– Лора, как дела? Вы нашли? Я был прав? Это Строганова? – не дав ей открыть рот, напористо начал Гаврила Николаевич.
– Минуточку, больной, не частите. Сначала поведайте, как ваше драгоценное здоровье.
– Я почти здоров и готов присоединиться к вам сегодня же!
Пионерский задор Чернышевского ее порадовал.
– Прямо сегодня же не надо. Лечитесь и поправляйтесь. А вот в субботу к обеду привезите мне…
– Вы останетесь там до субботы? А я? Разве я не нужен?
– Вы очень нужны. Всем. Но не в этот раз. Портрет нам пока отдавать не собираются. Надо ждать. Фриц подрядился отреставрировать обгоревшую фреску. Может, после этого они станут сговорчивее.
– Ааааа, – протянул Гаврила с облегчением.
Поди, думал, что мы хотим присвоить себе его славу. Ребенок, честное слово.
– Гаврила Николаевич, вам отводится не менее важная роль. Я скажу вам, куда надо заехать, что забрать и привезти мне. Тайно.
Гаврила напрягся.
– Тайно? А что это?
– Килограмм марихуаны для подкупа главы сельского поселения.
– Да вы что? Правда?
Лора хмыкнула. До чего же милый этот Чернышевский.
– Не пугайтесь, Гаврила Николаевич. Это просто одежда. Хочу имидж сменить. Прикинуться казанской сиротой. Чтобы пожалели и отдали портрет. Сделаете?
Ради портрета Чернышевский был готов на все!
– Вот и отлично! До встречи!
Лора отложила телефон и, довольная собой, принялась за молоко.
Дальше. Герман говорил, что ей нужно будет смотаться в город и привезти материалы для работы. Значит, она ему нужна. Что ж, она готова потрудиться на подхвате, лишь бы как-то продвинуть дело с картиной. Где же, в конце концов, этот Фриц? Так она, пожалуй, все оладьи прикончит в одиночку!
Лора быстренько допила и взбежала по лестнице. Мансарда была пуста.
– Лора, вы еще не убежали?
Зоя Павловна поставила на пол ведро с картошкой и весело поздоровалась.
– А Герман Александрович еще до свету ушли. В храме шуруют. Наши мужики помогают леса сооружать. Вчера еще…
Договорить она не успела. Лора вылетела из дома и помчалась к церкви.
Герман в повязанной на голове бандане и синей спецовке действительно «шуровал» вовсю. Вокруг колонны уже были построены леса, натянуты какие-то веревки, пол застелен целлофаном, а на столе разложены инструменты и кисти.
Увидев Лору, он подошел и поцеловал ее. Как будто всегда так и делал.
– Ты чего меня не разбудил? – спросила она, с любопытством оглядываясь вокруг.
– Пока тебе тут делать нечего.
Так. Это уже интересно. А где еще ей делать нечего?
– А как насчет материалов? Что надо привезти?
– Мне уже все привезли. Утром. Прямо из Питера.
Похоже, он доволен, что обошелся без нее. Понятно. Лора уже хотела гордо повернуться и уйти, но Герман, словно почуяв надвигающуюся бурю, схватил за руку.
– Будешь у меня подмастерьем?
Она вздернула бровь.
– Кисточки подавать?
– Ну, или квасу, когда пить захочу.
Десять секунд Лора делала вид, что раздумывает над его предложением, а потом сказала:
– Да я на любую работу согласна.
А про себя добавила: «Лишь бы с тобой».
Вскоре работа закипела и кипела до самой пятницы. С утра до темноты. Герман работал профессионально, красиво и быстро. Недаром его считали лучшим в этом деле. Лора любовалась им и с готовностью выполняла даже самое пустячное поручение.
Вечером в пятницу разобрали леса. Отец Антоний, не покидавший храм все это время и помогавший всем, чем мог, позвал Батюшкова. Вместе они осмотрели результаты реставрации, пять раз обойдя вокруг столба, а затем кинулись жать Герману и Лоре руки.
– В самый раз успели, как только смогли! – радовался Павел Егорович, привычно почесывая бритую голову. – А отец Антоний все переживал, что службы в субботу не будет. Теперь, как говорится, веселым пирком да за свадебку! То есть я хотел сказать, добро пожаловать на праздник сегодня вечером. Концерт в шесть, а после – хоть всю ночь! То есть я хотел сказать, гулять и радоваться. А?
