И Джошуа рассказывает жене о том, что произошло в лесу, делится с нею своими опасениями по поводу того, что Блю все известно, говорит, что она пыталась с ним сделать, и Молли уже не холодно. Она поднимает руку, останавливая мужа, прижимает его к себе, тащит его через поле, помогает ему идти, подбадривает его.

Ей страшно.

Ее напугало не то, что случилось с ее мужем, не то, что Блю узнала правду, не то, что она сама видела вчера вечером в кабинете психотерапии, не ее спор с Джошуа сегодня утром, не состояние дома, не состояние ее бизнеса, не вода, которая продолжает прибывать; ей страшно от того, что она готовится сделать.

Молли мимолетно вспоминает Джего.

Она не поведет Джошуа в дом через входную дверь, рискуя увидеть эту женщину до того, как все детали случившегося полностью впитаются в сознание. В такую погоду идти до черного входа – это лишних десять минут, но лучше десять минут холода и сырости, чем одна секунда в присутствии Блю, неподготовленной.

Теперь Джошуа уже идет увереннее, подпитываемый энергией Молли. Они вдвоем бредут по затопленному полю. Молли готова поделиться с мужем всеми своими силами. Они справятся с этой напастью вместе, сделают то, что нужно сделать, чтобы остаться в живых.

Впереди маячит дом, бесплотно легкий, несмотря на дождь. Дом, который Молли когда-то так любила, который они так тщательно приводили в порядок, наполняя красивой мебелью и произведениями искусства, а затем одеждой и игрушками для маленькой девочки. Девочки, которая с рождения носила имя Джессика, но они назвали ее Элеонорой. Девочки, которую они сделали своим ребенком, хотела она сама того или нет, в доме, построенном для большой семьи.

И вот теперь этот дом смотрит на Молли – мрачный, угрюмый, не предлагая радушного гостеприимства, не предлагая надежды и утешения. Все обещания, когда-либо данные этим домом, были нарушены. Его глаза-окна черным блеском сверкают среди холодных бледных каменных стен.

Одно окно неудержимо притягивает взгляд Молли – как всегда. Это окно комнаты Сабины. Той комнаты, в которой, как показалось Блю, она кого-то видела, комнаты, дверь в которую не желает оставаться запертой, комнаты, которую Молли оставляет для тех гостей, кому, как ей кажется, потребуется особая материнская забота, потому что это особенная комната – Молли продолжает думать так даже сейчас. Особенная комната. До того, как в дом стали приезжать гости, много лет назад эта комната принадлежала Элеоноре.

В соседнем окне стоит Блю, наблюдая за тем, как Молли тащит своего мужа через раскисшее болото, не шевелясь, не произнося ни звука, не предлагая помощи. Лица ее Молли не видит; ей остается только гадать, с каким выражением Блю смотрит, как человек, которого, как ей казалось, она убила, бредет домой.

«Как ты посмела заявиться сюда и поставить все под угрозу! – думает Молли. – Как ты посмела поднять руку на моего мужа! Как ты посмела заявиться сюда и произнести вслух имя Джессики Пайк!»

И Молли больше не страшно. У нее вскипает кровь, дом совсем близко, решение принято. Она не позволит этой женщине снова угрожать ее мужу. Пусть только попробует – и увидит, на что способна Молли!

Семерка Мечей (перевернутая)[62]

– Она же промокла насквозь, господи, что с тобой? – Сабина стояла у двери, готовая спуститься вниз, выйти в непогоду и затащить этого человека в дом.

– Нельзя впускать их внутрь, – решительно произнесла Блю. От ее сомнений не осталось и следа. Теперь она понимала, что с домом все в порядке. Как и с лесом. Страх у нее вызывали люди, находившиеся здесь.

А поверить в страх она могла.

– Ты с ума сошла?!

«Может быть, и сошла, – подумала Блю, – однако теперь это уже не имеет значения».

На улице миссис Парк замерла, словно пантера, готовая наброситься на добычу. Она встретилась взглядом с Блю.

– Пожалуйста, запри дверь, немедленно! – Блю не стала дожидаться ответа Сабины. Отпихнув ее в сторону, она выбежала мимо Милтона в коридор, спустилась по лестнице, шлепая по воде, прошла к входной двери и заперла ее на засов.

Супругам Парк потребуются считаные минуты на то, чтобы добраться сюда. Ей нужно было соображать быстро.

– Ты не можешь не пускать хозяев в их собственный дом, да еще и в такое наводнение! Черт побери, что происходит? – Сабина остановилась на последней сухой ступеньке, ошеломленная, но колеблющаяся. Луч фонарика высветил у нее на лице страх, и Блю подумала: «Отлично, бойся этого человека, бойся их обоих, страх поможет тебе держаться от них подальше!»

Но затем до нее дошло, что Сабина боится ее.

– Они войдут к себе через отдельную дверь, – сказала Блю. Она вспомнила планировку дома, и грудь ей сдавила паника. – Нам нужно забаррикадировать дверь на кухню, чтобы они не смогли до нас добраться!

– Нет, какого черта? – Спрыгнув в воду, Сабина направилась к двери, чтобы отпереть засов, отпихнула плечом Блю, когда та попыталась ее остановить, и исходящий от нее аромат ванили затерялся в запахе наводнения, грязи, перегноя и прелой листвы.

– Остановись – он опасен! – В голосе Блю прозвучало безумие, и Сабина посмотрела на нее с презрением.

– Он вышел на улицу, чтобы тебе помочь, – сказала она и распахнула дверь, преодолевая сопротивление воды, подняла руку, окликнула миссис Парк по имени.

Блю отпрянула назад. Она поднимется наверх, запрется у себя в комнате, выберется в окно и спустится на землю… и оставит Сабину и Милтона одних с семейством Парк? Нет, больше этого не повторится!

Снаружи донесся приглушенный крик, и Блю испугалась, что миссис Парк кричит Сабине, чтобы та вызвала полицию, однако Сабина крикнула в ответ: «Хорошо!» и навалилась на дверь плечом, закрывая ее.

– Она ведет его к двери в их личные покои, – подозрительно промолвила Сабина. – Это какая-то бессмыслица. Здесь было бы быстрее и проще. Зачем им оставаться под дождем? – Она посмотрела Блю в глаза. – Выкладывай, что происходит!

