— Как? Уж не хотите ли вы, чтобы я с ним кокетничала?..

– А моя мама… – не отставал Леня. – Она шалава?

— Самую малость, мой ангел, — ответил Тюилье фатовским тоном.

– Что ты, дружочек. Конечно, нет. Но и ей приходилось поступаться некоторыми принципами ради заработка. Например, надолго уезжать от тебя. Общаться с не самыми приятными, но полезными людьми. Обманывать чьи-то ожидания…

И он удалился, даже не заметив, в какой растерянности пребывала г-жа Кольвиль.

Он лил много воды в разговорах об Оле, чтобы не отзываться о ней дурно. Леня это ценил. И верил в то, что его мама больше похожа на Иду, чем на Машу, и она не шалава. Став взрослым, остался при своем мнении. Да, она встречалась только с богатыми мужчинами, но лишь потому, что нужно было выживать. И уж если на то пошло, полюбила она бескорыстно. И как Серго Эристави отплатил юной девочке за искренность? Предательством!

«Да, как видно, этот молодой человек — большая сила... Ну, что ж, посмотрим», — сказала себе Флавия.

У Лени кулаки сжимались, когда он вспоминал о папаше. Хорошо, что тот снова уехал в Америку, теперь уже навсегда, а то мог бы получить при встрече. Дважды Леня сдержался, третий вряд ли сможет.

Причесываясь, она воткнула в волосы перья марабу; она надела свое серое с розовым платье и накинула черную мантилью, позволявшую видеть ее изящные плечи; на Селесте было миленькое шелковое платье; поверх плиссированного воротника была наброшена косынка, прическа ее напоминала модную в то время прическу — «а-ля Берт».

…Зазвонил телефон.

В половине пятого Теодоз уже был на посту; напустив на себя обычный, чуть придурковатый и подобострастный вид, он прежде всего увлек Тюилье в сад.

– Наконец-то! – выдохнул он облегченно. Блудная мать решила вернуться? – Слушаю.

— Дорогой друг, — сказал он сладким голосом, — я не сомневаюсь в вашей победе, но считаю необходимым еще раз порекомендовать вам полное молчание. Если вас станут о чем-нибудь спрашивать, особенно о Селесте, давайте уклончивые ответы, которые оставят вопрошающего в недоумении, словом, ведите себя так, как вы некогда вели себя, служа в канцелярии.

– Ленчик, привет, ты мне нужен.

— Отлично! — проговорил Тюилье. — Но есть ли у вас уверенность в успехе?

– Неужели?

— За обедом вы увидите, какой сюрприз я вам приготовил на десерт. Главное же, будьте скромны. Вот и Минары, я должен окончательно заманить их в сети... Приведите их сюда, а потом удалитесь.

– Приезжай за мной, пожалуйста. И ничего больше не планируй, у нас дела будут.

– У тебя, ты хотела сказать?

После взаимных приветствий ла Перад ни на шаг не отходил от мэра; улучив подходящую минуту, он отвел его в сторонку и сказал:

– Я сказала, как хотела. Жду! Адрес сейчас скину.

— Господин мэр, человек, играющий такую роль в политической жизни, как вы, не стал бы убивать здесь свое время без веских соображений. Я не смею проникать в ваши замыслы, у меня нет на то никакого права, да я и вообще дал себе обет никогда не вмешиваться в дела сильных мира сего. Однако простите мне мою дерзость и соблаговолите выслушать совет, который я осмелюсь вам дать. Если я сегодня оказываю вам услугу, то завтра вы благодаря своему положению сумеете оказать мне две, так что, желая услужить вам, я действую в собственных интересах. Наш друг Тюилье просто в отчаянии, что ничего собою не представляет, вот он и воспылал жаждой стать кем-либо, занять какой-нибудь пост в своем округе...

Возмущенно попыхтев, Леня пошел собираться.

— Так, так, — пробормотал Минар.

До нужного адреса ехал недолго. Улица была ему незнакома, но к какому дому подъехать, он понял сразу, поскольку увидел у подъезда мать. Она сидела на скамейке, нервно качая ногой. При ней была объемная сумка, а на ней – новый наряд. Откуда он появился, если она не снимала деньги с карты?

– Мне это платье подарили, – ответила на его вопрос Оля. – Как и палантин.

— О, у него весьма скромные мечты, он хотел бы сделаться членом муниципального совета. Мне известно, что Фельон, понимая, сколь важна подобная услуга, предполагает выдвинуть кандидатуру нашего славного хозяина. А посему не сочтете ли вы полезным в ваших собственных видах опередить его в этом? Избрание Тюилье будет для вас весьма полезным и приятным, он отлично справится с обязанностями генерального советника, в муниципалитете встречаются люди еще более недалекие, чем он... К тому же, понимая, что он обязан своим избранием вам, Тюилье, конечно же, на все станет смотреть вашими глазами, тем более, что он считает вас одним из столпов нашего города...

– Кто?

– Подруга. Ее зовут Каро. Она модельер, а по-вашему, современному, дизайнер одежды. Или дизайнерка? Мы будем вместе создавать коллекции и продавать их.

— Любезный друг, я вам весьма благодарен, — отвечал Минар. — Вы оказываете мне услугу, за которую я бесконечно признателен, и она доказывает...

– Ты у нее ночевала?

Оля не посчитала нужным отвечать на вопрос сына. Вместо этого заявила:

— Что я не выношу этих Фельонов, — быстро подхватил ла Перад, заметив нерешительность мэра, который боялся закончить свою мысль из опасения, как бы она не показалась адвокату обидной. — Терпеть не могу людей, кичащихся своей необыкновенной честностью и склонных превращать возвышенные чувства в звонкую монету.