Он оглядел всех веселыми глазами.
– Будем, – коротко ответил Герман.
Чернышевский, которому было велено явиться к обеду, примчался в восемь утра с первой электричкой. Лора, взявшись помочь Зое Павловне начистить три ведра картошки для вечерней трапезы, была дома. Болтая и смеясь, они хозяйничали на кухне и стука в дверь не слышали. Чернышевский, не решаясь зайти, долго стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, пока не услышал позади неприятно-угрожающего рычания. Обернувшись, он увидел огромного черного пса, медленно двигающегося по направлению к нему. С детства боявшийся собак Гаврила Николаевич взвизгнул и, рванув дверь, с воплем ворвался в мирное жилище Зои Павловны.
Женщины выскочили из кухни. Ни жив ни мертв, Гаврила прислонился к стене и медленно съехал на пол.
– И кто это к нам? – спросила Зоя Павловна, сжимая в руке нож, которым чистила картошку.
– Это наш младший научный сотрудник, – выпятив губы трубочкой, с трудом выговорила Лора.
Отпоившись чаем и пришедши в себя, Гаврила Николаевич изъявил желание немедленно лицезреть шедевр. Крепко держа за руку, Лора провела его мимо пса и привела в храм.
Чернышевский оказался совсем не таким, каким Герман себе его представлял. Ему виделся щуплый субъект типа «я у мамочки единственный и любимый», а перед ним стоял двухметровый румяный детина. Никакой субтильностью тут и не пахло. Только глаза были наивными и доверчивыми.
Гаврила схватил Германа за руку и долго тряс ее, приговаривая:
– Как я рад, как я рад…
«Как я рад, как я рад, что поеду в Ленинград» – всплыло в памяти. Не без труда освободив свою конечность, Герман указал на картину.
– Любуйтесь.
Гаврила подошел и замер.
– Откуда он взялся? – шепотом поинтересовался Герман.
– Не смогла удержать. Все-таки это он нашел портрет. Слава его – работа наша. Все по-честному.
– Да я не против.
– Тогда побегу картошку чистить.
И убежала. Кроме картошки у нее было еще одно дело. Нужно было приготовиться к выступлению. Старательный Чернышевский привез все, что она просила.
Фламенко
Герман пробрался в зал, когда веселье в клубе шло уже вовсю. На первом ряду маячила голова вновь прибывшего здоровяка Чернышевского, и Герман туда не пошел. Он с комфортом устроился в конце зала и вытянул длинные ноги. Поглядывая на дверь, чтобы не пропустить Лору, которая после обеда куда-то подевалась и по телефону сказала лишь, что увидятся на месте, стал наслаждаться концертом сельской самодеятельности. В детстве ему часто приходилось видеть подобные перформансы, поэтому список концертных номеров он мог составить с точностью до девяносто девяти процентов. Сначала, как водится, выступали самые маленькие детишки со стихами и песнями про родной край, следом танцевали девочки постарше, потом выходил баянист – гордость районной музыкальной школы, после него ученицы старших классов показывали современный танец под последний самый модный хит, а завершал все это дело неизменный хор старушек в сарафанах и кокошниках.
Бабушки допевали уже третью песню, а Лора так и не появилась. Когда хор пенсионерок под аплодисменты сходил со сцены в зал, Герман начал потихоньку продвигаться к двери, над которой горела надпись «вых». Неожиданно прожекторы погасли, в полнейшей темноте громко защелкали кастаньеты, с потолка упал яркий луч и осветил маленькую фигурку в черном посредине сцены. Это была Лора.
Неожиданно волнующим перебором зазвучала гитара. Девушка слушала музыку, наклонив голову и не поднимая глаз. Ее волосы были убраны и украшены большим красным цветком. Лицо бледное и сосредоточенное, как будто отстраненное. Вдруг руки взлетели в каком-то невообразимом движении, каблучки застучали по дереву сцены, взметнулись пышные юбки с красным подбоем, словно раскрывая сердцевину диковинного цветка.