– Блю права. Он опасен, как и его жена, – крикнул сверху Милтон. – Нужно запереть дверь на кухню, чтобы они не прошли сюда с той стороны, после чего надо будет вызвать полицию. – Он стоял, опираясь на перила, его ходунки остались у Блю в комнате, шляпа была нахлобучена на голову. Вид у него был лихорадочный, возбужденный.

– Это же какой-то бред, Милтон! – воскликнула Сабина. – Неужели вы ее поддерживаете?

– Делай так, как говорит Блю! – решительно заявил Милтон.

– Я ничего не сделаю до тех пор, пока вы мне не объясните, что происходит! Джошуа тебя нашел, да? В лесу?

Сколько времени потребуется на то, чтобы в такое наводнение добраться до дальней двери? Пять минут, десять? Что рассказали друг другу супруги Парк? Вспомнил ли мистер Парк то, в чем его обвинила Блю, рассказал ли своей жене о случившемся? Известно ли миссис Парк про Джессику Пайк или же она просто защищает своего мужа от женщины, которая хочет ему навредить?

– Мы с ним поспорили, – сказала Блю. – Я заблудилась в лесу; я хотела уйти подальше от мистера Парка, но в конце концов вернулась сюда…

– Расскажи ей про Джессику! – сказал Милтон, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восторженное возбуждение.

– Кто такая Джессика? Почему вы из-за нее ссоритесь? Ради всего святого, просто объясните мне! Что, как тебе кажется, тебе известно про… о господи! – Рука, держащая фонарик, задрожала, луч света принялся плясать. – О нем ты ничего не знаешь, это все… это все твои штучки. Так? Ты что-то состряпала на основании его… его ауры или чего там еще, блин, он вышел из себя, и вы подрались? – Сабина попятилась от лестницы к коридору на кухню, словно это Блю сошла с ума, озверела, и ей лучше укрыться вместе с супругами Парк от этой обезумевшей психопатки, которая верит в пророчества ду́хов и силу магических кристаллов.

– Расскажи ей! – воскликнул Милтон.

Терять больше было нечего.

– Я полагаю, мистер Парк убил ребенка, – сказала Блю.

Сабина всплеснула руками; луч фонарика осветил залитый водой пол, спинку дивана, массивную дубовую балку потолка.

– Джошуа пытался тебе помочь, а ты обвиняешь его в том, что он убил ребенка? Ребенка? Господи, ты хоть понимаешь, что говоришь? И на основании каких доказательств?

– Расскажи ей! – снова воскликнул Милтон и спустился на одну ступеньку, вцепившись обеими руками в перила.

Вода продолжала прибывать.

Горячие слезы гнева обожгли Блю нос.

– Я видела девочку. Ее зовут Джессика. Я видела ее у тебя в комнате, а также в лесу и… Понимаю, это звучит как полный бред, но я ее видела. Она делала так, что моя еда портилась, кофе остывал, делала так, что в доме пахло…

– Ты увидела призрака, и он обвинил Джошуа Парка в убийстве? Призрак? Ты что, серьезно? Ты вообще слышишь, что говоришь? – нахмурившись, воскликнула Сабина, и Блю ощутила исходящее от нее обжигающее презрение.

– Черт побери, о чем ты говоришь, какие еще призраки? – спросил Милтон, спускаясь еще на две ступеньки. – Расскажи ей, что тебе удалось выяснить; вообще, начни с того, зачем ты сюда приехала. И расскажи, что ты из полиции…

– Я же вам уже говорила, я не имею никакого отношения к полиции, – перебила его Блю. – Мне известно только то, что здесь жила девочка и ее убили.

– Ты видела… призрака? – изумленно произнес Милтон. Не зная, что сказать и как это еще объяснить, Блю молча кивнула.

– Нет! – Милтон с силой ударил ребром ладони по перилам; казалось, у него вот-вот подогнутся колени. – Нет! У тебя должны быть какие-то доказательства, я полагал, что ты… я полагал, что ты расследуешь исчезновение Джессики. Я полагал, ты приехала сюда, чтобы выяснить, что с ней произошло!

– Что произошло с Джессикой? – спросила Сабина, и у Милтона потемнело лицо; он ссутулился, и голос его дрогнул.

– Ее брат умер от передозировки героина, – тихо произнес он, – и больше я Джесс не видел. Никто не поверил мне, когда я сказал, что она умерла, – мне сказали, что она просто сбежала, такое случается, искать ее бесполезно. – Посмотрев на Блю, Милтон слабо ударил кулаком по перилам. – Я думал, что мне наконец поверили! Столько лет я говорил полиции, что это была она, что эти чудовища… эти чудовища причастны к тому, что произошло с Джесс, однако никаких доказательств не было – не было ничего, кроме моего предчувствия. Эта женщина была медсестрой, она ухаживала за Маркусом. Она уволилась с работы на следующий день после его смерти, в тот же день уехала из города; я нутром чувствовал, что она имеет к этому какое-то отношение! Но полиция не верит в предчувствия; нельзя арестовать человека на основании одних только видений и призраков, необходимы доказательства, доказательства!

Двенадцать лет я искал Джессику, я перепробовал все и ничего не нашел, и я решил, что у тебя что-то есть. Я решил, что наконец кто-то что-то нашел. – Развернувшись, Милтон попытался самостоятельно подняться наверх, однако его одолела слабость, и он остался стоять на лестнице, сгорбленный, держащийся обеими руками за перила, словно этот был спасательный круг. – Я приезжаю сюда уже три года, с тех самых пор, как узнал, что главные здесь они, – я использовал любую возможность, чтобы обыскать дом, найти какие-либо свидетельства пребывания Джесс. Я обыскал пустые комнаты, кладовки – все, где можно было найти хоть какие-нибудь следы, все, кроме жилых покоев хозяев… Я не прекращал поиски, но время поджимает, я старый и немощный, и мне осталось недолго. Я решил, что тебе удалось найти то, что не смог найти я. Я решил, что ты знаешь свое дело, а ты… а ты…

– Ты только посмотри, что ты наделала, – покачала головой Сабина, и Блю отчаянно захотелось доказать ей свою правоту, отчаянно захотелось провести Сабину по дешевому фанерному полу в увешанную бархатом комнату и усадить ее за стол с руническими камнями и благовониями, разложить карты и подтвердить свою интуицию.

