Станцию «Bernie» скрыла вспышка света. Она исчезла – видимо, что-то отключилось в наблюдательной оптике. Я успел увидеть узкий луч синего огня, прыгнувший от орбитального цветка к земле.
Зато удар по колонии был виден отлично. Над ней начал расти протуберанец серо-коричневого праха.
Скоро я понял, что он выглядит странно. Это был не просто взрыв. Увеличиваясь, столб праха не превращался в гриб, как бывает при сильной детонации, а закручивался вихрем. За несколько минут вихрь сделался так огромен, что стал казаться неподвижным.
Вдруг я увидел, как на астероиде что-то сине сверкнуло, и картинка с ним тоже погасла. Видимо, помеха была сильной.
– Что происходит? – спросил я. – Они добили до астероида?
Ломас остановил меня жестом – он получал информацию. Его лицо перекосилось.
– Луч вышел из кратера, – сказал он. – Двенадцать минут назад, в момент выстрела. Свет только что добрался до нас с вами. Выходит, луч со станции был скоммутирован на астероид мгновенно. Через тот же самый портал.
– Астероид разрушился?
– Нет. Астероид даже не задело. Пустой выхлоп. Энергию удара просто сбросили в космос.
– Как такое может быть? – спросил я. Ломас пожал плечами.
– Кукер пропустил наш удар сквозь свою водокачку, – сказал он. – Как будто открыл форточку, и вся сердобольская ярость унеслась в никуда сквозь кратер на астероиде.
– А что это за вихрь на месте колонии?
– Не знаю, – ответил Ломас. – Возможно, дополнительный защитный экран.
– Еще раз будут стрелять?
– Подождите, сейчас как раз выясняю…
Нет. Второго выстрела не будет.
– Почему этот столб праха не опадает?
– Не знаю, – сказал Ломас. – Дронов там больше не осталось. Во всяком случае, на связи с нами. Мы ослепли и оглохли.
Мы несколько минут молчали. Ломас неслышно совещался с кем-то через свой омнилинк.
– Отдохните до завтра, Маркус, – сказал он наконец. – Я подумаю, что нам остается. Вызову вас сам.
– Что еще мы можем сделать? Может быть, ковырнуть все-таки эту Рыбу?
– Бесполезно, – ответил Ломас. – Ее уже три раза сканировали. Ничего не помнит.
– А если вскрыть память принудительно?
– Во-первых, это бессмысленно. Во-вторых, корпорация на такое не пойдет.
– Даже перед концом света?
– Даже перед концом света. Охрана прав баночной личности – это краеугольный камень, на котором для нас держится все вообще. Есть, конечно, определенные обходные маневры с привлечением третьих сторон…
– Какие именно?
– Сейчас рано говорить.
– Скоро будет поздно. У нас остались буквально дни.
Ломас поднял на меня мрачный взгляд.
– Я в курсе, Маркус. Отдохните. Скоро вам понадобятся все силы. И даже больше.
* * *
Ломас не вызывал меня целых два дня, и все это время я спал. Мозг восстанавливается после разгонов и принудительных коммутаций плохо и медленно – если допустить, что восстанавливается вообще.
Рано утром на третий день я услышал зуммер вызова.
Ломас сидел в своем кресле спокойный и даже веселый. Перед ним на столе лежала та же книга – «Бабы и Другие Телки» ШарабанМухлюева.
– Доброе утро, адмирал.
– Доброе утро. Мы потеряли связь не только с дронами. Упала вся имплант-связь с колонией.
– Почему?
– Выглядит как вирусная атака на ПО. Все импланты за экраном поражены. Но мы же знаем методы Ахилла. Это его шутки.
– Подождите, – сказал я. – Если это вирусная атака, мы можем ее отразить? Своими средствами?
– Мы можем модифицировать ПО на импланте за пределами этого вихря. Такой имплант будет работать и внутри. Но физического доступа к ветроколонии у сердоболов больше нет. А проапгрейдить пораженные импланты дистанционно мы не в силах.
– Почему?