Никогда раньше Герман не видел, как танцуют фламенко, но с первых движений угадал. Лора танцевала так, словно была одна во всем зале. Она не смотрела на зрителей, не улыбалась им, не поднимала глаз, погруженная в какой-то страстный экстаз. Все яростней звенела гитара, все отчаянней стучали кастаньеты. Девушка на сцене танцевала, и зал, как зачарованный, следил, как маленькие ноги в туфельках с ремешками отбивают ритм, то наступая, то отбегая вглубь сцены, вводя зрителей в состояние транса.
Грянул последний аккорд, Лора вскинула руку и замерла, изогнув осиную талию. Свет погас, а когда прожекторы загорелись, на сцене никого не было.
Сельский клуб не видел ничего подобного. Публика зашлась аплодисментами. Хлопали так, что, стоя у выхода, Герман чувствовал, как трясется деревянный пол.
Он вышел на улицу, закурил и стал ждать. Царевна появилась, когда народ уже разошелся. Ее лицо сияло, глаза блестели, а в гладко зачесанных волосах горела красная роза. Она всучила ему кучу тряпья, в которой угадывался ее сценический костюм, и радостно объявила:
– Нам отдадут картину! Батюшков разрешил, и батюшка согласен!
Герман, улыбаясь, смотрел на ее счастливую мордашку и вдруг, не справившись с собой, схватил за воротник куртки, притянул и поцеловал. Куль в руках мешал, он кинул его на перила и изо всех сил прижал Лору к себе. Она подпрыгнула, обхватила его руками и ногами, ответила на поцелуй, потом быстро съехала вниз и отскочила. Он пытался удержать, но в эту секунду дверь клуба распахнулась, и на улицу вывалился довольный Батюшков.
– Долорес Саритовна, еще раз примите слова благодарности от ошалевшей от счастья публики! Считайте меня своим вечным поклонником! Вам, Герман Александрович, еще раз спасибо за работу, так сказать, на благо народа! Завтра с утра привезем картину, а сейчас не побрезгуйте – за праздничный стол! Так сказать, покурите с рабочими!
Именно сейчас Герман больше всего хотел как можно скорее попасть в свою мансарду, как-нибудь заманить туда Лору и остаться с ней наедине. На всю ночь. А лучше навсегда.
– Мы придем, только вещи забросим. Спасибо вам, Павел Егорович!
Лора снова сунула Герману пук одежды и почти побежала к дому Зои Павловны. Герман, едва успевая, шел за ней, спотыкаясь, хмурясь и пристально глядя на алый цветок, мелькающий перед ним. На крыльце она потопала и громко окликнула хозяйку. Никто не ответил.
– Уже на гулянку ушла. Пошли быстрее!
– Куда? – тупо спросил он, стараясь не смотреть на нее, чтобы не сорваться.
– На кудыкину гору, – весело ответила она и свернула не в свою светелку, а к его мансарде. Постучав каблучками по лесенке, она взлетела наверх, и когда он поднялся следом, бросилась на шею и прижалась.
– Я еле дождалась тебя. Не могу больше.
Хорошо, что он был не способен говорить, а то непременно бы сказал какую-нибудь глупость. Его мозг отключился моментально. Наверное, и ее тоже. Остались только безумные инстинкты, которыми человечество еще не научилось управлять. Какое-то время они еще стояли, срывая друг с друга одежду, потом упали на пол, не чувствуя ничего, кроме горячечного трения тел, рук и губ.
Очнувшись, оба попытались понять, сколько продолжалось их совместное помешательство, но ничего не вышло. Помутившиеся головы отказывались думать, а обессилившие тела – шевелиться.
– Наверное, из клуба все уже разошлись, – слабым голосом предположила Лора, лежа на нем, и, поерзав, устроилась поудобнее.
– Мммм, – глубокомысленно ответил Герман, гладя ее по спине и прижимая, чтобы она не свалилась.
В кромешной темноте невозможно было определить, где лежали их телефоны, на которых следовало посмотреть время.
– Пить ужасно хочется… – слабым голосом произнесла Лора.
– Я принесу, – подхватился Герман, – у меня на столе бутылка стоит.