– Нам нужно в милицию. Вот адрес отделения, – и протянула ему салфетку, на которой карандашом для губ была сделана запись.

— Вы, как видно, их до конца раскусили, — заметил Минар, — ведь это ужасные лицемеры! Вся жизнь Фельона за последние десять лет подчинена одному желанию — получить красную ленточку, — прибавил мэр, показывая на свою петлицу.

– Зачем?

– Опознать человека. – Она взяла свою сумку за ручки, чтобы поставить ее на заднее сиденье, и чуть не выронила. – Черт, тяжелая!

— Берегитесь! — воскликнул адвокат. — Его сын любит Селесту, он старается проникнуть в цитадель.

– Что у тебя там?

— Ну что ж, зато у моего сына двенадцать тысяч годового дохода...

– Вчерашнее платье, несколько старых журналов и коробка с бумагами. Ее я обещала завезти Левону, но нет времени. – Оля все же пристроила сумку. – Я по телевизору увидела сюжет. Он повторялся три раза: в начале криминальной хроники, в середине и в конце. Посмотрев его целиком, я сделала вывод, что смогу опознать труп, обнаруженный у МКАДа.

– Ты узнала мертвеца?

— О, мадемуазель Бригитта на днях заявила, что у жениха Селесты должен быть, по крайней мере, такой доход, — сказал адвокат, сделав неуловимое движение плечами. — Кроме того, сообщу вам по секрету, не пройдет нескольких месяцев, и вы узнаете, что Тюилье владеет недвижимостью, приносящей сорок тысяч франков дохода.

– Не уверена, но мне кажется, да. Это мой отец, пропавший без вести двадцать пять лет назад. Внешне похож, и есть особая примета: отсутствие фаланги на мизинце. В него при мне собака вцепилась. Бешеная! Отцу потом не только руку зашивали, но уколы делали в живот. Вот только часть пальца не удалось сохранить. На Кубани это было, где я жила с дедом и бабушкой.

— Ах, черт побери, я это подозревал, — вырвалось у мэра, — ну что ж, он будет членом генерального совета.

Леня пораженно молчал. И дед был тут? Если мама не ошиблась, конечно.

— Я прошу вас лишь об одном: ничего не говорите ему обо мне, — сказал адвокат бедняков и, быстро отойдя от мэра, направился навстречу г-же Фельон. — Ну как, удалось вам добиться успеха, прелестная дама?

Ему захотелось позвонить бабушке. Она знает? Если нет, то не слишком ли много совпадений? Оба родителя Ольги приехали в Москву после того, как она очнулась. И один сейчас мертв…

— Я ждала до четырех часов, но этот достойный и прекрасный человек не дал мне даже закончить свою речь: он слишком занят и не может принять подобный пост, так что господин Фельон уже прочел принесенное мною письмо, в котором доктор Бьяншон благодарит его за любезность, но сообщает, что он, со своей стороны, рекомендует кандидатуру господина Тюилье. Он, мол, употребит свое влияние в его пользу и просит моего мужа поступить так же.

– Мне нужно позвонить, – выпалил Леня и притормозил, чтобы говорить не на ходу.

— Что же сказал ваш несравненный супруг?

Включив аварийку, он вышел из машины.

— Он сказал: «Я выполнил свой долг, я не поступился своими убеждениями, а теперь я — целиком за Тюилье».

Гудки шли, но трубку никто не брал. Лене стало не по себе. Что, если и с Галиной случилось что-то плохое?

— Стало быть, все устроилось, — сказал ла Перад. — Забудьте о моем визите, считайте, что эта ценная мысль пришла в голову вам самой.

И тут чудо!

Затем, приняв самый почтительный вид, он направился к г-же Кольвиль.

— Сударыня, соблаговолите привести сюда нашего славного папашу Кольвиля, — сказал он, — речь идет об одном сюрпризе для Тюилье, и его надо сохранить в тайне.

– Сынок, ты чего в такую рань? – услышал он родной голос. – Я только встала, на белого друга присела…

Пока ла Перад артистически беседовал с Кольвилем, поражая его воображение целым каскадом блестящих шуток, относящихся к кандидатуре Тюилье, и убеждая Кольвиля поддержать эту кандидатуру, хотя бы из семейных соображений, Флавия в каком-то оцепенении сидела в гостиной, слушая нижеследующий разговор, от которого у нее звенело в ушах.

– С тобой все в порядке?

— Хотелось бы мне знать, о чем там беседуют господа Кольвиль и ла Перад и почему они так смеются? — простодушно спросила г-жа Тюилье, глядя в окно.

– Было до того, как ты позвонил. Теперь момент упущен, и я не смогу облегчиться.

— Болтают глупости, как это всегда делают мужчины, когда поблизости нет дам, — отрезала мадемуазель Тюилье, подобно всем старым девам не упускавшая случая сказать какую-нибудь колкость по адресу мужчин.

– Ба, давай без этих подробностей! – Он начал называть ее так – ба. И ей это нравилось. – Скажи мне, ты знала о том, что твой бывший муж в Москве?

— Господин де ла Перад на это не способен, — с важностью произнес Фельон, — он один из самых добродетельных молодых людей, которых я встречал. Все знают, какого я мнения о Феликсе, так вот, я считаю, что господин Теодоз не уступает ему, больше того, я хотел бы, чтобы мой сын был столь же благочестив, как он!

– Не может быть. Канадцам трудно получить визу.

– Первый муж, Игорь! Отец Оли.