Ей отчаянно захотелось крепко пожать Милтону руку и сказать ему, что его усилия не были напрасными.

Но вместо этого она протянула руку, схватила Сабину за запястье, тело к телу, впитывая ее всю до последней унции. Блю даже не вздрогнула; в Сабине не было ни страха, ни возбуждения, ни гордости. Одна только Сабина. В ней ничего не было, однако этого оказалось достаточно.

– Убирайся к черту! – Высвободив руку, Сабина потерла запястье. На лице у нее отразилось отвращение. – Ты с ума сошла!

– Твой зять умер два года назад. Ты сказала, что сестра отказывается видеться с собой, но это неправда. На самом деле это ты отказываешься видеться с ней.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь! Ты смотришь на меня и строишь догадки, которые оказываются правильными, но нельзя просто предположить, что совершенно нормальный дружелюбный человек убил ребенка, и ждать, что все с этим согласятся. Ты не должна обманывать старика, убеждая его в том, будто знаешь то, что на самом деле не знаешь. Тебе нужна помощь, и куда более серьезная, чем тебе способны предложить здесь!

– И это не твои родители забронировали для тебя поездку сюда; это сделала твоя сестра. Она хочет тебе помочь, но ты не можешь с этим смириться.

– Ты взломала компьютер хозяев и узнала, кто за меня заплатил. Это какое-то безумие! Я заявлю в полицию, я…

– Ты была влюблена в мужа своей сестры. А она об этом не знает.

– Ты залезла в мой телефон или…

– Тебе невыносимы разговоры о сестре, ты не желаешь видеть ни ее, ни свою племянницу, ни родителей. Муж бросил бы твою сестру ради тебя, он говорил об этом, когда вы ехали в аэропорт в тот день, когда…

– Это просто твое обратное НЛП или что там еще…

– В «Фейсбуке» этого не было, ведь так? Как и в твоем телефоне и в базе данных миссис Парк.

Даже в полумраке от Блю не укрылось, как у Сабины зажглись глаза.

– Отойди от меня!

– Я права?

Сабина ничего не ответила, но в этом не было необходимости.

На протяжении многих лет Блю пыталась стать такой же, как все. Теперь она поняла, что этого никогда не произойдет.

– Неважно, откуда я все это знаю, но я это знаю, – сказала Блю. – Мистика, нейролингвистическое программирование, колдовство, искусственный интеллект – называй это как хочешь. Но ты должна согласиться, что раз я знаю все это про тебя, я могу также знать и про Джошуа Парка.

– Как тебе это удается? Это же не может быть так просто! Через прикосновение к моему запястью.

– Я сама не знаю. Я никогда этого не понимала, – сказала Блю, чувствуя, что это самая правдивая вещь из всего того, что она говорила. – Пожалуйста, ты мне поможешь? Мне нужно забаррикадировать эту дверь; мы должны отгородиться от них до приезда полиции.

– Это безумие, – пробормотала Сабина, но уже без былой горячности. – Ты утверждаешь, что Джошуа кого-то убил и нам нужно запереться в доме до тех пор, пока полиция его не арестует? Потому что у тебя такое предчувствие?

– Потому что я знаю. И Милтон знает.

Старик остановился на лестнице, слушая Блю. Он кивнул Сабине.

– Блю знала, что я солгал насчет своего настоящего имени, и она знала про Джесс еще до того, как я произнес хоть слово. – Его голос прозвучал обреченно.

– А Молли?

– У них в гостиной есть фотография Джесс вместе с миссис Парк, – сказала Блю, – но это не она убила девочку.

– Я не могу себе представить, что Молли знает об этом и продолжает жить со своим мужем, – сказала Сабина, подавленная, но смирившаяся.

– Если только она сама не замешана в этом.

– В Молли нет этого. К тому же разве ты ничего бы не почувствовала? Я имею в виду твой дар.

– На самом деле это нельзя считать точной наукой, – сказала Блю, и Сабина презрительно фыркнула. – И я как-нибудь справлюсь одна. – Эта мысль отозвалась болью в костях, но она сделает это, если возникнет такая необходимость, она не станет умолять Сабину о помощи. – Вы с Милтоном можете уйти к тебе в комнату и ни во что не вмешиваться. Если у меня спросят, я скажу, что вы тут ни при чем. Только дай слово, что будешь держаться подальше от мистера Парка. И от миссис Парк тоже, если сможешь.

– Да не заводись ты; я просто пошутила.

– Знаю, – сказала Блю. – Но я говорила искренне. Тебе не нужно в это вмешиваться.

Они умолкли; дождь легкой барабанной дробью аккомпанировал их мыслям. В мансардное окно была видна одна только непроглядная темнота; тучи сомкнулись сплошным пологом, сквозь который не проникал свет луны и звезд. Луч фонарика выхватил дождевые капли, сверкнувшие серебром.

– Или я поверю в то, что Джошуа сумасшедший, и помогу тебе, или решу, что это у тебя не все дома, и останусь с потенциальным детоубийцей, так? – Сабина шумно вздохнула. – Выбор невелик.

– Понимаю, – сказала Блю, – но у меня нет времени. Они уже добрались до своей половины дома и с минуты на минуту могут появиться здесь…

– Мы говорим о Молли Парк, – перебил их Милтон, по-прежнему стоящий на лестнице. – Прежде всего она вернет к жизни своего мужа – высушит его, переоденет, укутает в одеяла, приготовит ему какао, быть может, покормит его с ложечки. У нас достаточно времени, чтобы придумать план получше, чем запереться в этой части дома.

– Ты поможешь? – с надеждой спросила у Сабины Блю.

– Уж лучше помочь тебе и ошибиться, чем не помочь и впоследствии узнать, что Джошуа убил ту маленькую девочку.

Родился простой план: Милтон собирает свои скудные пожитки и ждет в комнате Блю. Блю и Сабина забирают с кухни продукты, затем запирают дверь, после чего присоединяются к Милтону наверху, баррикадируются в комнате и проводят так ночь. Как только рассветет, они все вместе покинут дом, по возможности помогая Милтону, но направятся не в лес, а к дороге, по которой будут идти до тех пор, пока не найдут помощь. Не нужно сталкиваться с супругами Парк; не нужно строить из себя сыщиков и пытаться выяснить, что произошло с Джессикой Пайк. Блю расскажет обо всем в полиции, и там уже разберутся, что к чему. А если супруги Парк обвинят Блю в нападении, пусть будет так.