– Уже не стоит. Когда я на тебя… напрыгнула, она опрокинулась. На полу, наверное, лужа…
– Тогда, может, попробуем подползти и слизать? Как Муми. Он сметану свою любимую разлил. Кляксы по всей мастерской – ужас! Так он целый день в это играл. Шагнет – слижет, шагнет – слижет. Причем двигался явно по системе. Сначала по часовой стрелке, потом против.
Она хохотала так, что все-таки свалилась с него и, упав на пол, продолжала смеяться.
– Я согласна! Давай, ты поползешь по часовой, а я против!
Герман потянул с кровати покрывало и укутал хохотунью. Она тут же прижалась к нему и крепко обняла.
– Ой, что это за бугры у тебя на спине?
Лора провела рукой, ничего не поняла, привстав, заглянула, наконец перелезла ему за спину и оттуда спросила шепотом:
– Это от пуль?
– Нет, осколки мины почирикали.
– Такие рубцы…
Она затихла, трогая пальцами бугристые шрамы.
– Я и не знала, что ты служил. А кем ты был?
– Сапером.
– Господи боже мой, ты на мине подорвался?
– Почти. Мишка Борунов, друган мой, подорвался, а меня осколками уже…
– Как же так случилось? По неопытности?
– По глупости. Это уже под конец службы было. Мы думали, что круче нас никого нет, что мы любую мину за версту носом почуем. В общем, в себя поверили. Ну и… поплатились.
Лора затихла у него за спиной. Герман поймал маленькую руку, перетянул всю ее обратно и поцеловал задумчивое личико.
– Завтра я разбужу тебя на рассвете. Хочу тебе кое-что показать.
– Хорошо.
И тут Лора спохватилась.
– А который час все-таки?
Она выползла из покрывала и стала шарить среди одежды.
– Ага… Нашла сотовый. Мама дорогая, уже первый час! Зоя Павловна давно вернулась, наверное. Что, если она ко мне в комнату заходила?
– Я ничего не слышал.
– Я тебя умоляю! Что мы вообще могли слышать?
Она собрала одежду в кучу и кинула на кровать.
– Как я теперь по лестнице пойду? Она же услышит.
– Дааа… Это серьезная проблема.
– Конечно. Я же ей сказала, что мы не пара.
– А мы не пара?
Лора перестала суетиться в поисках своего белья. Герман смотрел внимательно и серьезно.
– Скажи, Царевна.
Лора открыла рот, но ответить не успела. На крыльце что-то загрохотало, и они услышали голос Зои Павловны:
– Ах ты ж паскуда зловредная! Я ж тебе, Глафира Петровна, не велела на крыльцо ходить, а ты опять за свое! Чего сожрала, спрашиваю? А? Откуда ты цветы взяла?
– Кто такая Глафира Петровна? – шепотом спросила Лора, спускаясь босиком по лестнице.
– Это она козу свою так прозывает, – ответил Герман, осторожно открывая дверь ее комнаты. – А ты свой букет случайно не на крыльце оставила?
– Ах, блин, точно!
– Ну, попадет теперь Глафире Петровне. Спокойной ночи, Царевна.
Лора хихикнула и юркнула к себе. Герман прислушался. Разборки продолжались. Он бесшумно поднялся по лестнице к себе и закрыл дверь.
Утром ее опять разбудили на заре. На этот раз громоподобным стуком в окно. Похоже, это становилось доброй традицией. На этот раз Лора ругаться не стала, молча напялила одежду и выползла на крыльцо. Зизи. Теперь я уж точно Зизи.
Герман вынырнул откуда-то из кустов, с ходу подхватил ее и покружил.
– Вот это подарок – Неспящая Царевна!
Лора скорчила злобную мину.
– А… понял. Это Царевна-Несмеяна!
Как она ни старалась, выпячивание губ трубочкой не помогло, и Лора рассмеялась. Ну вот зачем он ее смешит прямо с «ранья»? Ведь она даже глаза разлепить как следует не может! Выглядит как житель китайской деревни! К тому же неумытый!
– Умоемся на лугу, – шепнул Герман ей на ухо, поцеловал заспанный глаз и потащил к калитке.
Он что, ее мысли слышит?
Следующие десять минут они куда-то бежали, поворачивали за заборы, перепрыгивали через лужи и наконец выбежали на поле.
– Смотри, Царевна. Это называется «росный луг». Я ведь обещал, что покажу.