— Да, он действительно человек достойный и многого добьется в жизни, — подал голос Минар. — Со своей стороны, я окажу ему всякую поддержку, я бы даже сказал, покровительство, если бы не опасался, что это слово может его обидеть...

– Он в Москве?

– То есть не ты ему сообщила о том, что его дочь очнулась?

— Он тратит больше денег на лампадное масло, чем на хлеб, уж это я доподлинно знаю, — вставил Дюток.

– Не я. – Голос Галины буквально звенел от волнения. – А где он? Ты с ним встретился? Или он просто звонил?

– Он в морге. Или человек, очень на него похожий. Мы с мамой сейчас едем на опознание.

— Его матушка, если она, по счастью, еще жива, может гордиться таким сыном, — наставительно заметила г-жа Фельон.

– Они нашли его! – вскричала ба со слезой в голосе. – И убили!

– Кто они?

— Для нас он сущее сокровище, — подхватил Тюилье. — И какой при этом скромник! Он так мало себя ценит.

– О, это страшные люди, сынок. – У нее будто что-то упало. – И нам всем тоже нужно опасаться. Не говори Оле о нашем разговоре, вообще лучше обо мне молчи. И не звони мне, я сама с тобой свяжусь.

– Ба, это нечестно! Ты должна мне все объяснить…

— Я одно могу сказать, — продолжал Дюток, — ни один молодой человек не мог бы вести себя с бóльшим достоинством, испытывая жестокую нужду. Теперь он восторжествовал над нею, но ему пришлось немало пострадать, это сразу заметно.

– Умоляю, делай, как я говорю. И жди моего звонка. Я обязательно дам о себе знать не сегодня, так завтра.

И все, на этом она разговор закончила.

— Бедный юноша! — воскликнула Зели. — О, как меня огорчают такие вещи!..

– Леня, ты идешь? – крикнула в окно мать. – Мне звонят из милиции, интересуются, когда подъедем.

– Скажи, через пятнадцать минут, – ответил он ей. Но перед тем, как сесть в машину, еще раз набрал номер Галины. Он уже был выключен!

— Я бы с чистым сердцем доверил ему самую сокровенную тайну и даже собственное состояние, — проговорил Тюилье. — А в наше время это самый большой комплимент, какой только можно сделать человеку.

— Да это Кольвиль его смешит! — вскричал Дюток.

Глава 3

В эту минуту Кольвиль и ла Перад возвратились из сада с таким видом, словно они были закадычными друзьями.

Это был он!

— Господа, суп и король не привыкли ждать, — провозгласила Бригитта, — предложите руки дамам!..

Ее отец. Смерть стерла с лица все возрастные изменения, и оно стало почти таким же, как в тот день, когда они прощались на пороге коломенской квартиры.

Пять минут спустя Бригитта уже наслаждалась результатом своей шутки, которая родилась в привратницкой ее отца: за столом восседали все главные участники нашего повествования, за исключением одного только ужасного Серизе. Портрет старой мастерицы, долгие годы изготовлявшей мешки для денег, был бы неполным, если бы мы опустили описание одного из ее званых обедов. К тому же буржуазная кухня 1840 года — немаловажная подробность в истории нравов, и умелые хозяйки почерпнут, пожалуй, полезные уроки из этих страниц. Женщина, возившаяся целых двадцать лет с мешками для денег, естественно, прониклась желанием обладать несколькими такими мешками, разумеется, набитыми луидорами. Вместе с тем Бригитта соединяла в себе бережливость, которой она была обязана своим состоянием, со способностью не останавливаться перед необходимыми тратами. Вот почему та относительная щедрость, которую она проявляла, когда речь шла о ее брате или о Селесте, была, как небо от земли, далека от скупости. Она даже часто говорила, что завидует скупцам. На последнем обеде она рассказала, что после душевной борьбы и внутренних мук, продолжавшихся целых десять минут, она в конце концов подала десять франков бедной работнице из их квартала, голодавшей, как ей было доподлинно известно, два дня.

– Вы серьезно? – удивился следователь по фамилии Горшков, услышав ее слова. Он встретил Ольгу и Леонида и сопроводил в морг. – Он же синий и со следами гниения на лице. Мы даже не решились посмертное фото показать по телеку, попросили художника портрет нарисовать.

– Я на это не обращаю внимания, – ответила Оля.

— Человеческая натура, — простодушно призналась старая дева, — одержала во мне верх над рассудком.

– Совсем покойников не боитесь?

– Живых бояться надо, так он говорил, – и кивнула на отца.

Пресловутый суп на деле оказался довольно жидким бульоном: даже в дни званых обедов кухарка получала строгое предписание не варить крепкого бульона; ведь семья должна была питаться говядиной в понедельник и во вторник, и чем меньше мясо вываривалось, тем больше питательных соков оно сохраняло.

– Вы поразительная женщина, Ольга Игоревна. Я опасался, что вы упадаете в обморок.

– Я тоже. Поэтому взяла с собой сына. – Она осмотрела левую руку покойника. – Вот и укус. Его хорошо зашили, но зигзагообразный шрам остался.

Недоваренную говядину уносили на кухню в ту самую минуту, когда Тюилье погружал в нее нож; при этом Бригитта неизменно говорила:

Оле на самом деле казалось, что с ней все в порядке. И отец выглядит как молодой. А морг всего лишь холодное помещение…

Но она все же упала в обморок! Сын подхватил ее и вынес из морозильника.

— По-моему, мясо немного жестковато, оставь его, Тюилье, говядину никто есть не станет, у нас еще много кушаний впереди.

