Многие моменты жизни, о которых я раньше и не задумывался, сейчас показались мне очень важными. Сколько еще прогулок я смогу совершить с Капустой? Учитывая то время, которое мне осталось, сколько еще раз я смогу послушать свою любимую музыку? Насладиться чашечкой кофе или вкусной едой? Сказать «доброе утро», чихнуть или засмеяться?

Никогда прежде я не думал о жизни подобным образом. Мне не приходила такая мысль во время моего общения с матерью. Если бы я тогда понимал, что однажды все это закончится, то больше бы ценил время, проведенное с ней.

Но, прежде чем я осознал это, мамы не стало. Она умерла раньше, чем эти мысли посетили меня.

Совершил ли я что-то значительное за свои тридцать лет? Проводил ли я время с теми людьми, с которыми действительно хотел общаться? Сказал ли я нужные слова людям, которые много значили в моей жизни?

Было время, когда я мог позвонить матери, но тогда все мои мысли были заняты просмотром входящих звонков в телефоне. Я был озадачен текущими вопросами, возникавшими в каждый конкретный момент, и откладывал все серьезные разговоры на потом.

Я увяз в мелких проблемах и в итоге потерял время, которое мог бы потратить на более весомые дела. Но самое страшное в том, что я никогда даже не замечал, что теряю свое драгоценное время. Если бы только я мог остановиться на мгновение и оглядеться, отвлечься от всей этой круговерти. И тогда бы стало понятно, что на самом деле является первостепенным и какие из всех моих звонков по-настоящему значимы.

Я посмотрел на Капусту.

Пока я размышлял над этим, он свернулся на скамейке клубочком и уснул. Подоткнув под себя белые лапки, он напоминал круглую диванную подушку.

Я погладил его и почувствовал, как бешено колотится его крошечное сердечко. Казалось невероятным, что такая мощная жизненная сила течет в этом маленьком мирно спящем существе.

Когда-то я слышал, что в течение жизни сердце млекопитающего совершает примерно два миллиарда ударов. Средняя продолжительность жизни, к примеру, слона составляет около пятидесяти лет. У лошадей – двадцать лет, у кошек – десять, а у мышей – всего около двух лет.

Но какой бы ни была средняя продолжительность жизни, все их сердца совершают примерно два миллиарда ударов. Средняя продолжительность жизни человека – семьдесят лет. Я задумался, отсчитало ли мое сердце два миллиарда ударов?

Вся моя жизнь до этого момента воспринималась мной, как неопределенное завтра. Но как только я обнаружил, что моя жизнь имеет реальный предел, возникло ощущение, словно будущее с невообразимой скоростью и вправду надвигается на меня. Теперь я шел навстречу неотвратимой судьбе. По крайней мере, так я чувствовал.

Какая же во всем этом ирония. В первый раз за всю жизнь я внимательно и беспристрастно заглянул в свое будущее, но лишь после того, как мне сообщили, что я скоро умру.

Правая часть головы начала болеть, и мне стало трудно дышать.

Я не хотел умирать. Я хотел жить.

Завтра я в очередной раз сделаю так, что бесследно пропадет какая-то вещь из этого мира.

Или, другими словами, какая-то вещь должна будет вычеркнута из моего будущего, чтобы я мог прожить дольше.

Капуста все еще спал.

Парк начал пустеть, дети разошлись, а солнце катилось к западу. Капуста наконец проснулся. Потянулся, стараясь не упасть со скамейки, и громко зевнул, неторопливо отходя ото сна. А потом лениво уставился на меня.

– Я говорю, может, пойдем?

Капуста едва отошел ото сна, но при этом говорил заметно покровительственным тоном, не обращаясь ни к кому конкретно. Он спрыгнул со скамейки и неспешно побрел своей вальяжной походкой.

