– Не обращайте внимания, он сегодня встал не с той ноги, вот и ворчит, – поспешно ответила женщина, вновь явственно ткнув супруга локтем. – Вам известно, что жителей деревни раньше называли лягушатниками? Сейчас уже, конечно, нет. Но мы всегда рассказываем эту историю приезжим.

– Тогда я тоже хочу послушать, вы меня заинтриговали. – Я сделал вид, что не заметил ее неуклюжую попытку сменить тему.

– Давным-давно, во времена прадедов Лоренсо Альвара Нограро, жителям Угарте приходилось залезать с палками в ров перед башней, чтобы заставить замолчать лягушек, которые своим кваканьем изводили господ. И прозвище прижилось, хотя сам обычай я никогда не видела.

За разговором мы дошли до опушки тополиной рощи, где ржавый железный забор преграждал доступ к старому складу.

– Вот мы и на месте. Как видите, смотреть особо не на что, – сказала Фаусти. – А теперь мне пора идти готовиться к заседанию книжного клуба.

– Звучит интересно. Я тоже заядлый читатель.

– Как и многие у нас в деревне. Мы собираемся в баре дважды в неделю, по средам и пятницам. В основном женщины моего возраста, но есть и молодежь из Угарте.

– Какую книгу вы сейчас обсуждаете?

– «Повелители времени», все только о ней и говорят. Вы читали?

– Как раз в процессе, – солгал я, словно не успел выучить роман наизусть, залистать до дыр. – Если честно, я с радостью обсудил бы ее с другими читателями.

– Тогда милости просим. Для вступления в клуб необязательно жить в деревне, никаких формальностей.

– Возможно, как-нибудь загляну, – кивнул я. – Спасибо за прогулку. Я еще немного поброжу по лесу.

Мы попрощались, и я подождал, пока они скроются из виду, чтобы осмотреть место. Периметр здания был частично огорожен. Винодельня представляла собой большое вытянутое сооружение с белыми стенами и серой шиферной крышей. Не устояв перед искушением пробраться внутрь, я толкнул металлическую дверь плечом, и она поддалась.

Дневной свет проникал сквозь высокие окна, освещая частицы пыли в воздухе. В нос ударил сильный запах сырого дерева и перебродившего вина.

По обе стороны от меня стояли сотни огромных деревянных бочек. Некоторые были запечатаны, у других крышки отсутствовали.

Я подошел к одной из них. Похожую бочку мне уже доводилось видеть. Но я обнаружил кое-что еще. Мое внимание привлекли несколько полиэтиленовых мешков, сложенных в углу. При ближайшем рассмотрении я заметил красную полосу с одного края.

Достав телефон, я позвонил Пенье.

– Отправь группу криминалистов на склад рядом с башней Нограро. Кажется, я знаю, где убийца Матусалема взял чертову бочку. И второе: я нашел полиэтиленовые мешки, идентичные тем, в которые засунули сестер Найера.

24. Карнестолендас[53]

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Несмотря на все усилия, мы не смогли их защитить. В любом случае в тот Жирный четверг хватало поводов для сожалений.

Я ждал Гектора за городской стеной, напротив ворот, где вот уже несколько недель торговцы устанавливали фруктовые прилавки. Таким образом они давали понять, что отказываются платить все более непомерные сборы, которые Мендоса взимали за разрешение вести торговлю внутри городских стен.

Из города поверх стены отчетливо доносились звуки трещоток, ступок и колокольчиков. Утренняя месса в церкви Санта-Мария закончилась, и принаряженные горожане выехали на улицы в своих повозках.

Существовала традиция приветствовать у городских ворот друзей и родственников из отдаленных селений, поэтому, заметив впечатляющую косматую фигуру, я зашагал вниз по склону холма.

Гектор облачился в длинный коричневый плащ из нетканой шерсти, а на голову посадил череп какого-то существа с двумя изогнутыми бивнями. Нагорно привез его из путешествия на Крайний Север, из тех мест, где не бывал даже Гуннар. Сам Нагорно обычно носил плащ из кожи гигантской змеи, которую он купил у варваров, живших к югу от земель сарацин.