– Именно из-за этой вирусной атаки. Только не думайте, что Ахилл обучился программированию. Я вам уже разъяснял, как это работает.
Я кивнул.
– Еще какие-то зацепки у нас остались?
– Одна, – ответил Ломас. – Последняя. Он поднял книгу со стола.
– Вам интересно, почему у меня на столе столько времени лежит этот шедевр?
– Я решил, вы с культурой знакомитесь. Чтобы лучше понимать историю… Сердюков про эту книгу тоже говорил.
– Смотрите, – сказал Ломас, откидывая обложку. – У книги есть посвящение. «À ma chienne Andalouse». Моей андалузской собачке или что-то в этом роде. Книга называется «Бабы и Другие Телки», и в ней действительно упоминается уйма животных. Она отчасти и про сельское животноводство. Но ни одной собачки там нет. Как вы полагаете почему?
Какое-то неподходящее время для бесед о классике, подумал я. Но Ломаса не сразу поймешь.
– Не знаю, – сказал я. – Может быть, это личный момент.
– Вся эта книга посвящена личным моментам, – ответил Ломас. – Там много разного, на любой вкус. Нет только этой андалузской собачки.
– Вы что-то про нее знаете?
– Лишь предполагаю. Есть сведения, что в книге Шарабан-Мухлюева была еще одна глава, которую удалили при первой публикации. С тех пор она нигде не издавалась. Вообще нигде. Возможно, собачка связана с ней.
– А почему удалили эту главу?
– Русский мозг должен понимать такие вещи, Маркус. Сердоболы бережно относятся к своим культурным иконам, а Шарабан-Мухлюев – одна из главных. Видимо, в запрещенной главе было нечто, омрачавшее его светлый образ, и отрывок изъяли из циркуляции. Что там, по-вашему, могло быть?
– Не представляю.
– Есть сведения, что в этой главе Шарабан-Мухлюев рассказывает историю своего романа с одной карбоновой эссеисткой. Предположительно, с самой Варварой Цугундер.
– Неужели?
– Или с ее близкой подругой. В любом случае, Варвара там упоминается неоднократно, и это установленный факт. Мы можем узнать о ней много нового от современника. Возможно, перед уходом в банку Варвара сменила не только имя, но еще и идентичность с гендером, тогда это было в моде. Если так, сузится круг поиска. Могут быть какие-то намеки, способные вывести нас на след. Нужно немедленно ознакомиться с этим материалом.
– Где его можно найти?
– Машинописный текст находится в сердобольском спецхране. В Москве. Но получить туда доступ практически невозможно. За разрешением нужно обращаться к низшему сердобольскому начальству. Буквально к самому Курпатову.
– К министру ветрогенезиса? Но при чем тут книги?
– Ветрогенезис – главная идеологическая доктрина сердоболов. Министр ветрогенезиса курирует не только обратные ветряки, но и все национальные символы, сокровища мысли и так далее. Наследие Шарабан-Мухлюева тоже в его юрисдикции.
– Неужели это настолько для них важно?
– До такой степени, что эту главу невозможно найти на электронных носителях. Она существует на бумаге в одном экземпляре. К ней нет доступа даже у боевых нейросетей. Сердоболы справедливо полагают, что после контакта с одним-единственным имплантом запрещенный текст быстро сделается доступен всей планете. Вы же знаете, как это бывает.
– Да, знаю.
– К спецхрану имеют доступ только сердобольские бонзы – они знакомятся с подобными документами через своих зеркальных секретарей в режиме полной отсечки. Даже мы не можем залезть в такой канал. Мы организуем вам встречу с министром ветрогенезиса генералом Курпатовым. Вы должны получить разрешение лично у него.
– Какой у Курпатова таер?
– Пятый. Он из низшего круга.
– Он меня примет?
– Да. Мы уже связались с их руководством. Сердоболы понимают серьезность ситуации и готовы сотрудничать.
Ломас поглядел на часы.
– Курпатов будет ждать вас через три часа ровно. Отправляйтесь прямо сейчас.
– Зачем такой запас? – спросил я.
– В сердобольской симуляции другие порядки.