Все пространство перед ними до самого горизонта было покрыто алмазами. На каждой былинке, веточке и цветке висело, лучась невыразимым блеском, по несколько бриллиантовых капель. Солнце, поднимаясь, подсвечивало их. Множество граней сверкало сказочной, невиданной, нереальной красотой и слепило глаза.
Лора наклонилась, собрала в руку «горсть алмазов» и слизнула. Вкусно как…
Герман провел рукой по поверхности. Бриллиантовые капельки посыпались на землю. Они умылись и напились.
– Пройдемся? По росе ходить полезно, – предложил Герман.
– Жалко такую красоту губить. Давай обойдем сбоку и полюбуемся.
Они медленно пошли по кромке луга. Герман сорвал большую ромашку и воткнул ей в волосы. Она засунула ему за ухо колокольчик. Настроение у обоих было благостным. Так бы идти и идти.
Они спустились с откоса, пошли вдоль реки и набрели на уютный, спрятанный между двух вывороченных огромных корневищ кусочек берега, покрытый чистым белым песком.
– Как в Майами, – растягиваясь на песке, сказал Герман.
Лора села рядом, он тут же притянул ее к себе и стал целовать. Она даже не поняла, как он оказался сверху. Ей не было холодно, наоборот, даже жарко, хотя одежды на ней не осталось почти… совсем… никакой. Она только видела зеленые, нет, черные, как омут, глаза и летела в каком-то огненном, а может, воздушном, потоке куда-то не то вниз, не то ввысь…
Неизвестно, сколько прошло времени, но он пришел в себя, когда Лора объявила, что, если он ее сейчас же не отпустит, ее спина будет покрыта синяками, потому что она лежит на какой-то коряге.
Герман приподнял ее и переложил на себя. Так привычнее. Лора потерлась щекой, повертела головой, поболтала ногами и неожиданно предложила искупаться. Герман приподнял голову. По сизой от утреннего холода реке бегали волны. Как мурашки по спине.
– Искупаться? Уверена?
Лора вскочила и бросилась к реке.
– Это… что же она вытворяет?
Он побежал за ней, хотел перехватить, но Лора уже барахталась на мелководье, плескаясь и разбрызгивая воду.
– С ума сошла? Простудишься!
Он поднял ее на руки и вынес на сушу.
– До чего же ты отчаянная!
Лора схватила одежду и стала напяливать на мокрое тело. Теперь она почувствовала, что на улице собачий холод. Герман натянул на нее джинсы, футболку, куртку и застегнул до самого горла. Шарфом обмотал влажные волосы, и она стала похожа на Марфушеньку-душеньку, сидящую под елкой в ожидании приданого. Он не сдержался и стиснул ее так сильно, что она охнула.
– А ты чего? Одевайся скорей!
Почему-то она не решалась смотреть на него голого. Прятала глаза. А он как ни в чем не бывало прошелся по берегу, стряхивая с себя капли, и заявил:
– Сначала обсохну немного.
Он повернулся, и она снова воровато отвела глаза, хотя, конечно, успела рассмотреть все, что нужно. Он словно не замечал ее смятения.
– Мы с дедом купались до ноября. На Крещенье в прорубь окунались. Лет с пяти. Так что я привычный.
Ну а я непривычная! Лора внезапно рассердилась и, отвернувшись, подняла с земли сумку, которую по дурацкой городской привычке всюду таскала с собой. Герман подошел и обнял ее.
– Ты чего, Царевна?
Она спрятала лицо у него под мышкой и пискнула оттуда:
– Хорошо тебе, ты такой красивый, что можешь голым по улицам ходить. А я вот…
– Толстая? – подсказал он.
– Да, я… толстая? Ты сказал, что я толстая? Я кажусь тебе толстой? Я?
Она раздула ноздри и вытаращила глаза. Герман не выдержал и расхохотался.
– Да не толстая ты, успокойся! Вы, женщины, это что-то! Самой тощей скажи, что толстая, поверит! Причем с ходу! Просто поразительно! Ты что, себя в зеркале не видела?
– Да, мы такие! Не понимаю, что тут смешного!
Герман вытер мокрые от слез глаза.
– Ты такая потешная, когда злишься! Просто не мог удержаться от провокации!