По случаю Карнестолендас – или carnis tollendus, как называлось на латыни воздержание от мяса – каждая семья стремилась продемонстрировать свой герб. Герб Дикастильо представлял собой мамонта на охристом фоне.

Гектор окинул торговые ряды обеспокоенным взором.

– До меня доходили слухи насчет фруктового рынка. Неужели раскол в городе действительно настолько велик?

– Виктория стала городом стен, ворот и границ. После казни Руиса его родня устраивает по ночам сборища у Сумеречных ворот, подогревая недовольства. Боюсь, Мендоса, Исунса и братья Ортис де Сарате что-то замышляют. Будь начеку, Гектор, и предупреди меня, если атмосфера во время карнавала накалится сильнее, чем обычно.

– Договорились, – кивнул он.

Войдя через Южные ворота, мы направились искать остальных членов нашей семьи.

Карнавал был временем шуток и розыгрышей. Ремесленники переодевались дворянами, рисовали гербы на грубой мешковине, изображали хромоту главы семейства Мендоса, горб младшего Ортиса де Сарате или выпирающее мужское достоинство Йоханнеса де Исунсы. Аликс де Сальседо тоже не избежала высмеивания. Молодой парень в обожженной юбке и трехвершинной токе нес мешок с капканами, на котором был намалеван череп – знак смертельной опасности.

Мы увидели Нагорно в плаще из змеиной кожи; лицо у него было разрисовано красными чешуйками. Шагающий рядом Гуннар водрузил на себя высушенную голову медведя-альбиноса в подражание воину-берсерку[54]. Он снял рубашку, а тело обмазал белой глиной, чтобы остаться неузнанным на улицах; впрочем, его сразу выдавали огромные размеры.

Оннека, облаченная в наряд ламии[55], спрятала темные волосы под париком, а фальшивые светлые локоны подколола золотым гребнем, который наверняка сделал для нее Нагорно. Пышное одеяние дополняли перепонки на ногах. Сидя верхом на Ольбии, она была прекрасна, как закат.

И тем не менее я уже некоторое время ее избегал. Я больше не хотел иметь ничего общего с Оннекой. Она выбрала моего брата. А я был невысокого мнения о тех, кто мог принять столь неудачное решение.

Мы вышли на Руа-де-ла-Астерия, где толпа разогретых вином молодых людей дубасила малышню надутыми свиными кишками.

– Ты пришел в костюме… старика? – озадаченно спросила Оннека.

– Вообще-то старика со старухой.

Этот наряд всегда пользовался спросом, наравне с Медведем и чучелом Иуды. Нередко можно было увидеть юношу, переодетого старухой и несущего на спине соломенное чучело старика.

– А где старуха? Ты ее забыл?

– Как раз иду за бабушкой Лусией. Она будет рада проехаться у меня на горбушке. Разве она когда-нибудь пропускала вакханалии?

И я зашагал в направлении Руа-де-лас-Пескадериас.

То, что я увидел по пути, меня встревожило. Горожане пригоршнями разбрасывали муку, растрачивая ее впустую. Некоторые нарядились пастухами, нацепив на шею колокольчики и выкрасив лица в черный цвет. Трудно было сказать, кто есть кто. Многие высмеивали других горожан, например судебного пристава. Один юноша ехал верхом на своем товарище, колотя других надутым свиным пузырем; его парик из тонких морковок имитировал непослушные волосы Мендьеты.

Однако больше всего меня обеспокоило соломенное чучело Иуды на повозке у Мендоса. Одетая в черное фигура безропотно сносила удары летевших в нее гнилых фруктов и овощей – яблок, репы, моркови, каштанов, – заменивших традиционную яичную скорлупу. Таким образом местная знать демонстрировала неприкрытую враждебность по отношению к торговцам, отказавшимся склонить головы и платить чрезмерные пошлины.