– Я должен отсидеть три часа у него в баночной приемной?
Ломас улыбнулся.
– Вы должны пройти очистительные испытания наравне с другими просителями. Только тогда вы будете допущены к генералу.
– Зачем это?
– У сердоболов, Маркус, куча разных законов, по которым начальство должно отчитываться перед народом. Но они постоянно придумывают, как сделать это необязательным. Например, есть уложение о том, что министр ветрогенезиса обязан принимать просителей по личным вопросам прямо в своей симуляции. На прием может записаться любой гражданин. Коммутационный шлем на голову и вперед.
– Зачем шлем?
– Через имплант они не соединяют – боятся наших хакеров. Вроде все просто, но они дополнили этот закон служебным разъяснением, по которому в целях сохранения культурной традиции проситель должен пройти ритуальные испытания перед встречей. В духе русских народных сказок. Проходит их, Маркус, примерно один из пяти тысяч. Так что посетители Курпатова не мучают.
– И мне тоже надо их проходить? Ломас кивнул.
– Они в курсе, что стоит на кону?
– В курсе, Маркус. Но статусные сердоболы следят друг за другом. Отступить от обычая означает дать слабину. Для них это смерти подобно.
– А если я эти испытания не пройду?
– Успокойтесь. Курпатов намекнул, что в вашем случае испытания будут чисто формальными и он придет вам на помощь.
– Подождите, – сказал я, – подождите. Если я отправлюсь в сердобольскую симуляцию, их нейросети получат доступ к моему мозгу?
– Частичный. Мы защитим вас от глубокого скана. Не теряйте времени, Маркус. Они уже открыли окно. Я буду следить за вашим фидом лично. В случае чего, помогу советом. Наши нейросетевики тоже подключатся… Все, я вас коммутирую.
Возражать было бессмысленно – я только порадовался, что успел как следует отоспаться перед новым стрессом.
Ломас, сидящий за столом, стал быстро куда-то удаляться, уменьшаясь на глазах. Пространство вокруг вспучилось, искривилось и разделилось на небо и землю.
Щелчок, волна тошноты, и я прибыл на место.
* * *
Я стоял на дороге. Вокруг простиралось хлебное поле. Вдали – там, куда уходила дорога – начинался лес.
Пшеница казалась тяжелой и перезревшей. Ее давно пора было скосить. Отчего-то мне пришло в голову, что так выглядели русские нивы после татарских набегов. Грустная мысль.
Небо было ясным, но каким-то тяжким. В его синеве присутствовала угроза. Стоять под ним было как под стрелой крана.
Симуляция нарядила меня в лапти, холщевые штаны и рубаху. За моими плечами болталась котомка с неизвестным грузом. Я снял ее с плеча, развязал узел – и увидел массу разноцветных тюбиков разной формы.
Я взял один из них. Он был сделан из прозрачного пластика и заполнен коричневой пастой. Зеленую этикетку покрывали китайские иероглифы. В самом низу была маленькая английская надпись:
FRESH STRAWBERRY SALT SCRUB
В других тюбиках был огуречный, ананасный скраб и так далее. Целая косметическая коллекция. Но зачем она мне?
На связь вышел Ломас.
– Я получаю предварительный фидбек по поводу происходящего. Не ведитесь, Маркус. В нативных сердобольских симуляциях полно багов, это один из них. Видимо, по техзаданию частью одежды просителя должна быть котомка со скарбом. Но проектировщики допустили опечатку.
– А почему не исправили?
– Наверно, решили, что так страшнее. Видите впереди камень на кромке леса? Идите к нему.
Я пошел к опушке. Дорога там разделялась натрое. Два ответвления уходили вправо и влево вдоль леса. Третье ныряло в чащу.
На распутье лежал черный камень. На нем сидел ободранный недружелюбный ворон. Перед камнем желтела куча человеческих костей, в которой зачем-то блестела пара золотых коронок.
– Читайте надпись, – сказал Ломас.