– Прекратить панику! – хрипло прикрикнула на мужчин Оля, придя в себя через несколько секунд. Она не отключилась до конца, просто голова закружилась, а ноги перестали ее держать. – И не тычьте в меня это, – она отпихнула ватку с нашатырем, что совал ей под нос санитар.

– А вы не геройствуйте, – буркнул Горшков.

И в самом деле, бульон был подкреплен четырьмя блюдами, стоявшими на старых спиртовках, с которых облупилось серебро; на обеде, устроенном в честь будущего избрания Тюилье, в них помещались две утки с маслинами, большой круглый пирог с кнелями и угорь по-татарски, а также шпигованная телятина с цикорием. На вторую перемену был подан великолепнейший гусь с каштанами и салат, обложенный кружочками красной свеклы; тут же были принесены горшочки с кремом и посыпанная сахаром репа, которая словно подмигивала запеканке из макарон. Этот обед, походивший на обед привратника, справляющего свадьбу или именины, стоил не больше двадцати франков, к тому же его остатками кормился весь дом в продолжение двух дней. И все-таки Бригитта ворчала:

– Учтите, моя мать долгое время провела в коме и только недавно из нее вышла, – встрял Леня. – Допрашивать ее я вам не позволю. Она под мою ответственность выписана из больницы.

– Но задать пару вопросов мы можем?

— Еще бы, когда принимаешь гостей, деньги так и летят!.. Просто ужас!

– Можете, – ответила за него Оля. – Только пойдемте уже в кабинет.

Там они провели совсем немного времени. Следователь спросил, как давно Оля видела отца, не связывался ли он с ними. Поняв, что она ничем больше помочь не может, отпустил.

– Папу нашли вчера, но умер он раньше? – перед тем как уйти, задала свой вопрос Оля.

Стол был освещен двумя уродливыми медными подсвечниками, покрытыми тонким слоем серебра. В каждом из них горели четыре свечи; эти на редкость выгодные свечи носили поэтическое название «звезда». Столовое белье ослепительно сверкало; старинная серебряная посуда досталась брату и сестре в наследство от папаши Тюилье: он приобрел ее еще в годы революции, и она служила ему верой и правдой в том безвестном ресторанчике, который помещался в его швейцарской до 1816 года, когда был закрыт, как и все ресторанчики такого типа, существовавшие в других министерствах. Таким образом, обед вполне соответствовал и столовой, и всему дому, и самим Тюилье, а они, в свою очередь, соответствовали режиму, существовавшему в те годы во Франции, а также нравам той эпохи. Минары, Кольвили и ла Перад обменялись понимающими улыбками, по этим улыбкам нетрудно было догадаться, что все они без исключения смотрят на этот званый обед со сдержанной усмешкой. Минары, привыкшие роскошно жить и вкусно есть, принимали приглашения на такие обеды только потому, что посещали дом Тюилье с определенной целью. Ла Перад, усевшийся рядом с Флавией, шепнул ей на ухо:

– Предположительно, три дня назад.

– Пятого числа, получается? – Он кивнул. – Меня из больницы как раз выписали. Но, если что, у меня есть алиби.

— Согласитесь, они заслуживают хорошего урока, эти Минары. Кольвиль и вы постились гораздо чаще, чем того требует религия, я тоже нередко сидел на хлебе с водой! До чего отвратительна жадность этих людей! Селеста будет навсегда для вас потеряна, ведь эти выскочки унаследовали пороки вельмож былых времен, не унаследовав их изящества. У их сына, по слухам, двенадцать тысяч франков дохода, ну и пусть себе ищет жену в семействе Потас, вы не нуждаетесь в их деньгах, нажитых с помощью нечистых проделок. Какое удовольствие настраивать таких людей на нужный тебе лад, подобно тому, как музыкант настраивает контрабас или кларнет!

– Вас никто не подозревает. Вашего отца убил левша, об этом говорит характер ран, а у вас, я смотрю, левая вообще не развита.

Флавия слушала Теодоза с улыбкой и не убрала ногу, когда его сапог коснулся ее туфельки.

– Сломала ее незадолго до комы, разработать не успела. С тех пор я даже столовый нож с трудом держу. – Оля поднялась со стула. Леня помог ей. – Вы дадите мне знать, когда можно будет забрать тело? – Он кивнул. – До свидания.

– Берегите себя, Ольга Игоревна. И проверьте давление, вы очень бледная.

— Я хочу, чтобы вы все время следили за тем, что происходит, — проговорил он вполголоса, — вот мы и будем объясняться с помощью этой педали. С сегодняшнего дня вы можете читать в моем сердце, я не из тех людей, что строят козни...

– И мы ее сейчас в больницу отвезем, – ответил на это Леня. – К лечащему врачу.

– О, точно! Нам же надо туда… – вспомнила Оля.

Флавия не была избалована общением с людьми выдающимися; решительный, уверенный тон Теодоза покорял ее, ловкий провансалец ставил стареющую красавицу перед необходимостью прийти к определенному решению: либо принять его таким, каков он есть, либо, не колеблясь, отвергнуть. Поведение молодого адвоката было построено на трезвом расчете, и поэтому он следил внешне кротким, а на самом деле проницательным взглядом за тем, удалось ли ему окончательно заворожить свою жертву.

И заторопилась к выходу.

Не успели они дойти до машины, как Оле позвонил Левон. Сын отобрал у матери трубку и сообщил, что они едут. А также о том, что она потеряла сознание. Тот переполошился:

Когда прислуга уносила на кухню опустошенные блюда, Минар, боявшийся, как бы Фельон не опередил его, с торжественным видом обратился к Тюилье:

– Я «Скорую» за вами пошлю, оставайтесь на месте!