Они были измучены, возбуждены, полны отчаяния. Возможно, у них ничего не получится – возможно, супруги Парк ворвутся к ним, нападут на них, – но это было уже хоть что-то.

Сабина согласилась оказать помощь с одним условием: как только они запрутся наверху, Блю и Милтон расскажут ей все. Те согласились.

– Хватай в раздевалке рюкзак, наполним его на кухне, – сказала Сабина, когда Милтон оказался в безопасности. Блю повиновалась, а также приготовила три пары резиновых сапог и дождевики.

Сабина просунула руки в лямки рюкзака, и они побрели по затопленному водой коридору. Окон здесь не было, и кромешная темнота казалась чем-то твердым. Женщины двигались, освещая дорогу тусклым фонариком Сабины; это могла быть пещера, шахта, затопленный тоннель – ничто не напоминало о том, каким «Болото надежды» было еще вчера. Подойдя к двери на кухню, Сабина остановилась и поднесла палец к губам.

Женщины прислушались, но не услышали ничего, кроме дождя и ветра на улице.

– Я возьму в кладовке продукты, – прошептала Сабина, прижимаясь губами к уху Блю, – а ты возьми воду в бутылках, которую держат для Милтона.

Блю молча кивнула. Осторожно повернув ручку, Сабина приоткрыла дверь и проскользнула на кухню.

Застыла на месте.

Блю следовала за ней по пятам, она уже была готова тоже пройти на кухню, однако Сабина держала дверь.

– Молли! – воскликнула Сабина. – А я как раз шла вас проведать!

Она закрыла дверь у Блю перед носом.

Десятка Жезлов[63]

– Вы одна? – спросила Молли, тем же самым безжизненным тоном, каким говорила наверху.

– Остальные спят, они смертельно устали, – сказала Сабина.

Выключив фонарик, Блю прижала ухо к щели между дверью и косяком и испытала облегчение, убедившись в том, что это Молли Парк, а не ее муж.

– Ничего удивительного, – сказала миссис Парк, затем добавила после паузы, показавшейся Блю слишком долгой: – Бедняжки! – Она не услышала в этом слове теплоты и мысленно представила себе тот взгляд, которым хозяйка дома смотрела на нее через окно.

– Блю была потрясена видом Джошуа, – сказала Сабина, очень убедительно изобразив небрежность. – Как он? С ним все в порядке? Я собиралась приготовить вам что-нибудь поесть…

– Посидите со мной, – сказала миссис Парк. – Я нам что-нибудь приготовлю.

– Но тут кругом вода…

– Мы в резиновых сапогах

– Право, не утруждайте себя, позвольте мне…

– Я настаиваю! – решительно произнесла миссис Парк, и Блю сказала себе, что холодным ее голос сделала погода; это была не подозрительность, а тревога за мужа. – Мы поедим вместе, после чего вы подниметесь к себе и спокойно заснете.

– А вы не собираетесь ложиться спать?

– Нет. Я наведу порядок в кабинете психотерапии, перенесу кое-какие коробки на чердак. Мне еще рано ложиться спать. – Что-то в ее голосе было не так, и Блю почувствовала, как сомнение начинает грызть ее уверенность. Дом Молли Парк затоплен, ее бизнес под угрозой, ее имуществу угрожает опасность, ее муж где-то долго пропадал, а затем объявился, промокший насквозь, замерзший, полуживой, и со всем этим ей приходится разбираться одной. Но ее в первую очередь заботит то, чтобы Сабина была накормлена и хорошо выспалась.

– Я вам помогу, – сказала Сабина. – Я смогу заняться мебелью, а вы разберетесь со своими вещами.

Блю мысленно представила себе захламленную, неопрятную гостиную супругов Парк, в которую она без спроса проникла сегодня, фотографии, на которых они вдвоем, и один снимок темноволосой девочки, похожей на Джессику Пайк. Блю вспомнила, какое материнское удовлетворение было на лице у миссис Парк на этой фотографии. У нее перед глазами пробежали десятки благодарственных отзывов гостей, нашедших утешение в «Болоте надежды».

– Нет, вы отправляйтесь спать; я одна справлюсь. Вот, смотрите, никаких изысков: чуть подогретый суп и последняя буханка хлеба, – сказала миссис Парк, и Блю услышала, как на стол поставили тарелку и блюдо и положили ложку, почувствовала, как на это откликнулся ее пустой желудок. Поблагодарив хозяйку, Сабина сказала, что возьмет хлеб с собой, чтобы съесть потом, если проголодается ночью. Блю поняла, что она берет его для них с Милтоном и прониклась к ней за это любовью.

– А вы сами есть не будете? – спросила Сабина.

Миссис Парк вздохнула.

– У меня нет аппетита, после всего этого… – И снова у нее в голосе прозвучало что-то не то. Сабина сказала, что сочувствует ей, опять предложила свою помощь, любую, и Блю поняла, что уверенность покидает Сабину еще быстрее, чем ее саму.

– Нет, ничего не надо, если только вы не можете высушить эту воду и спасти Джошуа от смерти.

– Он заболел?

– Он спит. Я не могу сказать, как он, просто не могу сказать. Он совсем… впрочем, неважно. Мы все выясним, когда он проснется.

«Он совсем… что?» – подумала Блю, но она сама догадалась. Не в себе, растерян, огорчен. Его мучит сознание собственной вины. Блю вспомнила спор супругов Парк, который случайно услышала сегодня утром. Быть может, миссис Парк ничего не знает.

– Он заблудился в лесу? – спросила Сабина.

– Когда я до него добралась, он потерял способность членораздельно говорить; его трясло, он был измучен, и я не поняла ни единого слова. Джошуа заснул еще до того, как его голова коснулась подушки. Слава богу, температуры у него нет. Быть может, это шок, быть может, физическое истощение. – Миссис Парк снова вздохнула. – Я не знаю.

– В лесу ваш муж встретил Блю? – спросила Сабина, и Блю подумала, какого черта она завела об этом речь. Разве они не договорились не строить из себя сыщиков?

«Она переметнулась на другую сторону, – подумала Блю. – Она думает, что я спятила».

– А Блю вам не говорила?