Дворяне переодевались ножовщиками, кузнецами и пекарями. Некоторые щеголяли сгорбленными спинами, почерневшими зубами или фальшивыми животами в насмешку над беднейшими горожанами. Я стоял у крыльца бабушки Лусии, наблюдая за толпой и чувствуя себя неловко.

Аликс де Сальседо прыгала и танцевала во главе группы кузнецов. Они прикрепили к одежде эгускилоры[56] и раздавали местным детям булочки с чорисо, которые те с наслаждением уплетали. Я приблизился к Аликс.

– Как чудесно сегодня оставить току дома! – воскликнула она со вздохом облегчения. И все же в ее голосе сквозила тревога.

– Вас что-то беспокоит?

– В этом году из кузницы пропало гораздо больше дров. На сей раз обычная юношеская проделка зашла слишком далеко. Я не буду об этом сообщать, хотя мне не нравится то, что я вижу в Вилье-де-Сусо. Чересчур много озлобленности и желчи.

– А эгускилоры здесь при чем?

– Наша гильдия защищает Викторию. Мы обеспечиваем горожан оружием, когда необходимо. Вот, возьмите. – Она протянула мне булочку, которую я принял как благословенный дар. – Мы испекли больше к Жирному четвергу.

– Я пришел забрать бабушку Лусию и немного повозить ее на спине.

– Если заметите что-то странное, сразу возвращайтесь и пошлите за мной.

– Хорошо. Дадите мне эгускилор?

– Зачем он вам?

Я пожал плечами.

– Так, для одного старинного ритуала.

* * *

Все утро я катал бабушку Лусию по городу. Сидя у меня на спине, она хихикала, как маленькая девочка, и радовалась тому, что снова оказалась на улице. Я поведал ей свой план, и мы направились к церкви Санта-Мария, где встретили молодого священника Видаля, молившегося в одиночестве. Римская церковь осуждала языческие традиции, однако в действительности закрывала на них глаза: невозможно было помешать горожанам веселиться. Священники редко присоединялись к празднествам – вероятно, потому что среди ряженых всегда находился пузатый пьяный священнослужитель верхом на осле, а самоосмеяние не входило в число добродетелей слуг божьих.

– Можно нам подняться на колокольню? – спросил я молодого человека.

При виде меня он вздрогнул. Я объяснил такую реакцию своим нарядом и присутствием бабушки Лусии. И все же мне показался странным ужас, промелькнувший в его глазах.

– Разве вы не граф дон Вела, воскресший из мертвых?

– Так говорят. Вы одолжите нам ключ?

– Что вы собираетесь там делать? Я уже отзвонил ангелус[57].

– Мне очень хочется увидеть город сверху, дитя мое, – сказала бабушка Лусия. Ее любезный тон растопил бы сердце самого дьявола. – Неужели вы откажетесь исполнить старушечью прихоть?

Когда священник протянул нам тяжелый железный ключ, бабушка сжала его руку в своем крошечном кулачке. Встретив ее взгляд, Видаль поспешно отвел глаза, словно обжегшись, а затем покинул маленькую церковь, оставив нас ломать голову над его загадочным поведением.

С бабушкой на спине я поднялся по узкой винтовой лестнице до самой колокольни. Большой колокол крепился к деревянной балке. Мы переглянулись, как парочка озорных детей. Я выдернул из перекладины старый гвоздь, а бабушка Лусия тем временем достала эгускилор Аликс, и я прибил его к перекладине камнем, который валялся на полу.

– Надеюсь, теперь гауэкос не проникнут в город. – Старуха с тревогой глянула вдаль, за каменные стены.

– Меня не так страшат духи ночи, как зло, обитающее в стенах города, бабушка.

Тогда она с лукавым блеском в глазах достала браслет из красной шерсти и торжественно заявила:

– Я сплела его для тебя. Носи всегда, не снимая.

Красная нить. В дальних землях я встречал прядильщиц, которые утверждали, что привязывают людские души красными нитями. Я взволнованно посмотрел на свою спутницу. Ее дар породнил нас сильнее, чем кровные узы.