– Это лишнее, сами доедем. – Вернув ей телефон, Леня спросил: – Где твой фитнес-браслет?

— Дорогой господин Тюилье, я принял приглашение на обед потому, что хотел сделать важное сообщение, касающееся вас, и столь лестное, что вам, конечно же, будет приятно, если его услышат ваши гости.

– Забыла где-то. А что?

– Он давление измеряет.

Тюилье побледнел, как полотно.

Она отмахнулась от сына и забралась в салон. Все еще чувствует себя на двадцать восемь! Хотя нынешние ее «ровесники», те, кому под тридцать, уже ноют, жалуются на недомогание, щадят себя или прокачивают тренировками, витаминами, позитивным мышлением и все равно ощущают то опустошение, то упадок сил, то все вместе.

— Вы добились для меня ордена!.. — воскликнул он и посмотрел на Теодоза с таким видом, словно приглашал того подивиться его проницательности.

Когда они добрались до больницы, Олю тут же уложили на каталку. Устав сопротивляться, она смиренно полеживала на ней, пока ей мерили давление.

— Орден от вас не уйдет, — отвечал мэр, — но сейчас речь идет о вещи более важной. Орден — свидетельство того, что министр держится на ваш счет хорошего мнения, я же имею в виду событие, свидетельствующее о том, что высокого мнения о вас придерживаются все сограждане. Короче говоря, многие избиратели моего округа обратили на вас внимание и желают выразить свое доверие, избрав вас представителем от них в муниципальный совет Парижа, который, как всему свету известно, одновременно выполняет и функции генерального совета департамента Сены...

– Сто на шестьдесят, – покачала головой Розалия. Левон именно старшей сестре поручил такое ответственное дело, как будто другие не справились бы.

– Это же не смертельно?

— Браво! — воскликнул Дюток.

– Нет. Но если его не повысить…

– Так дайте таблетку и немного отдохнуть.

С места поднялся Фельон.

– Капельницу и постельный режим, – сказал как отрезал Левон. – Вип-палата свободна, уложим пациентку туда.

– Ни за что! – выкрикнула Оля и как ножом полоснула по Сарикяну взглядом. Тот даже не дрогнул. И обратился не к ней, а к Лене:

– Я не буду пока класть ее официально. Подержу под личным наблюдением до утра. – Старшая сестра сделала удивленные глаза, Лев кивнул: – А там посмотрим.

— Господин мэр опередил меня, — проговорил он прочувствованным голосом, — но я так рад тому, что наш друг привлек к себе внимание всех благонамеренных граждан одновременно и снискал себе сторонников во всех концах нашего округа, что не стану жаловаться. К тому же мне подобает быть вторым: власть должна идти во главе!.. (Фельон почтительно поклонился Минару.) Да, господин Тюилье, многие избиратели, живущие в той части округа, где пребывают мои скромные пенаты, захотели вручить вам мандат муниципального советника, и, что особенно знаменательно, ваша кандидатура была подсказана им человеком знаменитым... (Изумленные восклицания гостей)... — человеком, в чьем лице мы хотели почтить память одного из самых добродетельных обитателей нашего округа, который на протяжении двадцати лет был для всех нас отцом родным, — я имею в виду покойного господина Попино, бывшего при жизни советником Королевского суда и советником муниципального совета от нашего округа. Однако его племянник, доктор Бьяншон, слава нашего города, отклонил предложенный ему почетный пост, сославшись на то, что многочисленные обязанности не оставляют ему времени. Поблагодарив нас за оказанную честь, он — прошу заметить это, господа, — порекомендовал нашему вниманию кандидата, только что названного господином мэром; по словам доктора Бьяншона, наш друг господин Тюилье вполне достоин занять пост в городском муниципалитете, принимая во внимание его прошлую деятельность!..

– Мама, ты слышала? – Леонид подошел к Оле. – Ради тебя доктор останется на ночное дежурство, так что не капризничай.

– Ладно, – быстро согласилась она. – Но доктор за такое может нагоняй получить, разве нет?

И Фельон под одобрительные возгласы присутствующих уселся на место.

– Вы, Ольга Игоревна, у нас вип-пациент не только потому, что эту палату занимали, – улыбнулся он. – К вам особое отношение. Со стороны всего медперсонала, включая главврача.

Она дала себя увезти и положить под капельницу. На прощание поцеловала Леню, но вскользь. Оля напряженно о чем-то думала. Как и он! Ему не давали покоя мысли о бабушке. Они подстегивали Леню, и он вместо того, чтобы ехать в офис, направился в отель, где Галина остановилась. Вся жизнь пошла наперекосяк, когда в нее ворвались ближайшие родственники.

— Тюилье, ты можешь рассчитывать на своего старого друга, — заявил Кольвиль.

В эту минуту все приглашенные, невольно взглянув на Бригитту и на г-жу Тюилье, были глубоко растроганы их видом. По лицу смертельно бледной Бригитты медленно текли слезы, слезы бесконечной радости, а г-жа Тюилье, словно пораженная молнией, сидела неподвижно, пристально глядя куда-то вперед. Внезапно старая дева бросилась в кухню и крикнула Жозефине:

— Спустись в погреб, милая!.. Принеси вино, самое лучшее!