Действительно, я заметил высеченные на камне слова:
НАПРАВО ЗАШАГАЕШЬ – ЖИЗНЬ ПОТЕРЯЕШЬ
НАЛЕВО ПРОЙДЕШЬ – КОНЯ ПРОЕТËШЬ
ПРЯМО ПОЙДЕШЬ – ЖИВ БУДЕШЬ, ДА СЕБЯ ПОЗАБУДЕШЬ
Нижняя надпись была зачеркнута мелом, а под ней белели дописанные косым почерком слова:
ПРЯМО ПОЙДЕШЬ – СЧАСТЬЕ НАЙДЕШЬ!
– Ваши соображения?
– Налево, – ответил я. – Коня у меня все равно нет.
– Вот и видно, что вы не имели дело с сердобольскими нейросетями. У них довольно своеобразная логика. Если у вас нет коня, сеть может его из вас вычесть.
– И что получится?
– Хотите узнать?
– Нет.
– Тогда направо или прямо. В худшем случае вернетесь в начало, и будет следующая попытка.
– Если прямо, – сказал я, – получится похоже на мои профессиональные будни. Не хочется, чтобы моей памятью занимались сердоболы.
– Там вроде исправлено.
– Сердобольская версия счастья тоже не привлекает.
– Хотите направо?
– Не то чтобы хочу, но… Тут наверняка скрыта хитрость. Может быть, за встречу с Курпатовым следует отдать жизнь. Выбирать надо хитро.
– Давайте быстрее, – сказал Ломас. – Решайте.
Я пошел по правой дороге. Вероятно, думал я, имеется в виду символическая смерть. Я помнил что-то такое про сказочные испытания.
Местность не баловала разнообразием. Через каждую сотню метров из пшеницы торчало пугало, одетое в точности как я. Смотреть на них не хотелось: горизонтальные палки рук подразумевали невидимый крест. Впрочем, я не был уверен, что дизайнеры симуляции действительно имели это в виду – распятые в пустоте куклы могли служить просто маркерами дистанции.
Дорога медленно заворачивала вместе с кромкой леса. Пшеничное поле колосилось насколько хватало глаз – и у меня забрезжила догадка, что вдоль линии хлебов можно шагать всю жизнь.
Но вскоре я заметил тревожные знаки. Пшеница во многих местах была примята, сломана или вырвана с корнем. На дороге стали появляться кучи странного зеленого помета. А потом я увидел впереди сразу несколько трупов, одетых в точности как я – в грубую сермягу. Разноцветные тюбики скраба из котомок, рассыпанные вокруг, казались поздними летними цветами.
Бедняги выглядели так, словно их расплющило молотом. Или, вернее, бифштексной отбивалкой – заметны были вдавленные в плоть следы каких-то выступов.
Тела были в разной степени разложения, так что смерть поймала их поодиночке. Значит, опасным было само это ме…
Я не успел додумать. Между деревьями мелькнула темная тень. Я поднял голову – и увидел в воздухе огромную зеленую жабу с шипастым наростом на животе. Жаба взвилась над дорогой в тяжком прыжке и падала прямо на меня.
Я побежал, а потом был удар, хруст и короткая, но очень яркая боль.
Я пришел в себя в том же месте, где начинал путь – на дороге перед камнем.
– Вторая попытка, – сказал Ломас. – С нами уже работают сетевики, они помогут. Идите к камню.
Надпись на камне изменилась. Теперь она выглядела странно.
НАПРАВО ЗАШАГАЕШЬ – пропп #12
НАЛЕВО ПРОЙДЕШЬ – пропп #7R
ПРЯМО ПОЙДЕШЬ – пропп #!&
Первые два слова в каждом ряду были по-прежнему высечены в камне. То, что шло после тире, было напечатано на каких-то несолидных наклейках, прилепленных поверх надписи.
– Что это за пропп? – спросил я. – Может, prompt?
– Нет, – ответил Ломас. – Именно Пропп. Автор «Морфологии Волшебной Сказки». Мы приподняли симуляцию, глядим прямо на код… Так, ясно. Пойдете направо – надо опять сражаться со Зверем. Зверь будет другой, они ротируются. Но шансов на победу нет. Пойдете налево – придется переплыть кислотную реку. Она рассчитана так, чтобы полностью растворить коня. У вас самого в случае конной переправы пострадают только ноги, но после возврата на исходную позицию придется ехать на тележке. А если пойти туда без коня… мы с вами угадали, Маркус.