– Давай, надень его. И смотри не потеряй – сам знаешь, что произойдет.

– Этому не бывать. Клянусь именем Лур.

– Именем Лур, – повторила она, будучи в душе язычницей.

Я опустил бабушку на пол. Она выглянула наружу через проем в северной стене башни, затем вдруг принюхалась и посмотрела на меня.

– Что они жгут, Дьяго, мой мальчик?

Подойдя, я увидел дым, поднимающийся из-за городских стен. Мендоса подожгли чучело Иуды, олицетворяющее торговцев. Вокруг телеги с горящей фигурой танцевала и прыгала толпа народа.

– Пойдем, бабушка. Пора отвезти тебя домой. – Я покачал головой.

Она кивнула, и мы молча спустились в часовню. Проходя мимо двери ризницы, старуха остановила меня.

– Ты тоже чуешь запах?

– Какой, бабушка?

– Так же пахло от священника, когда я взяла его за руку. Тухлыми яйцами.

Усадив ее на ступени возле алтаря, я подошел к ризнице. Дверь была заперта, и я несколько раз толкнул ее плечом, пока она не поддалась. Бабушка Лусия была права, только пахло вовсе не тухлыми яйцами, хотя и похоже.

Этот запах нелегко забыть.

Так пахнет мертвое животное, или поле битвы, брошенное на поживу воронам, или открытая братская могила после казни. Я закрыл нос рукавом и стал искать источник зловония.

Оно исходило из крошечного окна со ставнями, которое располагалось на уровне моей талии. В тот момент я все понял.

Я вышел из комнаты, чтобы глотнуть свежего воздуха. Бабушка уже сама догадалась и посмотрела на меня старыми глазами, сжав губы от ярости и горя.

– Тебе предстоит разобраться с этим. Отнеси меня домой.

– Бабушка, никому не говори. Обещай хранить молчание.

– Обещаю.

25. Сеньоры Кастильо

Унаи

Октябрь 2019 года

На следующий день мне позвонил Гектор, и в его голосе звучала необычайная настойчивость.

– Мы с Яго хотели бы как можно скорее встретиться с тобой в Витории. Мы очень внимательно прочитали роман и ознакомились с событиями, потрясшими город за последние недели. Хотим кое-что тебе показать, но это довольно ценный объект, требующий повышенных мер безопасности.

– Тогда приезжайте ко мне в офис на Порталь-де-Форонда, в Лакуа. У нас в комиссариате все под наблюдением, безопаснее места не найти.

– Я недостаточно ясно выразился, – возразил Гектор. – Видишь ли, лучше обойтись без камер, бумажной волокиты и любых записей. Мы хотим поделиться информацией, которая, вероятно, поможет расследованию, но я предпочел бы, чтобы ты сохранил ее в секрете и не для протокола, по крайней мере до поры до времени. Мы давно знакомы, и я уверен, что могу тебе доверять. Однако нам не хотелось бы, чтобы наши имена где-либо фигурировали. Нет ли более подходящего места?

– Тогда у меня дома. Площадь Белой Богородицы, номер два.

* * *

Я поджидал их на площадке третьего этажа. Хотя с нашей последней встречи минуло несколько лет, Яго дель Кастильо почти не изменился: высокий, ростом с меня, темноволосый, с очень светлыми глазами. Настоящий ас в своем деле – изучении прошлого.

Его старший брат, Гектор дель Кастильо, отличался невозмутимостью и всегда взвешивал каждое слово, прежде чем ответить.

Яго держал в руке увесистый портфель с хитроумными замками.

– Унаи, рад тебя видеть! – воскликнул он, переступая порог моей квартиры. – Гектор рассказал мне о твоей афазии Брока. Ты уж береги мозги, ладно? Они тебе еще понадобятся.