Глава 4

— Друзья мои, — заговорил Тюилье взволнованным голосом, — сегодня лучший день в моей жизни, он мне дороже даже того дня, когда я буду избран, если я только решусь принять это почетное предложение и согласиться на то, чтобы моя кандидатура была рекомендована вниманию наших сограждан... (Громкие возгласы: «Полноте, полноте!») ...ибо я положил немало сил за время тридцатилетней службы на пользу отечества, а вы сами понимаете, что человек порядочный должен хорошенько взвесить свои силы и возможности прежде, чем возложить себе на плечи обязанности члена городского муниципалитета...

Он пришел к ней после отбоя. Принес на подносе чай каркаде и миндальные безе. Из кармана вытащил три мандарина. Это уже стало традицией!

— Иного ответа я от вас не ожидал, господин Тюилье! — вскричал Фельон. — Простите, я впервые в жизни прервал говорящего, да к тому же человека, занимавшего в прошлом более высокое положение, чем я, однако бывают обстоятельства...

– Поспала? – спросил Левон, присев рядом.

— Соглашайтесь! Соглашайтесь! — завопила Зели. — Клянусь честью порядочной женщины, такие люди, как вы, должны управлять городом.

– Немного.

— Решайтесь, патрон! — подхватил Дюток. — И да здравствует будущий муниципальный советник... Недурно было бы по этому поводу выпить...

– Пей чай, пока горячий. Давление у тебя еще немного понижено. – Она взяла чашку и поднесла ко рту. – Я так за тебя испугался…

— Стало быть, решено? Вы — наш кандидат? — спросил Минар.

– Не нужно надо мной трястись. – Оля сделала глоток каркаде, затем второй. И констатировала: – Вкусно.

— Вы слишком высокого мнения обо мне, — пробормотал Тюилье.

– Выпросил у Розалии турецкий. Она каждый год в отпуск ездит в Белек и привозит оттуда чай.

— Помилуй! — воскликнул Кольвиль. — Человек, который тридцать лет просидел в канцелярии министерства финансов, — истинная находка для города!

– Там, насколько я помню, дорого. Медсестры так хорошо получают?

— Вы слишком скромны! — вмешался Минар-младший. — Ваши способности нам отлично известны, о вас до сих пор вспоминают в финансовом ведомстве...

– Она все же старшая.

— Помните, вы сами этого хотели! — изрек Тюилье.

– Коробка, что ты просил, лежит в шкафу. Возьми, посмотри.

— Король будет весьма доволен этим выбором, поверьте мне, — проговорил, напыжившись, Минар.

– Сначала обниму.

— Милостивые государи, соблаговолите разрешить молодому человеку, живущему в предместье Сен-Жак, — начал ла Перад, — высказать несколько замечаний, которые, быть может, покажутся вам достойными внимания.

Левон отобрал у нее чашку, аккуратно поставил ее на поднос, его отодвинул подальше от кровати и заключил Олю в объятия.

Высокое мнение, сложившееся у присутствующих об адвокате бедняков, заставило всех умолкнуть.

– От тебя необычно пахнет, – прошептал он.

– Моргом.

Левон отстранился, недоуменно посмотрел ей в лицо.

— Влияние господина мэра соседнего округа на обитателей нашего округа, где он оставил по себе столь приятные воспоминания; влияние господина Фельона, оракула, да, — с силой повторил Теодоз, заметив протестующий жест Фельона, — оракула своего батальона; не менее мощное влияние господина де Кольвиля, объясняющееся его открытым нравом и учтивостью; весьма значительное влияние господина письмоводителя канцелярии мирового судьи и, наконец, те усилия, какие я смогу приложить в сфере моей скромной деятельности, — все это залог успеха, но еще не самый успех!.. Если мы хотим достичь быстрой победы, то должны пообещать друг другу хранить полное молчание по поводу волнующего проявления чувств, имевшего здесь место сегодня... В противном случае, сами того не желая и даже не подозревая об этом, мы возбудим людскую зависть, разбудим низменные страсти, и они позднее воздвигнут на нашем пути препятствия, которые нелегко будет устранить. Политический смысл нынешнего общественного устройства, его главный отличительный признак, самое надежное условие его существования состоит в некоем разделении обязанностей, конечно, в определенных пределах, между властью и средними классами — истинной опорой современного общества, средоточием нравственности, возвышенных чувств и трудолюбия. Но, к чему скрывать, выборность большинства должностей породила игру тщеславия, я бы даже сказал, яростную жажду быть хоть чем-нибудь, она породила ее в таких социальных слоях, где чувства эти малоуместны. Одни считают это полезным, другие — вредным, я не берусь высказывать свое мнение в присутствии людей, перед чьим умом я преклоняюсь, я довольствуюсь тем, что напоминаю об этом, желая привлечь ваше внимание к той опасности, какая может угрожать нашему другу и нашему кандидату. Не прошло и недели после смерти достопочтенного члена муниципального совета, а наш округ уже бурлит от борьбы мелких честолюбцев между собой. Люди любой ценой хотят быть на виду. Самые выборы произойдут, должно быть, не раньше чем через месяц. Подумайте сами, сколько интриг будет затеяно за этот срок!.. Вот почему я умоляю вас не подвергать нашего друга Тюилье нападкам конкурентов. Нельзя, чтобы его честное имя стало добычей публичного обсуждения — этой гарпии наших дней, которая вместо ядовитой слюны исходит клеветою, завистью, злобными выходками, которая стремится унизить все великое, запятнать все достойное уважения, осквернить все святое... Поступим так, как поступали представители третьего сословия в палате: будем хранить молчание и голосовать!

– Неудачно шучу, – состроила покаянную гримаску Оля. – Антибактериальным мылом пришлось мыть и волосы. Я же без всего приехала сюда. Хорошо, мне дали халат.

– Значит, под ним ты голенькая?