– А прямо? – спросил я.
– Решать волшебную загадку.
– Попробуем?
– Я тоже так думаю, – ответил Ломас. – Сеть поможет.
Я пошел вперед.
Дорога нырнула в лес, и кроны деревьев скрыли наконец давящую небесную синеву. Лес становился все темнее и гуще, а потом я услышал впереди хулиганский свист. Звук его не сулил ничего хорошего.
У дороги стоял высокий разлапистый дуб, и я понял, что уже добрался до места. Догадаться было несложно.
На древесной развилке метрах в трех над землей сидел восточного вида мужичок с узкой и длинной каштановой бородой. На нем был зеленый колпак с меховой оторочкой, похожий на полевую версию шапки Мономаха, зеленые сафьяновые сапожки, зеленый же кафтан с золотыми галунами – и бледносалатовые штаны. Этот наряд почти сливался с кроной, так что я вряд ли заметил бы его среди листвы, если бы не тревожащий душу посвист.
– Соловей-Разбойник, – неслышно прокомментировал Ломас. – Сеть подсказывает, наряд воссоздан по рисунку Билибина, дай вам бог здоровья, если знаете, кто это такой. Видимо, магическую загадку будет задавать именно Соловей.
– Петух-разбойник был бы актуальнее, – ответил я.
Я думал, что меня услышит только Ломас.
Но услышал и Соловей тоже.
– Вы совершенно правы, мой друг, – сказал он неожиданно интеллигентным тоном. – В том, что касается актуальности. Но вы не правы в том, что касается народности, державности и культурных констант.
– Простите, я не хотел.
Соловей поднял перед собой руки, как бы призывая отказаться от пустых вежливостей.
– Я с удовольствием поговорю с вами на эту тему, – сказал он, – и на любую другую. Но прежде мы должны закончить с формальной частью. Я вам не зря на камне написал – прямо пойдешь, счастье найдешь. Обычно этот маршрут не столь гостеприимен, но мы вам специально соломки постелили для ускорения. Чего вас вправо понесло?
– Я думал, какой-то подвох.
– Недоверие, – кивнул Соловей. – Взаимное недоверие и подозрительность, накопившиеся за годы противостояния. Я ничуть не удивлен, лишь опечален. Но давайте закончим с ритуалом. Раз уж вы вспомнили про петухов… Вот вам загадка, которую вы должны решить сразу. Я вам буквально подсказываю. При крылах, да не при делах. Что это такое?
В моем ухе пробудился Ломас.
– Так, – сказал он, – это из куриного фольклора, «Моление Марфы-Заточницы», если не ошибаюсь. Уже встречалось. Речь идет о петухе в невыгодном положении. Расшифровка может различаться в зависимости от контекста. Сеть предлагает вариант – «петух без хаты».
– Петух без хаты, – повторил я. Соловей покачал головой.
– Какой же петух без хаты? Таких не бывает. Это петух без крыши, Маркус. Что-то вы совсем корни утратили.
Так, он знает мое имя. И даже про мои русские корни. Не надо недооценивать сердобольскую контрразведку.
– Зачту пятьдесят процентов, – продолжал Соловей. – И попробуем еще раз. Загадка номер два. Контрольная. Петух снес яйцо, кому оно достанется?
Я задумался. Это, похоже, было что-то из серии про ножи точеные и поэзию позднего карбона. Я не настолько хорошо понимал тюремную субкультуру, чтобы ответить на загадку сходу, но мне на помощь пришел Ломас.
– Курпатов нам подыгрывает, – сказал он. – Это не тюремный фольклор, а самый обычный русский. Правильный ответ такой: «Никому, потому что петух не несет яиц».
Я повторил разгадку вслух.
– Несет, – захохотал Соловей. – Несет, и целых два. Если вы про Кукера, из-за которого мы сейчас общаемся.