– Ах ты… поросенок немецкий!
И кинула в него камешек. Герман увернулся и стал карабкаться по откосу. Она полезла за ним, продолжая обзываться и кидаться тем, что попадалось под руку.
Хохоча и гоняясь друг за другом, они постепенно приближались к дому и вдруг услышали зычный голос Зои Павловны, выкликающий их на все село.
Оказалось, хозяйка их обыскалась. У нее, видишь ли, оладьи остывали! И пюре! И котлетки домашние! И сырники со сметаной!
И тут они, посмотрев друг на друга, вскрикнули разом:
– А где Чернышевский?
Оказалось, забытый ими Гаврила Николаевич вовсе не потерялся в пространстве. Сразу после концерта его подхватил человеческий поток и увлек в клуб. Там, в окружении местных нимф, Чернышевский так славно провел время, что обнаружил себя утром рядом с прекрасной селянкой у нее дома. Испугавшись, Гаврила пулей рванул к зданию администрации и упросил Батюшкова отправить его на станцию хоть на тракторе. Павел Егорович удивился, но машину дал.
– И куда торопился? – недоумевала Зоя Павловна. – Похмелился бы сперва.
Посмотрев на Германа, Лора пожала плечами.
– Я позвоню ему с дороги.
Когда они, задевая животами углы, вылезли из-за стола, стрелки часов приближались к одиннадцати.
Картину, завернутую в бесчисленные слои мешковины и обвязанную бечевкой толщиной с канат, отец Антоний и Батюшков принесли вместе. Герман положил драгоценный груз в багажник и стал прощаться.
Пока все обнимались и целовались, давали ценные указания по поводу картины и наказы по поводу здоровья, прошло еще не менее часа.
Наконец выехали. Поговорив с Чернышевским и убедившись, что он жив и здоров, Лора в изнеможении откинулась на сиденье.
– Рада, что уехали, но уезжать не хочу. Так бывает?
– Не знаю, но у меня те же ощущения. Хорошее место, хорошие люди.
– Щеглеватых три раза звонил. Торопит.
– Ты ему уже сказала, что это опять не Строганова?
– Нет, конечно! Пока я сама не буду уверена на сто процентов, ничего говорить не стану. Зачем расстраивать беднягу Чернышевского? А потом, если это подлинник, Голицына, да еще и Виже-Лебрен, Вовчик будет счастлив втройне! Ему-то все равно, кто на портрете. Главное – слава!
Неожиданно она взяла руку Германа, лежащую на рычаге переключения передач.
– Ужасно шершавая. И какая-то корявая. А еще мозоли.
– Дед Кирьян такие называет «куковяками».
– Точнее не скажешь. Настоящая куковяка!
И поцеловала мозолистую ладонь.
– Царевна, ты…
– Молчи. Не говори ничего, ладно?
Лора подержала его руку и положила на место. Слишком много всего хочется сказать. Поэтому самое лучшее – просто помолчать.
Всю дорогу за ними по пятам гнался дождь, но догнать не смог.
Не Строганова
На следующий день Герман пропал с радаров. Лора немного злилась, потому что сразу начала по нему ужасно скучать. Конечно, она прекрасно знала – он с головой ушел в работу над портретом и именно потому не выходит на связь, что хочет закончить быстрей. Все равно! Он должен был звонить хотя бы раз в день, узнавать, как у нее дела, говорить, что дико соскучился и мечтает только об одном, вернее только об одной! О своей Царевне! Вот как он должен был делать!
Но он этого не делал.
Зато на нее давил Щеглеватых. Все, что она знала и думала о картине, он вытянул довольно быстро, потом долго переспрашивал, уточнял и перепроверял. Оно и понятно. На этот раз промашки быть не должно: все-таки речь шла о работе высокой ценности. Чернышевский тоже пыхтел вовсю, хотя с некоторых пор был у начальника не «в прелести». Щеглеватых даже наорал на него, обвинив в профессиональной некомпетентности, что потрясло Гаврилу Николаевича не меньше, чем его ошибка. Вдоволь запугав младшего научного сотрудника, Вольдемар переключился на Лору и потребовал немедленно предоставить полное описание и атрибуцию портрета, хотя знал, что это невозможно.
А Герман молчал.