Капуста направился в сторону улицы, ведущей к станции через торговый квартал. Он остановился напротив лапшичной и громко мяукнул. Хозяин магазина вышел, неся в руке горсть обрезков скумбрии, оставшихся после приготовления бульона, который они подавали с лапшой. Съев свою добычу, Капуста вылизал щеки и двинулся дальше, пробормотав себе под нос «отлично». Глядя на подобное поведение, было сложно сказать, кто здесь хозяин, а кто – домашний питомец.

Складывалось впечатление, что Капуста стал местной знаменитостью в этом торговом районе. Куда бы он ни заходил, люди приветствовали его. Выглядело так, словно я стал компаньоном кота с речью аристократа. Хотя, с другой стороны, популярность Капусты имела свои преимущества: я мог купить овощи и рыбу, и все, что угодно, со скидкой. Кто бы подумал, что есть кошачья скидка.

– С этого дня я буду ходить за покупками только с тобой! – сообщил я Капусте, неся в каждой руке столько пакетов, сколько мог удержать.

– Да, это очень хорошо. И теперь ты сможешь приготовить мне блюдо, которое я действительно люблю.

– Я всегда так и делаю. Как насчет того кошачьего корма, Neko-Manma, который я обычно даю тебе?

Капуста шел чуть впереди меня, но при этих словах резко остановился.

– В чем дело?

Он выглядел недовольным.

– Что касается этого Neko-Manma… я уже давно собирался тебе кое-что сказать.

– Что? ОК, давай, говори.

– Я только хотел спросить, что это за корм, который вы называете Neko-Manma?

– А?

– Да это просто крошево из объедков со стола и других сомнительных ингредиентов, которые вы, люди, смешиваете, и этому крошеву даете симпатичное название.

Казалось, сейчас он взорвется от возмущения и сердито «завоет». Он подошел к ближайшему телефонному столбу и начал точить когти, вдавливая их в дерево.

Я и не подозревал, как сильно он ненавидит то, чем я его кормлю. И я задумался обо всех тех традициях, которые мы, люди, искусственно создали. Но в этот момент из-за холма показался наш дом.





Вернувшись домой, мы вместе поели рыбу на гриле (натуральный продукт) и продолжили нашу размеренную беседу.

– Итак, Капуста…

– Что такое?

– Ты и вправду забыл все о маме?

– Ничего не помню.

– Это очень печально.

– Почему?

Я не знал, как объяснить Капусте, почему это печально.

При этом я не мог винить Капусту в забывчивости. Но в то же время я хотел напомнить ему о времени, которое он провел с мамой… Все это происходило в действительности. Невозможно отрицать, что это было.

Я встал, подошел к шкафу и достал из него старую, покрытую пылью картонную коробку. Внутри нее лежал фотоальбом темно-красного цвета. Я захотел показать этот альбом Капусте.

Я переворачивал страницы и комментировал Капусте каждую фотографию.

Вот фото со старым креслом-качалкой, на котором мама любила сидеть, раскачиваясь туда-сюда, с Капустой на коленях. Это ты, Капуста. Вот где ты всегда сидел. А это моток ниток, который так нравился тебе. Ты мог играть с ним часами напролет. А вот старое потертое жестяное ведро, в котором ты любил спать, свернувшись. Помнишь, как ты выглядывал оттуда на маму? А вот старое зеленое полотенце. Это было мамино любимое полотенце, но потом оно досталось тебе. Было еще маленькое детское пианино, купленное мамой для тебя на Рождество. Какое фото! Здесь ты играешь на детском пианино. Ты был немного неуклюж с ним, но какое же это было исполнение! А потом, вот еще, рождественская елка. Мама каждый год украшала ее, и тебя это забавляло. Ты срывал все игрушки, как только мама вешала их. Так что ей всегда приходилось непросто.

Кошки – это действительно нечто. Они могут игнорировать тебя большую часть времени, но, похоже, всегда чуют, когда ты действительно нуждаешься в утешении.