— Он славно говорит, — прошептал Фельон сидевшему с ним рядом Дютоку.

Левон протиснул пальцы между пуговицами, погладил ее кожу. Но дальше наглеть не стал. Он все же заведующий отделением и не может позволить себя фривольное поведение на работе. А чтоб не поддаваться искушению, Левон разомкнул объятия, встал и проследовал к шкафу.

— Да, у него железная логика!..

– Как думаешь, преступления, совершенные против меня и отца, связаны? – спросила Оля. Она уже рассказала Левону обо всем, когда он заходил к ней после капельницы.

Сын Минара пожелтел, а потом позеленел от зависти.

– Их разделяют шестнадцать лет, – напомнил Левон.

— Все это правда и отлично сказано! — воскликнул Минар.

– Да, но…

— Принято единогласно, — заключил Кольвиль. — Господа, все мы — люди чести, достаточно того, что мы согласились во всем.

– Оленька, если б тот, кто на тебя покушался, желал тебе смерти, то легко добил бы тебя тут, в больнице. И никто бы не смог доказать, что ты умерла не своей смертью.

— Цель оправдывает средства, — с пафосом произнес Фельон.

– То, что произошло шестнадцать лет назад, тоже было связано с отцом.

– Ты вспомнила что-то новое?

В эту минуту на пороге показалась мадемуазель Тюилье в сопровождении двух служанок. На поясе у нее висел ключ от погреба, по знаку старой девы на стол были водружены три бутылки шампанского, три бутылки доброго старинного вина Эрмитаж и бутылка малаги; усевшись, Бригитта поставила перед собой маленькую бутылочку, которую она несла с благоговейным видом, столь необычным для этой феи Карабос[61]. Появление изысканных вин было плодом признательности, переполнявшей сердце старухи, в упоении она забыла и думать о разумной бережливости, неизменной спутнице ее гостеприимства, и выказывала невиданную щедрость, доставившую немалое удовольствие гостям. Вслед за вином был подан богатый десерт: тут были и лакомое блюдо из винных ягод, изюма, орехов и миндаля, и пирамиды апельсинов и яблок, и различные сорта сыра, и варенье, и засахаренные фрукты. Все эти яства появились из глубины шкафов, при других обстоятельствах они бы ни за что не покинули своих убежищ и не оказались бы на столе.

– Да, но воспоминание ускользает. Никак не могу его зафиксировать.

— Селеста, сейчас тебе принесут бутылку водки, которую мой отец приобрел в тысяча восемьсот втором году, приготовь апельсины и залей их водкой! — крикнула Бригитта невестке. — Господин Фельон, откупорьте шампанское, эта бутылка для вас троих. Господин Дюток, возьмите вино! Господин Кольвиль, вы у нас мастер вытаскивать пробки!..

– Доктор Эдельман поможет.

Две служанки подавали рюмки, бокалы для шампанского и бокалы для бордо, так как Жозефина принесла три бутылки этого вина.

– Гипнотерапевт, на которого Иван Дмитриевич молится?

— Вино кометы[62]! — вскричал Тюилье. — Господа, вы заставили мою сестру потерять голову.

– Он уже завтра выезжает из Питера. В понедельник мы ждем его в больнице.

— В такой вечер нужны пунш и пирожные, — заметила Бригитта. — Я послала к аптекарю за чаем. Господи! Если бы я только знала, что речь идет о выборах, — проговорила она, взглянув на невестку, — то велела бы приготовить индейку...

Левон взял с полки коробку. Она была из-под фена. На картинке устаревший аппарат, таким девочки в общаге пользовались, когда Левон учился. Но картон непотрепанный, на углах не замятый. С коробкой обращались бережно, это видно. И всегда заворачивали в полиэтилен.

Это признание было встречено взрывом смеха.

– Кем работал твой отец? – спросил Левон, начав перебирать листы.

— О, с нас хватит и гуся, — заявил, смеясь, Минар-младший.

– Он геолог. Как и мама. Вместе они ездили в экспедиции.

– Что искали?

— А вот и подкрепление! — воскликнула г-жа Тюилье, когда на стол подали засахаренные каштаны и безе.

– Полезные ископаемые, – неуверенно протянула Оля.

Лицо мадемуазель Тюилье пылало; она сияла от гордости: должно быть, ни одна сестра в мире не радовалась до такой степени успехам брата.

– Какие именно? В какой отрасли работали? Нефтегазовой? Золотопромышленной? Или они были гидрогеологами?

— Как это трогательно, особенно для тех, кто ее хорошо знает, — проговорила вполголоса г-жа Кольвиль, указывая на Бригитту.

– Я не знаю, – честно призналась она. – Камни привозили из экспедиций. Красивые, но они ничего не стоили. Я пыталась продать их, когда в семнадцать осталась без средств к существованию.

Бокалы были наполнены, гости переглядывались, видно было, что все ожидают тоста. И тогда ла Перад провозгласил:

– Руду искали, скорее всего.

— Господа, выпьем за истинно возвышенную душу!..

– Последнее место работы отца – горнодобывающая компания. Иностранная. В те годы им можно было этим заниматься, что папу возмущало. Он считал, что все недра российской земли должны принадлежать только нам.

Все с изумлением посмотрели на него.

– И все же он согласился работать на иностранцев?

— За мадемуазель Бригитту!..

– Они хорошо платили, а наши… – Она махнула рукой. – Они с матерью бросили любимую работу, потому что, как Союз развалился, все к чертям полетело. Родителям пришлось податься в торгаши. Но у мамы хоть как-то получалось, а у папы нет.