– Она сказала, что не видела Джошуа, но это странно, ведь так? Несомненно, Джошуа прекрасно знает эти места; он отсутствовал так долго, а затем наконец вернулся с той самой стороны, откуда пришла Блю. Мне это кажется очень странным.

– Всему свое время, – сказала миссис Парк. – А вам сейчас лучше всего ложиться спать. Мы все узнаем утром.

– Сначала я вам помогу.

– Вы будете только отдыхать. Как вам суп?

– Все было просто восхитительно, спасибо, – сказала Сабина, и Блю выпрямилась, услышав прозвучавшую у нее в голосе перемену – в нем явно не было места капризной теплоте. Она услышала, как Сабина жадно отхлебывает из своего стакана.

– Элеонора любила домашний суп, – продолжала миссис Парк, – однако самым ее любимым блюдом было что-то под названием «бигос». – И снова западня: проблеск чувств, словно все тепло в доме засосало в ее голос, чтобы его можно было слышать, но не ощущать в воздухе.

– Кто такая Элеонора? – спросила Сабина, и Блю подумала: «Ну почему, почему, почему ты спрашиваешь об этом?» Однако это имя было Сабине незнакомо; она слышала только, как Блю и Милтон говорили о Джессике Пайк.

По швам чужих влажных штанов на Блю разлился леденящий холод, разбегаясь муравьями по рукавам вязаного свитера. Это свитер мистера Парка. Поежившись, Блю стиснула зубы, чтобы не клацать ими.

– У нас была одна только Элеонора.

Рукоятка фонарика стала холодной.

Воздух у Блю в легких превратился в лед.

«Все дело в непогоде, – заверила она себя. – Всему виной плохая погода».

Луч фонарика выхватил облачко пара у нее изо рта.

– Элеонора была вам вроде как дочь? – спросила Сабина, а Блю мысленно воскликнула: «Нет, не копай глубже, оставь все как есть!»

В коридоре за спиной она увидела красные кроссовки, проглядывающие под слоем воды.

– Она была для нас всем, – сказала за закрытой дубовой дверью миссис Парк.

– До сих пор вы о ней не упоминали, – сказала Сабина. – Кто она такая?

Красные кроссовки приблизились; луч фонарика сперва выхватил худые ноги, затем безвольно опущенные руки. Потоки воды рассекли поверхность жидкими стрелами, быстро подбираясь к ногам Блю. Три, четыре, пять маленьких ручейков, каждый из которых нес в себе обвинение.

Дыхание Блю застыло в воздухе подобно запутавшемуся в силках облаку, словно данные ею обещания застряли в их складках, и девочка пришла за ними.

– Она означала для нас весь мир, – сказала миссис Парк.

Подняв взгляд, Блю посмотрела девочке в лицо, однако лицо это оказалось совсем не детским. Тонкая, как у мумии, кожа, обтянувшая скулы, бурые пересохшие губы, обнажившие желтые зубы, глубоко запавшие глаза, смотрящие в глаза Блю.

«Ты обещала мне помочь. Если ты мне не поможешь, я застряну здесь. Почему ты не хочешь мне помочь?»

– Я пыталась, – сказала Блю.

«Ты мне солгала!»

Пальцы-когти ручейков добрались до Блю, заползая ей под ступни, вонзая свои холодные ногти ей в пальцы ног. Обжигающие судороги взлетели по икрам обеих ног до самых бедер. Крепко сжимая в руке фонарик, Блю отшатнулась назад, опираясь на стену, и попыталась закричать, однако ей намертво стиснуло горло.

– Что произошло с Элеонорой? – спросила Сабина.

У Блю защемило сердце, раздираемое льдом, болью и пламенем, и она вспомнила, как Девлин схватился за грудь, вспомнила, как ее мать рухнула на его распростертое тело.

– Мы бы сделали для Элеоноры все, – сказала миссис Парк.

Фонарик вывалился у Блю из руки и с громким всплеском упал в воду.

– Что это было? – встрепенулась миссис Парк.

Умеренность[64]

Молли нисколько не удивляется, обнаружив на полу в коридоре распростертую, трясущуюся Блю. Девчонка бледная как полотно. Сабина спешит к ней, но ее продвижение замедляет вода. Молли добирается до Блю первой, спрашивает у нее, как она, и прослеживает за ее взглядом, устремленным вдоль освещенного слабым лучом фонарика коридора, стараясь определить, куда именно смотрит Блю.

Коридор пуст. Дверь в комнату Милтона плотно закрыта, как и двери в кабинеты психотерапии и художественного творчества. Там нет ничего, ничего, кроме резкого кислого запаха, обжигающего ноздри. Ничего, кроме холода в воздухе, от которого кожа у нее покрывается мурашками и волоски на затылке и руках встают дыбом.

Там ничего нет.

Ту же самую фразу она твердила как заклинание вчера ночью, когда увидела бледного словно привидение Милтона, роющегося в ящиках письменного стола в поисках бог весть чего. Ту же самую фразу не далее как сегодня утром она повторяла Джошуа, когда рассказала ему про то, что видела. Муж до смерти перепугался, а она его успокаивала. Там ничего не было, ни единой крупицы доказательств того, что они занимались чем-либо еще помимо обустройства пансионата.

И все-таки Джошуа пожелал избавиться от последней вещи, остававшейся у них. Той, которую Молли прижимала к груди по ночам, когда в доме царила тишина, а она не могла заснуть, оставаясь один на один со своим горем, со своим разочарованием, напоминая себе, что когда-то у нее было все. Джошуа попросил ее уничтожить фотографию Элеоноры.

Молли была готова скорее сжечь все до одной фотографии своих дорогих гостей, все фотографии, на которых они спали и отдыхали, доказывающие то, что она заботится о них именно так, как нужно. Она была готова скорее вырвать все до одной страницы из книги отзывов, удалить все записи в интернете. Но эту фотографию она ни за что не отдаст.

И еще Молли не рассказала Джошуа о том, что Блю ее видела. И ни за что не расскажет.

Мышечная память берет свое; на первое место выходят привычные действия. Молли видит, что Блю чем-то встревожена, и приглашает ее пройти на кухню. Ее голос предлагает сесть, отдохнуть, не давить на себя, в то время как ноги несут к плите, на которой все еще стоит кастрюля с остатками подогретого супа. Но мысли заняты другим. Пока тело двигается, а рот произносит слова, рассудок напоминает ей о том, что именно Блю стоит за всем этим. Молли достает маленький ковшик. Наливает в него молока и насыпает какао.