О, а вот еще. Это ты выпрыгнул из-под рождественской елки. Какой кавардак! Ты и вправду был еще тем сорванцом, Капуста. Но мама на этих фото выглядит счастливой.

Мы закончили просматривать один альбом и перешли к следующему. Наш разговор с Капустой продолжался. Я рассказал ему о Латуке и о том дождливом дне, когда он попал к нам в дом и стал жить с нами. О том, как мама потеряла всякий интерес к жизни после смерти Латука. Она перестала выходить из дома и сидела без дела. А потом я напомнил Капусте о том дне, когда она нашла его, и обо всех последующих счастливых днях. Я также поведал ему о болезни мамы. Капуста сидел тихо и внимательно вслушивался в каждое мое слово.

Время от времени я теребил его, помнил ли он что-нибудь из этого, но он, кажется, забыл все. А потом неожиданно его глаза загорелись при виде одной фотографии.

Раннее утро в красивом месте на побережье. На снимке я, одетый в юкату, летнее кимоно. Рядом папа с мамой. Мы толкаем инвалидное кресло, в котором сидит мама, а у нее на коленях расположился Капуста с недовольным выражением морды. Мы с папой смеемся, хотя и выглядим слегка смущенно. Смеющиеся лица были для меня непривычными и задержали мой взгляд.

– Кто это? – спросил Капуста с интересом.

Здесь папа впервые появляется на фото.

– Это мой отец, – ответил я отрывисто. Я не хотел говорить о нем.

– А где было сделано это фото?

– Похоже, это снято на горячих источниках, куда мы ездили вместе.

На снимке стояла дата. Это было всего за неделю до маминого ухода.

– Маму госпитализировали, и она не могла уже передвигаться самостоятельно. А потом неожиданно она сказала, что хочет поехать на горячие источники.

– А почему?

– Ей, вероятно, хотелось, чтобы у нас остались приятные воспоминания. Она редко куда-то выезжала.

Капуста напряженно вглядывался в снимок.

– Ты что-то вспоминаешь?

– …Думаю, что да. Мне кажется, я начинаю что-то чувствовать.

Создалось впечатление, что у Капусты всплыл какой-то фрагмент воспоминаний. Я захотел проверить, смогу ли я извлечь из него чуть больше, а потому продолжил показывать ему фотографии и давать пояснения к ним.





Фото четырехлетней давности…

Мамино состояние стало безнадежным. Ее рвало каждый день, боли не отпускали. Она не могла спать.

Но однажды утром, проснувшись, она позвала меня к себе в комнату. Мама сказала, что хочет поехать на горячий источник, туда, где она могла бы увидеть океан.

Эта просьба удивила меня, и я выспрашивал снова и снова, уверена ли она в том, что хочет отправиться в поездку. Я не понимал, действительно ли она намерена предпринять это. Но мама настаивала на своем. До того момента у нее никогда не возникало каких-то особых просьб, поэтому я был в крайнем изумлении.

Я сумел убедить врача отпустить ее всего на один-два дня, а потом она раскрыла свой план.

– Я хочу, чтобы мы поехали всей семьей. Ты, твой отец и Капуста.

Вот что было главным для нее. Чтобы вся семья была вместе.

Несмотря на мамино состояние, я не обмолвился с отцом ни единым словом за все то время, что она болела. Мы даже ни разу не взглянули друг другу в глаза. За долгие годы наши отношения или их отсутствие закрепились в таком виде навсегда. Как только мы с ним определились, что прекращаем всякое общение, это стало чем-то привычным, что продолжалось столь долгое время. Так что можете себе представить, как я противился идее отправиться на горячий источник вместе с ним или даже обсудить с ним нашу поездку. Но я знал, что эта поездка станет последней для моей матери, и поэтому собрался с силами и решил проверить, смогу ли я убедить моего отца поехать.

«Какая глупая идея», – ответил отец, и это было его обычной реакцией практически на все. Но, несмотря на ту неприязнь, которую я испытывал к нему, и моральное опустошение, возникшее, когда я пытался контактировать с ним, я был настойчив и убедил его не отказывать маме в ее просьбе.