Гости вскочили с мест, стали чокаться, послышались крики; «Да здравствует мадемуазель Тюилье!»

– Как я понял из этого, – Левон потряс листками, – он наткнулся на какое-то богатое месторождение, но захотел это скрыть от работодателя. Ты говорила, он дезертировал с вахты?

В голосе адвоката было столько искреннего чувства, что оно вызвало всеобщий восторг.

– Как и многие. Якобы из-за тяжелых условий труда. Но мой отец – детдомовский. И в армии служил на Крайнем Севере. Какие условия могли его напугать?

— Господа, — начал Фельон, заглядывая в какую-то исписанную карандашом бумажку, — «За труд, за его блестящие плоды, воплощенные в особе нашего старого товарища, ставшего мэром одного из округов Парижа, за господина Минара и его супругу!»

– Он сбежал, чтобы сохранить разработку при себе.

Послышались одобрительные восклицания; затем поднялся Тюилье и воскликнул:

– Зачем?

— Господа, за короля и королевскую фамилию!.. Больше я ничего не прибавлю, мой тост говорит сам за себя.

– Догадайся.

– Уберегал ее от иностранцев?

— За избрание моего брата! — сказала мадемуазель Тюилье.

– Тогда бы твой отец просто передал ее государственной компании и получил премию и защиту. Но он скрывался долгие годы, потому что хотел сам заняться разработкой месторождения.

— Я вас сейчас рассмешу, — прошептал ла Перад на ухо Флавии.

– Почему же не занялся?

Он встал и звонко выкрикнул:

– Причин может быть несколько. Первая – сразу не мог, его бы нашли те, от кого он сбежал. Вторая – не было денег, это очень затратно, как ты, наверное, понимаешь. Третья – земля, где он обнаружил залежи, не продавалась и не сдавалась в аренду. Твой отец выжидал момент. И все это время скрывался, поэтому не связывался с тобой.

— За женщин! За прелестный пол, которому мы обязаны нашим блаженством, не говоря уже о том, что мы ему обязаны своими матерями, сестрами и супругами!..

– Связался! – вспомнила Оля.

Этот тост вызвал всеобщее оживление, и Кольвиль, который уже был навеселе, завопил:

В ее голове что-то щелкнуло, и как вспышка перед глазами возникла картинка: она обнимает отца, он плачет и гладит ее по лицу своей травмированной рукой. Он не такой, как в день их прощания на пороге коломенской квартиры, старше, полнее, загорелый. На лице синяки и ссадины. Он похож на себя мертвого. Вот почему Оле в морге показалось, что папа не изменился!

— Негодяй! Ты украл мою мысль!

– Ты встречалась с отцом до комы? – Левон подсел к ней, его лицо стало очень серьезным.

Затем поднялся мэр, и воцарилось глубокое молчание.

– Да. В какой-то незнакомой квартире. Там на стене висел гобелен с оленями. А на полу лежала тканая дорожка. Я была на каблуках и споткнулась об нее. На мне были лабутены! Те, что сейчас у Инги.

— Господа, за наши общественные учреждения! Ведь именно они составляют силу и величие династической Франции!

– То есть ты в больницу попала в них. Получается, вы виделись незадолго до нападения на тебя. – Левон взял ее за руку и осторожно спросил: – Не мог отец ударить тебя?

Бутылки опустошались с головокружительной быстротой, и соседи обменивались восторженными восклицаниями, вызванными неслыханным гостеприимством хозяйки и изысканностью вин.

– Нет, что ты! Он был так рад мне, плакал… – Она наткнулась взглядом на принесенные Левоном мандарины и вспомнила еще кое-что. – Папа совал мне их. Приговаривая: «Гостинчик для тебя». Он всегда так делал, когда мы встречались после разлуки. Мандарины – наша общая любовь.

Селеста Кольвиль робко попросила:

– Что он еще говорил? Передавал? Как вы договорились о встрече?

— Мама, разрешите и мне предложить тост...

Она чувствовала зарождение в голове боли и боялась идти по следам тех воспоминаний дальше. Поэтому ответила:

Добрая девушка давно уже следила за растерянным лицом своей крестной матери, всеми забытой хозяйки дома, которая с выражением какой-то собачьей преданности переводила взгляд с физиономии своей грозной невестки на физиономию Тюилье, словно самозабвенно вопрошала их, как себя вести. Радость, освещавшая это лицо рабыни, привыкшей сознавать свое ничтожество, скрывать мысли, подавлять чувства, походила на сияние зимнего солнца, подернутого дымкой: она словно нехотя озаряла увядшие, расплывшиеся черты. Чепчик из газа, украшенный темными цветами, небрежная прическа, светло-коричневое платье, золотая цепочка на шее, мало что менявшая в этом скромном наряде, — все, вплоть до манеры держать себя, усиливало привязанность юной Селесты к этой женщине, обреченной на вечное молчание, понимавшей все, что творится вокруг, и страдавшей из-за этого, находя себе утешение лишь в общении с богом и с нею, Селестой, которая одна в целом свете знала ей истинную цену.

– Не знаю.

— Пусть она предложит свой тост, — тихо сказал ла Перад г-же Кольвиль.

– Ничего. – Он ободряюще обнял Олю. – Ты обязательно все вспомнишь, когда придет время.

— Говори, доченька! — крикнул Кольвиль. — Нам предстоит еще выпить бутылку славного выдержанного вина Эрмитаж!

– Зачем папа передал тебе разработку?

— За мою милую крестную! — проговорила девушка, почтительно поднимая свой бокал и протягивая его к г-же Тюилье.