Сто раз Лора порывалась поехать в Гатчину, но каждый раз себя останавливала. Дергать Германа бесполезно. Ругаться с ним – тем более. Он все равно будет работать так и столько, как и сколько считает нужным. А насчет ссоры, так и ежу понятно, что все ее попытки затеять драку он пресечет на корню. Потому что в их стае он – вожак.
Вожак. Странно звучит «в предлагаемом контексте», как сказал бы папа. До некоторых пор она считала, что это слово может иметь отношение только к ней самой. Все считали ее своенравной и непокорной. Да она и сама была в этом уверена! И вот пожалуйста! Пришел, увидел, укротил! Нет, кажется, Македонский говорил «победил». Какая разница! В данном случае «укротил» и «победил» – синонимы. Выстроив синонимический ряд, Лора усмехнулась. Папа был бы доволен.
Герман позвонил под вечер и сказал ровно два слова:
– Царевна, приезжай.
Темнело уже по-осеннему рано. Лора обошла дворцовый парк и сразу увидела ярко освещенные окна мастерской на втором этаже. Германа видно не было, где-то лилась вода, а на мольберте перед ней стоял портрет.
Александра Голицына, прижимая к себе сына Петю, смотрела на нее, чуть наклонив голову, словно подтверждая – да, это я. Нежное, подрумяненное лицо спокойно, стан изящно изогнут, темно-зеленый тюрбан на голове и ярко-красное платье идут ей, и она это знает. Нежно обнимая своего кудрявого ангелочка, она смотрит на мир с тем достоинством, какое бывает только у молодых матерей.
– Хороша?
Герман стоял сзади и вытирал голову полотенцем. Лора молча подошла и прижалась.
– Прости, что не звонил.
– Неважно.
– Для меня важно. Но я так хотел тебя обрадовать, что не останавливался. Почти не спал.
Лора подняла голову и посмотрела в колдовские зеленые глаза. Сегодня они были очень светлыми, словно ярким днем. Или ей так казалось?
– Спасибо. Она прекрасна.
– Самая прекрасная здесь – ты.
Уже глубокой ночью, когда они наконец обрели способность членораздельно выражать свои мысли, Лора вдруг сказала:
– Я хочу тебя познакомить со своей подругой Тимофевной.
– Уже решила меня сбагрить?
– Она тебя не возьмет. Не ее размерчик. Ей семьдесят пять.
– Вы дружите?
– Еще как! Она необыкновенная! Уверена, что вы с ней понравитесь друг другу!
– Я всегда нравился старушкам.
– Не прибедняйся, думаю, не только старушкам. Признавайся.
Герман усмехнулся и, подтянув Царевну повыше, поцеловал.
– Давай не будем о глупостях. Спи. Завтра тебя ждут великие дела.
Лора устроилась у него под боком, закинула ногу ему на живот и в тот же миг заснула.
Утром она поехала представлять портрет Александры Голицыной пред светлые очи начальника.
Вольдемар и Гаврила смотрели на портрет из разных углов. Щеглеватых – близко, Чернышевский – издалека, боясь попасться начальнику на глаза.
– Правда, хороша? – время от времени восклицала Лора.
Чернышевский с готовностью кивал из своего угла. Вольдемар молчал. Наконец он уселся за свой стол и спросил:
– Так ты настаиваешь, что это не копия?
– Настаиваю. Да ты и сам все видишь. Авторство Виже-Лебрен неоспоримо. Все, до мельчайших деталей, говорит, что полотно писалось одновременно с уже известным нам портретом. Следовательно, это авторский повтор, а может, и наоборот – перед нами как раз первичная работа.
– А откуда ее немцы сперли, как ты думаешь? Куда возвращать будем? Или сразу в Эрмитаж?
– Я уверена, что судьбу картины должны решать ее хозяева.
– И кто же это?
– Жители села.
Когда все наконец убрались из кабинета, Вольдемар Михайлович долго сидел, глядя в окно, по которому бежали толстые струи воды, а потом сказал вслух:
– Не Строганова.
И повторил:
– Не Строганова.
Эльфа
Лора верила, что во вселенной все уравновешено – добро и зло, падения и взлеты, удачи и невезения. Неудача с одним портретом, зато потом – успех с другим. И так всегда.