Эта поездка стала последней для моей матери. А еще это был первый раз, когда я отправился с ней вместе куда-то достаточно далеко. Так что я сделал все возможное, чтобы поездка получилась особенно приятной. Чтобы добраться до горячего источника на побережье, потребовалось три часа езды на поезде. Местный пляж, омываемый ласковыми лучами солнца, тянулся так далеко, насколько хватало глаз. Я забронировал приличный отель с красивым видом на побережье. Мама увидела этот пейзаж на фотографии в журнале – это было то место, которое она мечтала увидеть своими глазами.

Отель был идеальным – традиционный старый фермерский дом, построенный более ста лет назад и переделанный под отель. Там было только два номера, со второго этажа открывался завораживающий вид на океан. За пределами зоны купания располагалась живописная сельская местность, а прибрежная полоса уходила в бесконечность. Можно было сидеть и любоваться закатом. Я был уверен, что мама будет счастлива, а потому приложил все силы, чтобы забронировать именно этот отель.

И в назначенный день вся семья отправилась в поездку, а врачи и медсестры вышли проводить нас, махая нам на прощание у дверей больницы. Впервые за долгое время вся семья – мы трое плюс кот – уезжали куда-то вместе.

В переполненном вагоне поезда мы сидели друг напротив друга, но с отцом я почти не разговаривал. Мама устроилась рядом, смотрела на нас и только улыбалась. Мы пережили три часа, проведенные вместе в одном закрытом пространстве, и когда напряжение между нами уже почти достигло своего предела, поезд остановился, и кондуктор громко объявил станцию, рядом с которой находился горячий источник.

Я катил мамино кресло, и мы, полные надежд, отправились в наш отель.

Но, когда добрались, случилось непредвиденное: моя бронь не прошла, и кто-то другой выкупил этот номер.

Я не мог в это поверить. Я повторял владелице отеля снова и снова, что забронировал номер по телефону. Я объяснил ей, как важно это для моей матери – что это будет ее последней поездкой. Но она не желала слушать мои мольбы. Вежливо принесла извинения, но не изменила своего решения. Я был в растерянности и чувствовал себя подавленным, потому что не смог порадовать маму.

«Не переживай из-за этого», – улыбнулась она. Но как можно оставаться спокойным и не нервничать? Не зная, что делать, я стоял в оцепенении.

Из этого состояния меня вывел отец, потрепав по плечу своей большой тяжелой рукой.

«Ну, нельзя же позволить твоей матери в ее состоянии жить в палатке. Пойду поищу что-нибудь».

Сказав это, папа выскочил из отеля. За всю свою жизнь я никогда не видел, чтобы он бегал так быстро. И я бросился вслед за ним.

Папа метался по ближайшим отелям, выясняя, нет ли у них свободных номеров. По моим детским впечатлениям, отец большую часть времени проводил в своей мастерской. Он сидел тихо и подолгу, ремонтируя часы. А сейчас я поверить не мог в то, что он умеет передвигаться с такой скоростью. Даже когда он приходил посмотреть, как я занимаюсь спортом в школе, он всегда «восседал» неподвижно, как скала. И вот впервые в жизни я вдруг увидел, что он бегает.

«Когда-то твой отец был очень резвым». Я вспомнил эту мамину фразу, когда пытался угнаться за отцом, который, несмотря на свою плотную мускулистую фигуру, носился по всему курортному комплексу с удивительной легкостью.

Стоял высокий сезон, и все отели были заполнены. Мы обежали все вокруг, но нам везде отказывали. В какие-то гостиницы мы заходили по одному, в другие же заглядывали вместе, уговаривая владельцев отелей поселить нас.

Мы не могли устроить маму в первый попавшийся отель, желая найти для нее достойный вариант. Нам хотелось сделать для нее эту поездку особенной. Это был первый раз – и, возможно, единственный – с того момента, как я повзрослел, когда желания отца и мои совпали.