Взаимное доверие и симпатия развивались между нами постепенно. Я познакомился с Яго еще в Сантандере, где несколько месяцев работал после того, как прошел обучение криминальному профайлингу. В результате серии загадочных убийств частный музей археологии, МАК, оказался в эпицентре расследования, которое возглавил Пабло Ланеро, старик Пауланер.

Наше с Яго знакомство напоминало столкновение двух поездов. Я был убежден, что он скрывает информацию. Впрочем, со временем мое мнение о нем изменилось. Яго был чрезвычайно умен, возможно, даже слишком, однако вел себя искренне, и мы успешно раскрыли дело.

Отбросив условности, я обнял его, тоже радуясь встрече.

– Не переживай, атрофия моему мозгу не грозит, – сказал я. – Серийные убийцы не дают ему простаивать без дела. Давайте присядем, и вы покажете мне свой загадочный объект. Я заинтригован.

Прежде чем устроиться в моей гостиной, братья покосились на окно, выходящее на площадь Белой Богородицы, и переглянулись, словно два заговорщика. Я тем временем выключил звук мобильника, чтобы нас не побеспокоили. Затем Яго молча открыл портфель и надел тонкую хлопчатобумажную перчатку.

Я придвинулся ближе, заинтригованный пачкой пожелтевших листов в кожаном переплете.

– Что это?

– Хроника, датируемая двенадцатым веком, – ответил Яго.

– Боюсь, не совсем понимаю, – пробормотал я, совершенно сбитый с толку. При чем тут страницы, которым тысяча лет?

– Это, друг мой, своего рода дневник, написанный одним из наших предков, графом Дьяго Велой, – объяснил Гектор.

– Вы потомки графа дона Велы?

– Наша ветвь, дель Кастильо, имеет прямое отношение к графам Вела, как и упомянуто в недавно опубликованном романе, – ответил Гектор. – Да, у нас общая кровь. В документах короля Санчо Сильного – например, в картуляриях[58], которые хранятся в Главном архиве Наварры, – встречаются разные варианты нашей фамилии: Дикастильо, Деикастельо, Диакастельо, Диакастейльо, Дикастельо…

– Имя графа дона Велы также оставило след в семейной истории, – добавил Яго. – По правде сказать, родители выбрали мне имя не случайно, а следуя традиции наших предков: Дьяго, Диего, Дидако, Дидакус, Тьяго, Сантьяго, Яго… Эти имена часто повторяются у нас в роду. Они происходят от греческого слова didachos, что означает «образованный». Имена важны, не так ли? Они определяют всю нашу жизнь. Возвращаясь к тому, зачем мы здесь: как ты уже, наверное, догадался, эта хроника – семейная реликвия.

– Можно взглянуть? – восхищенно спросил я.

– Конечно, – улыбнулся Яго и осторожным жестом ювелира передал мне первую страницу.

Я вглядывался в строки древнего письма, усеянного коричневатыми пятнами, но едва угадывал значение отдельных слов.

– Ничего не понимаю, – наконец признался я.

– Такой вариант письма использовался в этой местности. Достаточно сказать, что начало очень похоже на завязку романа. Более того, судя по тому, что мы прочли, «Повелители времени» во многом повторяют эту хронику, – добавил Яго.

– И вы в состоянии ее расшифровать?

– Яго – настоящий знаток Средневековья, но я тоже могу прочитать текст и знаю содержание. Однако мой брат изучил его во всех подробностях, поэтому я и обратился к нему за помощью, когда ты мне позвонил. Честно говоря, я не читал до конца, – признался Гектор. – Все-таки это личный дневник, нечто очень интимное. Мне неловко вторгаться в размышления человека, который любил, горевал и страдал, пока писал эти строки.

– Вы хотите сказать, что опубликованный роман является копией дневника, написанного вашим предком тысячу лет назад? И что события, упомянутые в «Повелителях времени», произошли на самом деле?

– Не совсем.

– Объясни, Яго.