– Рад, что вы не теряете чувства юмора в такое тревожное время, – ответил я.
– Хорошо, – сказал Соловей. – Будем считать, что тест вы прошли. Залезайте.
Сверху упала веревочная лестница, и я стал подниматься к Соловью.
Дуб был огромен и величав, но естественность в его облике принесли в жертву функциональности. За похожей на кресло развилкой, где Соловей сидел во время нашей беседы, оказалось прямоугольное дупло размером с хорошую дверь. Рядом была обросшая корой табличка:
МИНИСТР ВЕТРОГЕНЕЗИСА КУРПАТОВ А. Е.
ПРИЕМ ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ
Соловей скрылся внутри, и я шагнул следом.
Косыми расписными сводами приемная напоминала древнерусские палаты. Массивная мебель под парчовыми покрывалами занимала очень много места.
На дубовом столе стояли чаши, кувшины, кубки и ендовы – все темное, старое и мятое временем. Зато в парадном углу блестели золотые оклады икон, а сразу под ними стояли мраморный бюст генерала Шкуро в виде обрамленного виноградом Диониса и уменьшенная модель лагерной ветробашни. Эти два объекта несколько выбивались из общего стиля.
Курпатов указал на парчовую скамью у стола.
– Садитесь. Я слушаю.
Сев, я быстро изложил причину, по которой корпорации нужен доступ к запрещенной главе из Шарабан-Мухлюева.
– Это единственный способ хоть как-то прояснить загадку Варвары Цугундер. Нам нужен текст, и срочно.
– Не могу, – ответил Курпатов. – Даже и не просите.
– Но почему?
– Видите ли, Шарабан-Мухлюев – это очень важный для Добросуда автор. Что вы знаете о его творчестве?
Я остановил время, чтобы освежить память, и Курпатов послушно замер у стола. Этой технологии у сердоболов, похоже, еще не было.
– Многие исследователи уверены, – сказал я, вынырнув в реальность, – что современный корпус текстов и афоризмов Шарабан-Мухлюева – это огромный литературный подлог. Для его создания нейросети объединили и смикшировали труды сразу нескольких авторов среднего и позднего карбона, а самих этих авторов стерли. А потом придумали миф о сне в криофазе, чтобы получить живого… ну, условно живого классика с карбоновыми корнями.
– Вот! – сказал Курпатов. – С корнями!
Хоть одно правильно понимаете.
– Правда, что это компиляция? Хотя бы частично?
– Мы домыслы не комментируем.
– Но мне-то вы можете по секрету сказать.
– Нет, – ответил Курпатов, – не могу, мой милый. Дело в том, что наша официальная политика – не подтверждать, но и не опровергать подобную информацию о Шарабан-Мухлюеве. У него, можно сказать, шредингерический статус.
– Еще утверждают, – сказал я, – что все его новые эссе и комментарии пишет сеть.
– Тоже не комментируем.
В моей голове заговорил Ломас.
– Кстати, Маркус, вы должны понимать, что политика корпорации в отношении Шарабан-Мухлюева такая же. Тайна баночной личности. Даже мне не дают дополнительной информации, хотя он наш пассажир.
– Хорошо, – сказал я Курпатову. – Хорошо, генерал. Но почему мы не можем получить этот текст? Что в нем такого?
– Есть определенные соображения и обстоятельства, – загадочно ответил Курпатов.
– Вы сами читали эту главу? Знаете, о чем она?
– Да.
– Там есть достоверная информация о Варваре Цугундер?
– Возможно. Трудно сказать без дополнительного анализа.
– А почему его не сделали?
– К этой главе нет доступа даже у наших нейросетей.
– Почему вы не можете нам ее показать?
– Она тут же окажется в сети. Попадет в свободный доступ. А это не в наших интересах.
– Да что же там такое? – спросил я. – Какая-то жуткая зоологическая порнография? Или из нее следует, что Шарабан-Мухлюев был запрещенной у вас ориентации?