После того как мы прочесали все отели, стоявшие вдоль пляжа, бегая туда-сюда, мы наконец нашли свободный номер. Уже стемнело, и со стороны гостиница выглядела чуть обветшалой. Казалось, она слегка пришла в упадок. Наши первые впечатления подтвердились, когда мы вошли внутрь и половицы заскрипели у нас под ногами.

«Это весьма милый отель», – отметила мама, просияв, когда мы привезли ее туда. Но я чувствовал себя ужасно, поселив ее в таком месте. Однако, как отметил папа, тут ничего не поделаешь: не могли же мы разместить маму в палатке, в ее-то состоянии. А потому, не имея иной альтернативы, мы остались там.

Пусть интерьер отеля был довольно скромным, но хозяин гостиницы демонстрировал доброжелательность и радушие. Еда не поражала воображения, но повар явно готовил с душой, и она была вкусной. Мама то и дело восклицала, как же здесь хорошо и какая здесь вкусная еда. Видя ее улыбку, я немного успокоился.

В ту ночь мы все спали в одной большой комнате с татами, разместив свои матрацы в ряд. Впервые за десять лет мы были вместе, рядом.

Глядя на старый деревянный потолок, я вспомнил о доме, в котором мы жили, когда я ходил в начальную школу. Там было мало комнат, и вся семья спала на втором этаже в единственной спальне, положив матрацы впритык друг к другу.

Теперь, двадцать лет спустя, мы сделали то же самое. Это казалось странным. В последний раз мы снова проведем время вместе, как раньше. Эти мысли не давали мне уснуть. Интересно, чувствовали ли то же самое мама с папой. Было тихо. В маленькой темной комнате слышалось только сопение Капусты, смешивающееся, но все же различимое среди ритмичного шума океанских волн.

Наконец за окном забрезжил рассвет. Было, наверное, четыре или пять утра. Я поднялся с постели и примостился на подоконнике. Отодвинув занавеску, выглянул в окно. К моему удивлению, старый отель стоял почти у воды, и взору открывалась практически одна морская гладь. К тому времени, когда мы нашли отель, уже стемнело, и я не разглядел, насколько близко мы от моря.

Какое-то время я сидел и глядел на океан. Окутанный бледным утренним светом, он, казалось, возник из сна.

Чуть позже я заметил, что родители тоже не спят. У них у обоих были круги под глазами. Думаю, им даже не удалось заснуть.

Мать, все еще одетая в ночную юкату, выглянула из окна полюбоваться панорамным видом моря и предложила всем вместе пройтись по пляжу.

«Давайте сфотографируемся. Я обожаю гулять по пляжу утром».

Она привела себя в порядок, уселась в кресло, положила себе на колени спящего Капусту, и мы направились на пляж. Еще не совсем рассвело, веяло прохладой. Мама хотела приблизиться к воде, но было трудно толкать кресло по влажному песку. Вскоре я уже не мог сдвинуть его с места. Когда солнце стало всходить, его лучи, падая на поверхность океана, создавали искрящийся эффект. Мы трое замерли, завороженные красотой этого зрелища.

«Скорее! Сделай снимок!»

Мамины крики вернули меня к реальности, и я достал фотоаппарат. Мы с папой по очереди сделали фотографии. А потом хозяин отеля вышел и предложил сфотографировать нас всех вместе. Мама сидела на фоне океана в своем кресле, а мы встали по обе стороны от нее.

Мы с папой присели, чтобы наши головы находились на одном уровне, а Капуста, который наконец проснулся, скорчил гримасу и громко зевнул, сидя у мамы на коленях.

«ОК, ч-и-и-из!» Хозяин отеля щелкнул затвором.

«Спасибо!» – крикнули мы хором.

А потом он предложил: «Еще раз!» И мы снова выстроились, на этот раз стоя.

«ОК, улыбнитесь… Чизкейк!»