– Судя по тому, что мне довелось прочесть, автор романа взял за основу структуру повествования и факты, изложенные нашим предком, и переписал их современным языком. По нашему мнению, события действительно имели место. Датировка показала, что это оригинальная рукопись периода тысяча сто девяностого – тысяча двести десятого годов. Хотя есть небольшие различия в отдельных событиях и персонажах.

– Например?

– Некоторые смерти из романа не упоминаются ни в летописи, ни в других исторических документах. Я хочу подчеркнуть, что эта рукопись всегда оставалась во владении нашей семьи и неизвестна широкой общественности. Следовательно, тот, кто написал роман, должен был иметь доступ к оригиналу или к единственной известной нам копии, сделанной лично графом Велой, – ответил Яго.

– Значит, есть еще одна рукопись, также неизданная.

– Именно.

– Вы знаете, где она?

– Очень хотелось бы узнать, – ответил Яго. – Ее следы теряются в тысяча пятьсот двадцать четвертом году в Виктории, когда все владения одной из ветвей потомков Дьяго Велы были уничтожены, дворец сожжен, а фамильные гербы в церкви Святого Михаила Архангела изрублены и стерты с лица земли. Хотя именно Вела способствовали строительству храма, крепостных стен и всей этой части города.

– Кто их уничтожил? Кто разрушил все наследие?

– Очевидно, враждебные кланы. В то время несколько семейств боролись за власть в Виктории, а Восстание комунерос[59] только усугубило ситуацию.

– Тебе известны фамилии? Их потомки дожили до наших дней?

– Да, довольно многие: Матурана, Исунса, Ортис де Сарате, Мендоса… Другие исчезли, как, например, Кальеха – уже в семнадцатом веке от их рода не осталось и следа.

– Возможно ли, что украденный экземпляр находится в частной библиотеке одного из прямых потомков этих семей? – прервал я его.

Гектор и Яго обменялись быстрыми взглядами.

– Одно несомненно: кто-то, обладающий необходимыми знаниями, получил доступ к рукописи, прочел ее целиком и написал свою версию дневника, – заключил Яго.

– Я должен спросить для протокола: никто из вас не писал эту версию?

– Разумеется, нет.

– Есть ли вероятность, что ваш оригинал украли, а затем вернули на место?

– Видишь ли, после кражи Кабарсенского котла три года назад мы усилили охрану музея, – объяснил Гектор. – Эта летопись, вместе с другими не менее ценными артефактами из фонда МАК, сейчас хранится в сейфе в подвале здания. Только нам с Яго известны коды доступа. Кроме того, мы храним записи с камер видеонаблюдения; они не удаляются через три недели, как в большинстве систем безопасности. Мы бегло просмотрели их после твоего звонка, несмотря на ограниченность во времени, и поверь: никто, кроме нас с братом, туда не входил. Даже сотрудники музея не знали о существовании рукописи. С другой стороны, нельзя не признать, что история очень странная. Сохранившихся документов двенадцатого века не так уж много, и если ты читал роман, то знаешь, что хроника представляет собой рассказ от первого лица о событиях, которые произошли между тысяча сто девяносто вторым и тысяча двухсотым годами нашей эры. Рыночная цена утерянной копии приближается к нескольким миллионам евро.

– Или долларов, – добавил Яго. – Поверь, ее мечтали бы заполучить многие университеты, частные коллекционеры и ряд европейских или американских музеев. Ты когда-нибудь бывал в Монументальном комплексе[60] в Кехане?

– Честно говоря, нет.

– Жаль. – Он пожал плечами, закрывая хронику. – Тебе следует увидеть творение канцлера своими глазами. Ретабло[61] возле гробницы, которую занимают он и его жена, Леонора де Гусман, является копией. Монахини Доминиканского ордена продали оригинал английскому антиквару в начале двадцатого века. Затем он за немалую сумму перешел в руки американского магната, дочери которого подарили его Чикагскому институту искусств, где он сейчас экспонируется. Поэтому мне кажется абсурдным, что кто-то, заполучив столь ценный документ, ограничился написанием собственной версии событий, произошедших почти тысячу лет назад. Не знаю, поможет ли это расследованию или только добавит тебе головной боли.