Кухня освещена толстыми белыми свечами. Молли чиркает спичкой и начинает зажигать те свечи, которые задул сквозняк, когда она открывала дверь. Она говорит, что Блю нужно лечь спать, и та соглашается. Но ей нужно попить, она сейчас что-нибудь выпьет и тотчас же отправится в кровать. Сабина говорит, слишком жизнерадостным для данных обстоятельств тоном, что это отличная мысль и она сама тоже последует ее примеру, потому что они обе устали и им нужно выспаться.

Молли понимает, что ей лгут. Неужели Сабина полагает, что она не заметила рюкзак и резиновые сапоги? Блю что-то сказала Сабине, и этого оказалось достаточно, чтобы та насторожилась; быть может, этого оказалось достаточно и для того, чтобы склонить на свою сторону старика.

У Молли в глотке застревает пузырь смеха. «Я видела тебя лежащую на кровати, совершенно беспомощную, – думает она. – Я стояла над тобой, пока ты спала; в тот момент я могла сделать с тобой все что угодно, но я тебя пожалела. Я заботилась о тебе. Пыталась тебя полюбить». Молли гадает, не простудилась ли она, не обусловил ли промозглый дождь то, что организм ее заболел, а мысли стали горячими. Не являются ли лихорадочно мечущиеся мысли и лихорадочно несущийся пульс свидетельствами болезни или безумия. Она гадает, не считают ли ее полной дурой.

Сабина говорит, что сейчас всем лучше лечь спать. С последствиями наводнения они кое-как разобрались, а завтра утром можно будет приняться за работу, и к тому времени Джошуа проснется и, хочется надеяться, сможет говорить.

Но Молли далеко не дура. Она перехватывает взгляд, который Сабина бросает на Блю, безмолвно говорящий о том, что муж Молли, с которым она прожила двадцать лет, временно выведен из строя, и почему-то это обстоятельство позволяет девицам чувствовать себя в безопасности. Ее не проведут многозначительные взгляды Сабины и ее пустая болтовня. Молли говорит, что Джошуа очень устал, когда искал Блю, но с ним все в порядке, просто он настолько устал, что не смог связать и двух слов. Главное, что он заснул, в тепле и безопасности, у себя в кровати. Она говорит, что ей стало значительно спокойнее, когда муж вернулся домой. И все это время рассудок ее пронзительно кричит, что во всем виновата Блю. Как только она смеет смотреть на нее, Молли, своими янтарно-бирюзовыми глазами так, будто она тут ни при чем?

Молли совершенно спокойна, несмотря на странную лихорадку, несмотря на разболевшуюся голову. Джошуа рассказал ей обо всем, что произошло в лесу. И Молли с этим разберется.

Ей хочется рассмеяться Блю в лицо. Хочется отвесить ей затрещину.

Но она не делает ни того ни другого.

Как там любит говорить Джошуа? Пользуйся случаем, потому что одному черту известно, когда подвернется следующий. Вот благодаря чему он добивался успеха во всех своих начинаниях, вот как им удалось купить этот замечательный дом, вот как они нашли свою милую дочь. Видишь возможность – пользуйся ею. Видишь, что акции упали в цене, – покупай их. Видишь заброшенный дом – ищи хозяина.

Или такая вот ситуация: ты возвращаешься на работу после четвертой неудачной попытки искусственного оплодотворения – и первый же твой пациент оказывается тощим юнцом, который не в состоянии позаботиться о себе самом, не говоря про младшую сестру, которой нужен не брат, а мать.

Поэтому ты вводишь ему передозировку метадона, чтобы положить конец его мучениям. И находишь его сестру, забираешь ее, до того как становится известно о смерти ее брата, до того как служба социальной защиты узнаёт о ее бедственном положении, до того как к ней домой приходит полиция, до того как заботу о сироте берут на себя соседи. Ты становишься ей матерью. И со временем девочка будет благодарна за это. Научится ответной любви.

– Садитесь, и я вам тоже приготовлю что-нибудь поесть, – говорит Молли, и Блю очень хорошо скрывает потрясение. Она отвечает, что не хочет быть в тягость, что повсюду кругом вода, а Молли, наверное, хочется вернуться к своему супругу. Молли отвечает, что ей это совсем не в тягость, что Джошуа крепко спит, а она уже накормила Сабину и ей хотелось бы накормить и Блю. – Поешьте со мной супа, – говорит Молли. – Выпейте горячее какао, оно поможет вам заснуть. – Она добавляет, с мастерски отрепетированными слезами в глазах, голосом, звучащим так, будто она действительно заботится о своих гостях и не знает, как обошлась с ее мужем Блю, что ей одиноко и она будет рада обществу.

Желтоватые отсветы пламени свечей дрожат на стенах, на окнах и на лицах молодых женщин. Дождь немного утих, зато ветер усилился. Джошуа в безопасности, и Молли совершенно спокойна, непогода ей не страшна. Вода может что-то обнажить, может что-то скрыть, и она может позволить выиграть время. Потоп – это возможность.

– Садитесь и ешьте, – говорит Молли, – а потом можно будет спать, сколько заблагорассудится.

Семерка Кубков[65]

В тусклом желтоватом свете вытянулись тени; тень от дверной ручки добралась до пола, силуэты стульев удлинились и стали тонкими, пальцы Сабины, лежащие на столе, превратились в паучьи ноги. Суп выглядел теплым и сытным, однако у Блю не было желания есть. Она снова увидела желтые зубы и пересохшие губы девочки, почувствовала исходящий от нее зловонный смрад. Ей вспомнился шатер таксидермиста на ярмарке, куда она ходила в детстве: мертвые хорьки с выпученными черными глазами, рептилии с матовыми боками…

– Выпейте какао и ложитесь спать. – Миссис Парк налила коричневую жидкость Сабине в кружку. У Блю в голове прозвучало предостережение Милтона. Перехватив взгляд Сабины, она едва заметно покачала головой.

– При свете дня работать будет лучше, – продолжала миссис Парк. – Все эти фонарики и свечи плохо влияют на ваше зрение.

– И на ваше тоже, – заметила Сабина.

– Я вижу достаточно хорошо. Пейте!