– Наоборот, это одна из самых пристойных глав в книге, – ответил Курпатов. – А по своей секс-ориентации Шарабан-Мухлюев, как и многие другие титаны той эпохи, был кинетосексуалом.
– Что это значит?
– Он стремился обладать всем, что шевелится или движется. Так проявлялось его огромное жизнелюбие. Мы к этому спокойно относимся. В данном случае дело в другом.
– В чем же?
– В этой главе писатель применяет старинную японскую литературную технику дзуйхицу, то есть «вслед за кистью». Пишет, не исправляя ничего – туда, куда бежит мысль.
Похоже, у Курпатова тоже стояла система HEV или что-то вроде. Все-таки пятый таер.
– То есть это что-то японское? – спросил я. Курпатов тонко улыбнулся.
– Я бы скорее сравнил с Уэльбеком. Тем более что и сам Шарабан-Мухлюев его в этой главе вспоминает.
Нет, подумал я, справку ты меня включить не заставишь.
– Кто это?
– Другой карбоновый автор, куда менее значительный. Но чем-то они близки. Такая же смесь политического цинизма, эротической откровенности и списка потребляемых продуктов. Только с потреблением у нас традиционно хуже. Французу проще – он может сочинить роман, просто перечисляя марки вин, обеденные меню и названия курортов. Европейский читатель все равно ничего другого не поймет. А вот русскому художнику из-за нашей скудости приходится сразу уходить в стратосферу духа. Не знаю даже, проклятие это или благословение.
Я вдумчиво кивнул.
– Конечно, Шарабан-Мухлюев достигает в этом отрывке несомненных художественных высот, – продолжал Курпатов. – Гений есть гений. Но одновременно он проявляет, как бы это сказать… Метафизическую слабость. Он колеблется. Противоречит сам себе. Жалуется. Чуть ли не хнычет. Для столпа духа такое недопустимо.
– Но почему? Это же просто писатель. Курпатов помрачнел и поглядел мне в глаза.
– Здесь между нами пропасть, – сказал он. – Вы не поймете.
– Чего не пойму?
– Да ничего. Ваше руководство, например, считает, что наши волшебные испытания в духе народных сказок устроены, чтобы отсеивать просителей. Сам слышал.
Не слишком ли глубоко они лезут в наши коммуникации, подумал я, но тут же вспомнил наклейки на придорожном камне. Мы ведь делаем в точности то же самое.
– Это не так, – продолжал Курпатов. – Главная цель подобного порядка – приобщение посетителей к родной культуре. Мы живем в эпоху, когда невероятно важными становятся корни.
– Какие?
– Культурные. Духовные. Назовите как хотите. То, из чего растет зеленая поросль национальной жизни. Вспомните Китай после культурной революции. Или Германию после второй мировой. Пустыня, развалины, распад. Но проходит пара лет, и начинают проклевываться ростки нового. А еще через несколько десятилетий из живых корней вырастает новая Германия, новый Китай… Про Америку не будем – там уникальный случай.
Я снова кивнул.
– А у нас корни сознательно выпалывали много лет, – продолжал Курпатов. – И засевали землю зубами дракона. Поэтому и растут сами знаете какие сорняки. Я вам скажу по секрету – я русский европеец. Просто надо понимать, что русская Европа, она вот такая. Сегодня нам дорог каждый сохранившийся росток. А когда ростки не могут пробить асфальт сами, приходится подсаживать их искусственно.
– Вы хотите сказать, что Шарабан-Мухлюев – это конструкт?
– В некотором смысле да. Он тщательно отредактирован и в творческом плане, и в биографическом.
– А он вообще был на самом деле?
– Баночник с таким именем на пятом таере есть.
– Мы можем с ним связаться?
– Сейчас это невозможно.
– Почему?
– Официальная позиция Департамента Культуры такая – Герман Азизович с юности был духовным последователем южинской эзотерической школы. Уйдя в банку, он много лет практиковал ее внутреннее учение и достиг к настоящему моменту высочайшей реализации – состояния так называемого куро-трупа. По оценке экспертов Депкульта это соответствует медитативному модусу «ни восприятия, ни не-восприятия», достигаемому адептами древних традиций. Поэтому трубку он больше не берет. Но сам позвонить иногда может.