Искренние попытки владельца отеля заставить нас засмеяться и его дружелюбие – иногда чрезмерное – все это развеселило нас, и именно в тот момент затвор щелкнул.





– Ты что-нибудь помнишь?

Я не оставлял попыток расшевелить Капусту, закончив свой рассказ.

– Извини, старина. Я пытался, но не могу ничего вспомнить.

– Очень плохо, Капуста.

– Мне правда жаль. Но ничего с этим не поделаешь. Сколько я ни старался, не получается. За исключением, пожалуй, одной вещи…

– Одной вещи?

– Я был счастлив. Это все, что я помню.

– Ты был счастлив?

– Да. Вот, что я чувствую, когда смотрю на эти фотографии: я был счастлив.

Мне показалось странным, что Капуста не мог восстановить в своей памяти никаких деталей поездки – ни отель, ни даже саму маму – но при этом он помнил, что был счастлив. Но что-то в словах Капусты заставило меня погрузиться в раздумье, и я понял… Маме нужна была эта поездка вовсе не для себя. Она хотела, чтобы мы с папой помирились.

Интересно, почему я никогда не думал об этом раньше. С момента моего рождения мама все время отдавала нам с папой. Я даже не мог представить себе, что, когда у нее появлялась свободная минутка, она все равно думала только о нас. Это было совсем не обязательно, но она всю свою жизнь посвятила нам, до самого конца.

А я даже не догадывался об этом – мне понадобилось столько времени, чтобы все это понять. Я вновь смотрю на фотографии и замечаю смущение на лице отца, когда он пытается выдавить улыбку. И я почти с таким же лицом вымучиваю какое-то жалкое подобие улыбки. А мама сидит между нами такая довольная, словно счастливее ее никого нет.

Я смотрел на маму, и мое сердце сжималось от боли: я думал о ней и обо всем, что она сделала для меня.

И у меня полились слезы, прямо на виду у Капусты. В горле комок. Но я молча продолжал разглядывать фотографию.

Капуста с встревоженным видом подошел поближе. Запрыгнул мне на колени и свернулся клубочком. Меня обволокло теплом его тела, и я почувствовал умиротворенность в сердце.

Кошки – это действительно нечто. Они могут игнорировать тебя большую часть времени, но, похоже, всегда чуют, когда ты действительно нуждаешься в утешении.

И так как у кошек нет ощущения времени, то они, должно быть, также не знакомы с таким состоянием, как одиночество. Просто есть время, которое ты проводишь один, и время, когда ты находишься с кем-то рядом. Я полагаю, одиночество – другое дело, его чувствуют только люди. Но, глядя на мамино улыбающееся лицо на тех старых фотографиях, думаю, что, может быть, лишь благодаря чувству одиночества мы испытываем и другие чувства.

Гладя теплое пушистое тело Капусты, я решил задать ему несколько вопросов.

– Скажи, Капуста, а ты знаешь, что такое любовь?

– А что это, сэр?

– Ну, я догадывался, что кот вряд ли это поймет. Это то чувство, которое испытывают люди. Когда тебе кто-то по-настоящему нравится и действительно значим для тебя. И ты хочешь быть с этим человеком всегда.

– Это хорошая вещь?

– Да. Хотя подозреваю, что иногда может причинять и боль, и ты начинаешь воспринимать другого человека, как бремя. Но в целом это хорошая штука.

Да, именно так. Мы чувствуем любовь. Именно это выражение было на лице мамы на этой фотографии. Чем еще это можно назвать, как не любовью? И эта любовь, эта «штука» свойственна лишь людям, пусть даже в какой-то момент она мешает тебе. Это то, что держит нас, человеческих существ, на плаву. В каком-то смысле она напоминает время. Это нечто, что существует только для людей – как время, цвет, температура, одиночество и… любовь. То есть то, что испытывают исключительно люди, то, что в некотором смысле правит нами или контролирует нас, но также позволяет нам жить полной жизнью. И именно это делает нас теми, кто мы есть – людьми.