– У меня желудок полон вашим замечательным супом, я не смогу выпить ни глотка. – Сабина произнесла это очаровательным тоном, однако язык у нее заплетался. Она похлопала себя по плоскому животу, но движение получилось неуклюжим. – Пойду поскорее лягу. Я буквально засыпаю здесь.

Блю почувствовала, что Сабина пришла к тому же выводу, что и она сама: к черту припасы, нужно просто подняться наверх, запереть двери, дождаться утра и убраться отсюда ко всем чертям. Даже если всю ночь напролет ее будет терзать Джессика Пайк, даже если она не сможет заснуть и будет обессилена от голода, одной мысли о том, чтобы покинуть «Болото надежды», оказалось достаточно для того, чтобы она встала из-за стола, словно получив электрический разряд, и попрощалась с хозяйкой.

– К утру все наладится, – сказала миссис Парк. – Нет, Блю, вы остаетесь здесь и доедаете суп. А я провожу Сабину.

Сабина мастерски скрыла панику, а Блю очень постаралась, постаралась изо всех сил показать, что она совершенно спокойна, что ничуть не испугалась перемены позиции союзницы и того, как миссис Парк схватила Сабину за руку.

– Все в порядке, просто я очень устала, – сказала Блю. – Я тоже поднимаюсь к себе.

– Нет-нет, ни в коем случае! – решительно произнесла миссис Парк. – Я настаиваю! Я не позволю вам лечь спать на голодный желудок. Доедайте суп!

Сабина посмотрела на зеленую полированную дверь: вход в личные покои супругов Парк, в гостиную с фотографией Элеоноры – единственным доказательством ее существования, которое имелось у Блю.

– Ничего страшного, Молли уложит меня спать. А ты поешь.

Миссис Парк отпустила руку Сабины. Она не смотрела на дверь, на Блю, на нетронутый суп, на отвергнутое какао. Вместо этого она изучала лицо Сабины, изогнув губы в натянутой улыбке.

– Я снова суечусь как наседка, да? Как это глупо! Если бы Джошуа был здесь, он бы сказал, чтобы я перестала возиться с вами. – Миссис Парк говорила так, словно дом не был затоплен, словно урок художественного творчества прошел успешно и словно в любой момент она могла открыть дверь в кабинет психотерапии и как ни в чем не бывало приступить к занятиям. Она обращалась к молодым женщинам так, словно ее муж не лежал в соседней комнате обессиленный и больной, а Сабина и Блю были любимыми гостьями, которых она так ждала.

Отступив от Сабины, миссис Парк загородила собой дверь в личные покои.

– Вы обе отправляйтесь спать, – сказала она. – Я к вам скоро поднимусь. Но сначала мне нужно проведать своего мужа.

Освещая дорогу фонариком, Сабина и Блю вернулись по коридору в зал. На диване, который не удалось переместить, появилась мокрая линия. Отметка, оставленная наводнением. Им приходилось брести по глубокой воде.

– Нам нужно как можно быстрее убраться отсюда ко всем чертям, – прошептала Сабина.

– Ты мне веришь?

– Я верю в то, что Молли психически неуравновешенна. – Сабина споткнулась; Блю ее подхватила, помогла удержаться на ногах. – Я не пила это проклятое какао, так почему же мне так хреново?

Ковровая дорожка на лестнице впитала в себя потоп, и первые четыре ступеньки чавкали, как болото.

– Всему виной суп. Тебе нужно выпить побольше воды, чтобы промыть желудок.

– Да все не так уж и страшно, просто голова немного затуманилась, – сказала Сабина. – Как-нибудь справлюсь.

Они поднялись на второй этаж и услышали скрип до того, как увидели открывающуюся дверь. Вздрогнув, Сабина схватила Блю за руку.

– Господи!

– Это ветер. – Блю постаралась успокоить не столько Сабину, сколько себя саму.

– Какой еще ветер? – Сабина провела лучом фонарика по коридору к их комнатам. Дверь в ее комнату была открыта, но двигалась. Плавно качаясь из стороны в сторону. Отпрянув назад, она застыла на месте и провела свободной рукой по своим коротко остриженным волосам.

– Сюда! – Обернувшись, женщины увидели в противоположном конце коридора Милтона.

– Нам нужно забрать свои вещи, – сказала Блю.

– Это всего лишь вещи, – возразил старик.

Это всего лишь вещи, всего лишь одежда, обувь и нижнее белье. Примерно половина того имущества, что было у Блю.

– Можно будет забрать утром. – Сабина потерла глаза, нажала пальцами на виски; ее движения стали вялыми.

– Давайте попробуем немного поспать, – сказала Блю. – Завтрашний день обещает выдаться долгим.

– Сначала ты должна мне рассказать, черт возьми, что происходит, – сказала Сабина, когда они направились к Милтону и двери в его комнату, которую он распахнул своими ходунками. – Молли заметила, как я указала тебе на дверь в личные покои, она побоялась оставить тебя одну, поскольку ты могла заглянуть туда. Как ты думаешь, она беспокоилась за Джошуа или за фотографию?

– И за то и за другое, – сказала Блю.

Комната оказалась такой же чистой и белой, как и все остальные. Кровать была заправлена, на столике громоздились украшения, спасенные из гостиной, на полу стояла бутылка с водой. Заходя в комнату, Сабина споткнулась о порог. Блю подхватила ее, почувствовав в своих руках тяжесть безжизненного тела.

– Блю, я не… – начала было Сабина, и ее голос прозвучал воздушно-невесомым.

– Уложи ее в кровать! – сказал Милтон. – Готов поспорить, она выпила это чертово какао! Я же говорил не делать этого, говорил обеим!

– Это было в супе, – возразила Блю. – Господи, только представьте себе, что было бы, если бы Сабина еще и выпила какао!

Не обращая внимания на стиснувшую грудь панику, она успокоила союзницу, помогла ей добраться до кровати, отдернула одеяло и уложила ее. Блю почувствовала ее смятение, перетекающее в нее, непреодолимое желание заснуть, заснуть навеки, закрыть глаза и исчезнуть, иссиня-черное стремление никогда больше не просыпаться, если только она не сможет проснуться в объятиях любимого мужчины, однако тот умер на земле рядом с врезавшейся в дерево машиной Сабины.

У Блю в голове прокрутились десятки телевизионных передач: медицинские сериалы, документальные фильмы о работе скорой помощи, повторы старых выпусков «999»[66]. Как ей быть?