Так. Еще одна грань официозной легенды. Конструкт на конструкте едет и конструктом погоняет.
– Но он сам писал свои книги? – спросил я. – Вот эту запрещенную главу?
– Мы выбираем не знать точно. В баночном измерении это легко осуществимая процедура. Я не знаю ничего наверняка, но как член руководства верю, что Шарабан-Мухлюев написал все свои опусы сам.
Мне вспомнилась вбойка KGBT+ c крайне неприличной интерпретацией слов «член руководства» («руководство» великий вбойщик интерпретировал как безоценочный вариант термина «рукоблудие»). Оба слова были, что называется, на месте – и создавали законченную социально-метафизическую фреску.
Курпатов поморщился, словно я поделился с ним этой мыслью, но продолжил:
– Такова добровольно осуществленная мною коррекция памяти. Чисто теоретически я допускаю версию, что современный Герман Азизович создан нейросетями на основе множества реальных прототипов и не сводим ни к одному из них. Но это не меняет ничего. Тогда реальны безымянные герои культуры, легшие в его основу.
– Шредингерический автор, – повторил я.
– Да. Так или иначе, именно он стал символом нашего культурного единства. Тем, что объединяет всех независимо от политической ориентации и баночного статуса. ШарабанМухлюев – наш самый драгоценный корешок. Из которого со временем вырастет новая…
– Поймите, – сказал я, – этого времени просто не будет. Если мы не найдем Варвару Цугундер, ничего никуда больше не прорастет. Не останется никого из нас. Будут жаркие джунгли и динозавры. И наш шредингерический писатель потеряет не только читателей, но и весь корпус сочинений.
– Почему?
– Литература возникает в сознании читателя. А динозавры не читают.
Курпатов выставил вперед свою острую бороду и засмеялся. Если бы я не знал, что передо мной выдающийся казнокрад и главный теневой криптомайнер планеты, я бы решил, что это веселый Иван Грозный из рекламы пролайф-презервативов «50/50» (другие в Добросуде запрещены).
– А вы меня не прессуйте. Спешить мы все равно не станем.
– Курпатов резину тянет, – сказал в моей голове Ломас. – Видимо, чего-то хочет. Или послаблений для своих трансакций, или просто взятку. Или, может быть, ему семьдесят вторая ветроколония много крипты генерирует – там же все крутят с утра до ночи. Выяснять некогда. Дайте я зайду с главного калибра. Подождите секундочку…
Я не знаю, что после этого сделал Ломас, с кем связался и о чем говорил, но прошла всего минута, и бюст Мощнопожатного под иконами ожил. У него открылись глаза. Они теперь выглядели как обычные человеческие. Мало того, в движение пришел и порозовевший рот Шкуро.
– Анатолий, – сказал Мощнопожатный, – надо разрешить.
Курпатов повернулся к бюсту и отдал честь.
– Как прикажет партия.
– Партия считает, – ответил Мощнопожатный, – что надо послать в архив нашего человека. Из жандармерии, со служебным имплантом. Чтобы заглушки были. Может, не сольемся тогда.
– А если сольемся?
– Сейчас, Анатолий, главное – чтобы планета не слилась, – усмехнулся Мощнопожатный. – Руководитель твоего ранга должен видеть приоритеты.
– Но предосторожности тоже нужны, – сказал Курпатов.
– Нужны, – согласился бюст. – Поэтому я и говорю – пошлем жандарма, а трансгуманисты пусть сажают своего следака ему на имплант.
– Кого пошлем?
– Разберешься, – сказал Мощнопожатный, глянул на меня, побелел глазами и замер.
Аудиенция кончилась. Дух, снизошедший на бюст, уже его покинул.
– Ну вот, – пропел Курпатов, – видите, как вам везет. Начальство руководит на местах. А сам бы я еще долго думал, вы меня пока не убедили. Но теперь вопрос решен. Дадим вам в сопровождающие капитана Сердюкова, вы с ним уже сработались.
Все знает, понял я.