В этот раз все тоже началось именно с невезения.
Два года назад из поездки в Испанию Лора привезла перстень с рубином. В роду Алонсо де Витория он считался фамильной драгоценностью и был подарен «бельдад Сарита», что по-испански означало «красавице Сарите», прадедушкой в честь обретения утраченной части семьи. Лора считала, что кольцо выглядит слишком пафосно, и носить стеснялась. Родители обижались, считая, что столь символичные подарки надо носить хотя бы из уважения к памяти предков. Лора как раз была уверена, что это надуманный предлог и уважать предков вполне можно просто в душе. Но кольцо стала надевать. Это было ужасно неудобно и хлопотно. Его приходилось постоянно снимать. Перед мытьем рук и посуды, на работе, когда надевала перчатки, во время готовки и возни на кухне – короче, целый день туда-сюда. Непривычная ко всяким таким штукам и никогда не носившая дорогих украшений, Лора боялась, что в один прекрасный день перстень потеряется.
И вот наконец это случилась.
Утром Лора вдруг обнаружила, что кольцо исчезло. Весь день она мучительно перебирала в голове ситуации и места, где могла его оставить, перерыла вещи, вывернула все карманы и сумки. На работе даже бумаги перетрясла, не говоря уже о ящиках и шкафах. Все напрасно.
В конце концов у нее разболелась голова, и чувство вины за свою безалаберность стало невыносимым. Вот доверь дурынде дорогую для членов семьи вещь, которую бережно хранили почти столетие!
Вечером Ольга Тимофеевна заметила ее угнетенное состояние и спросила, в чем дело. Лора нехотя созналась в своей безнадежной безответственности.
– Не может быть, чтобы потерялось, – уверенно заявила Тимофевна. – Ты просто разнервничалась и стала плохо соображать. Подождем до утра. В голове прояснится, и ты разом все вспомнишь! А в ванной смотрела?
Тимофевна жарила картошку с луком и пребывала в отличном настроении. Полчаса она утешала подругу, пока наконец горемыка немного не успокоилась.
– Ладно, Ваша светлость, и правда, пойду и лягу. Утро вечера мудренее.
– Золотые слова!
Тимофевна посолила картошку, накрыла крышкой и выключила газ.
– Дай головушке роздых, как мамка моя говорила. А насчет картошки не волнуйся. Я тебе половину оставлю.
Однако утро не принесло ничего нового. Лора приуныла. Что она скажет родителям?
Ольга Тимофеевна, желая помочь, переколошматила всю квартиру по второму разу. Безрезультатно. Наконец ее рысканье заметила Галя и была поражена, узнав, что Лора умудрилась потерять такую вещь. Как вообще можно разбрасываться драгоценностями? Сразу видно, что ничего, кроме дешевой бижутерии, Лора не нашивала.
Под уничижительным взглядом «правильной» соседки Лоре стало совсем худо.
Бесплодные попытки найти перстень и столь же бесплодные разговоры о нем продолжались неделю, пока наконец Лора не взмолилась, боясь окончательно потерять остатки разума.
– Прошу всех закрыть эту тему раз и навсегда! – громко объявила она на кухне.
Тимофевна жалостливо скривилась, Галя дернула плечом. Очень надо!
Лора погоревала еще немного и успокоилась. Делать нечего, буду жить не украшенная украшениями! Главное, маме не проболтаться.
На следующий день, это был понедельник, Лора освободилась неожиданно рано. Первый рабочий день недели всегда начинался со скрипом и заканчивался позже обычного. А тут вдруг такая «пруха», как любила выражаться дипломированный искусствовед. По дороге домой она зашла в магазин за манкой и пшенкой для Ольги Тимофеевны. Старушка вторую неделю «маялась животом» и ела только жиденькую кашку на воде. В квартире было тихо. Спит, должно быть, подумала Лора и тихонько пробралась на кухню.
– Лолка, ты, что ли?
– Я, кто же еще. Купила крупу, как вы просили. Сварить кашу?
– Лучше чайник поставь. Меня уже от этих каш с души воротит.
Лора обернулась и увидела, что болящая стоит на пороге кухни, держа в руках коробочку с эклерами.
– А не рано ли решили разговеться, голубушка? Вчера ведь еще страдали.