Сабина уронила голову на подушку, однако в глазах ее был страх. Блю усадила ее в кровати. Она попыталась заставить Сабину выпить воды из бутылки, чтобы промыть желудок, однако та засыпала прямо сидя.

– Что мне делать? – спросила Блю.

Сабина завалилась набок, и снова Блю усадила ее прямо, но союзница опять сползла в горизонтальное положение.

– Усади ее в положение для оказания первой помощи, – сказал Милтон и принялся объяснять, что нужно делать. Блю опустила Сабину на кровать, перекатила ее на бок, подперла ее подушками и уложила ей руки, ноги и голову. Под кардиганом виднелся какой-то комок, что-то мягкое, завернутое в оберточную бумагу: хлеб, который Сабина захватила для них с Милтоном. Блю почувствовала, как к горлу подступил комок.

Она не знала, то ли укрыть Сабину, чтобы ей было тепло, то ли не накрывать, и в конце концов она стащила с кушетки покрывало и укутала в него спящую.

Блю взяла ее телефон, проверяя, есть ли сигнал, собираясь вызвать скорую помощь, чтобы сюда прислали вертолет, который заберет Сабину в больницу, однако телефон Сабины был мертв, как и телефон Милтона.

В погребальном свете фонарика Сабина была похожа на завернутый в саван труп. Блю еле удержалась от желания снова сорвать с нее покрывало.

Зачем миссис Парк накачала снотворным Сабину, если причиной всех бед была Блю? Именно Блю пыталась убить Джошуа Парка, она держала его голову под водой, ошибочно приняв потерю сознания за смерть. Сабина же просто посторонний человек, наблюдающий за происходящим.

Свидетельница.

Неужели дело именно в этом? Неужели Молли Парк просто обеспечила то, что Сабина сегодня ночью больше ничего не увидит и не услышит?

* * *

– Ты сказала, что видела фотографию Джесс? – спросил Милтон. Он сидел в углу в обитом кремовой тканью кресле, изучая Блю своими блеклыми водянистыми глазами. Синяя фуражка была у него на голове. Единственное яркое пятно среди бежевых и коричневых оттенков его одежды. Он казался старым, очень старым.

– У них в гостиной, – кивнула Блю.

– Туда я так и не добрался. Я знал, что там что-то спрятано.

– Полиция ее найдет, – сказала Блю, понимая, что это не так.

Вздохнув, Милтон покачал головой.

– К этому времени миссис Парк ее уничтожит. – Голос его прозвучал уверенно. Сделав усилие, Милтон оторвался от кресла, и конечности его задрожали от возбуждения, а не усталости. – Оставайся с Сабиной.

– Милтон, вы никуда не пойдете!

– Я уже несколько лет пытался найти какие-нибудь доказательства, и вот наконец хоть что-то. Я не смогу уйти отсюда без фотографии.

– Она не стоит того, чтобы так рисковать, – сказала Блю.

– А кто ты такая, чтобы говорить мне, ради чего стоит рисковать, а ради чего нет? Ты, которая сбежала в этот чертов лес, которая вернулась сюда, тогда как могла бы вырваться отсюда? Ты ничего в этом не смыслишь, ты не знаешь про Джесс, Маркуса и Мари, и… – Милтон осекся. Ухватившись за туалетный столик, он принялся кашлять, прижимая правую руку к груди. Блю погладила ему спину, успокаивая его, стараясь утешить его так, как Девлин часто утешал ее саму. Милтон разом превратился в женщину, убившую своего престарелого отца, в жертву домашнего насилия, в мужчину, скорбящего по своему умершему сыну; он превратился во всех тех людей, которые прошли через жизнь Блю, испытывая такие чувства, каких она сама никогда не испытывала.

– Я это сделаю, – решительно заявил Милтон, когда кашель прекратился. Слезы увлажнили его щеки, собравшись в складках в уголках губ.

– Все в порядке, – сказала Блю. – Все в порядке.

Покачав головой, Милтон схватил ее за обе руки, и она почувствовала, что держит его, что, если она шелохнется, он упадет; она прочувствовала его всего, целиком, полностью.

– Это я виноват, – пробормотал Милтон. – Это я во всем виноват!

– Расскажите, как все было, – сказала Блю.

Десятые годы

Дверь у него за спиной осталась открытой, и Джеймс не хотел ее закрывать. Ему казалось, что это бы стало слишком официальным заявлением, хотя он сам не мог сказать, что это было бы за заявление. На полочке в прихожей с зарядкой для сотового телефона лежала записка, которую неделю назад оставила Мари: «Элоди Коул, служба опеки Бирмингема», и номер телефона. Джеймс видел, как его жена, прижимая правым плечом телефон к уху, записала данные той, кому они сообщат о Маркусе и Джесс. Рука у нее дрожала.

– Пока что мы не станем это делать, – сказала она Джеймсу, закончив разговор по телефону. Голос ее прозвучал сдавленно. Мари посмотрела на листок с именем и номером телефона, и у нее затряслись плечи. Джеймс крепко ее обнял.

– Пока что не надо, – подтвердил он. – Дадим Маркусу еще неделю, посмотрим, как он справляется.

– Если он еще раз оставит Джесс на ночь одну…

– Он знает, мы его уже предупреждали.

– Если он забудет покормить ее ужином или продаст продукты, которые мы ему дали…

– Тогда мы обратимся в опеку.

– Джесс не захочет отправляться в детский дом.

– Маленькие дети не понимают, что для них лучше.

– Может быть, Маркус больше не притронется к наркотикам. По-моему, на этот раз он настроен решительно.

– Да, будем на это надеяться, – согласился Джеймс.

Он снова мысленно прокрутил это перед глазами: он словно увидел со стороны, как обнимает жену, лелея надежду, отчасти являющуюся мечтой, отчасти – банальной пошлостью. Джеймс решил для себя попозже вернуться к этому моменту. Он растворится в своем воспоминании и останется в нем. Крепко обнимет Мари и не отпустит ее.

Сейчас Джеймс стоял в прихожей один, неподвижно. Он не стал зажигать свет, не закрыл за собой дверь. Одежда на нем была грязная и мятая, на подбородке белыми и бледно-серыми клочьями выросла щетина. Джеймс пришел домой, окутанный тем же самым оцепенением, которое испытал, когда умер его отец.