Я улыбнулся, от волнения не находя слов.

– Вы даже не представляете, насколько теперь все стало яснее. И последний вопрос, раз уж вы здесь. «Семичастие» Альфонсо Десятого написано на похожем языке?

– Да, кодекс появился в тысяча двести пятьдесят шестом году, то есть позже хроники, – ответил Яго. – Тогда грамматические конструкции и выражения менялись не так быстро, как теперь, поэтому язык очень похож, хотя, возможно, использован толедский вариант.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Вы мне очень помогли.

– Послушай, Унаи… Я знаю тебя как человека весьма благоразумного. Если то, что мы рассказали, окажется полезным для расследования, пожалуйста, не упоминай наши имена ни в каких официальных отчетах, – повторил Гектор, когда мы трое поднялись на ноги.

– Не волнуйся, что-нибудь придумаю. И раз вам нужна конфиденциальность, лучше я не буду вас провожать на улицу. Здесь меня все знают.

– Хорошо. Если мы можем еще чем-то помочь, ты знаешь, где нас найти, – добавил Яго, на прощание крепко пожимая мне руку.

* * *

Я подождал, пока они спустятся. Хотя еще предстояло привести мысли в порядок, у меня в голове уже начала оформляться кое-какая теория. Кто мог унаследовать похищенный экземпляр летописи? Кому не нужны деньги? Кто обладает навыками, необходимыми для чтения документа, написанного в двенадцатом веке?

В этот момент у меня в заднем кармане завибрировал телефон. Увидев имя на экране, я сразу же взял трубку.

– Лучо, ты-то мне и нужен.

«По твоей милости я поссорился с женой, приятель», – добавил я про себя.

– Ты где-то в центре? – поспешно спросил он.

– Да, встретимся за чашкой кофе на площади Белой Богородицы.

– Через десять минут, идет? – тут же согласился он.

– Ладно.

Я спустился в кафе неподалеку от дома, нашел самый дальний столик и сел ждать. Посетители рассеянно смотрели в окно на площадь, помешивая кофе с молоком и доедая пинчос. Лучо затушил сигарету в дверях и, прежде чем опуститься на стул рядом со мной, перекинулся парой фраз с официанткой.

– Эй, как жизнь? – сказал он вместо приветствия.

– Ты в курсе, что я на тебя очень зол?

– Слушай, Кракен…

– Унаи. Меня зовут Унаи. Я твой друг детства, а не знаменитость, в которую ты меня превращаешь газетными заголовками.

– Как скажешь, Унаи. Такая у меня работа. Вы с Тасио Ортисом де Сарате сцепились, словно два барана. Разве я мог пройти мимо? Люди должны знать, что он вернулся и каким-то образом причастен к этим убийствам.

– Стоп, Лучо. Кто сказал, что Тасио связан с убийствами? Ты уже забыл, что он провел двадцать лет в тюрьме по ложному обвинению? Если общественность вновь на него ополчится, виноват будешь ты. Ладно, он настоящий засранец, но и ты не лучше, если настраиваешь людей против него. Что у тебя есть? Наш с ним спор? Ты понятия не имеешь, о чем мы говорили. Наш разговор не имеет отношения ни к расследованию, ни к убийствам. Ты крупно облажался. Должно быть, Тасио сейчас на тебя очень зол. Теперь он даже не может приехать в Виторию на похороны, не будучи обвиненным в убийстве. Что это за жизнь?

– Вот и расскажи. Объясни, что он здесь делает, и мне не придется публиковать непроверенную информацию.

– То есть ты меня шантажируешь: либо я говорю то, что ты хочешь знать, либо ты используешь мою фотографию для распространения слухов? Это мешает моей работе. Неужели ты не понимаешь? Или тебе все равно?

– Думаешь, я перестану делать свою работу только потому, что мы тусуемся в одной компании? Ты вот со мной не считаешься, хотя я твой друг. Скажи, в чем между нами разница?