Только мне в голову пришли эти мысли, как вдруг я различил некий звук, похожий на тиканье часов. Но когда я взглянул на прикроватный столик, как в прошлый раз, я не увидел там будильника.

И все же, хоть я не мог видеть его глазами, я отчетливо ощутил, как что-то подстегивает меня. У меня возникло чувство, что тот бесконечный тикающий звук в моей голове на самом деле может быть звуком сердец всех людей в мире, стучащих в унисон.

В последний раз мы снова проведем время вместе, как раньше. Эти мысли не давали мне уснуть.


Разные образы в быстрой последовательности сменяют друг друга. Мысленно я представляю себе секундную стрелку секундомера, движущуюся по кругу.

Затем спортсменов, бегущих стометровку.

Секундная стрелка все бежит и бежит по кругу. Кто-то нажимает на кнопку.

Но это кнопка будильника.

Дети, нажавшие на кнопку, вновь забираются в постель.

В своих снах они видят стрелки больших часов, висящих на стене, которые все бегут и бегут по кругу.

Потом появляется башня с часами, озаренная лучами утреннего солнца.

Молодые люди ждут своих возлюбленных под башней с часами.

Я быстро иду мимо них в сторону трамвайной остановки, бросая взгляд на свои наручные часы.

Трамвай, как всегда, немного опаздывает.

Я выхожу напротив маленькой часовой мастерской.

Бесчисленное количество часов разложено в стиснутом пространстве мастерской.

Я слышу, как они тикают. Их звук наполняет маленькое пространство. Это звук разделенного на множество частей времени.

Какое-то время я стою неподвижно, прислушиваясь к звуку.

Звук, который я слышал постоянно с самого детства.

Звук, который правит моей жизнью, но также дает мне свободу.

Постепенно биение моего сердца успокаивается.

И уже вскоре звук мало-помалу растворяется вдали и наконец исчезает.

– Ну что, Капуста, думаю, время идти на боковую.

Я убрал фотоальбом и позвал Капусту.

Капуста мяукнул.

– Капуста, что случилось? Теперь ты снова ведешь себя как кот.

Но никаких саркастических комментариев в теперь уже знакомой мне выспренней манере не последовало.

Капуста просто мяукал.

Тут я заподозрил что-то недоброе.





– Как, сэр, Вы разочарованы?

Сзади неожиданно раздался голос. Я обернулся в удивлении и увидел стоящего напротив меня Алоху. На этот раз он надел черную гавайскую рубаху с довольно странным принтом – океан ночью. Он стоял с широкой ухмылкой на лице.

– Позвольте на этом закончить, сэр?

– Это не смешно!

– Хорошо, хорошо, извини! Похоже, магические чары действовали меньше, чем я ожидал. Поэтому он снова стал обычным котом. Вы расстроены… сэр?

– Эй, давай-ка отдохнем!

– ОК, понимаю. Но, видишь ли, момент был просто идеальным.

Алоха произнес это с улыбкой. С этой своей дьявольской улыбкой. Я вдруг смекнул, что видел ее где-то раньше. Это был взгляд человека с дурными намерениями – то, на что способны только люди.

– Итак, я решил, что еще исчезнет из этого мира.

С лица Алохи не сходила все та же широкая нелепая ухмылка.

У меня появилось предчувствие, что скоро произойдет что-то неизбежное, и вдруг я стал задыхаться.

Воображение. Вот еще то, что присуще только людям.

Страшные мысли пронеслись у меня в голове.

– Пожалуйста, перестань! – невольно вскрикнул я. О, это был не я, а, скорее, дьявол, очень похожий на меня.

– Тебе хочется кричать, не так ли?

Алоха засмеялся.

– Пожалуйста… перестань, – умолял я его, упав на колени.

И тогда дьявол раскрыл свой план.

– На этот раз сделаем так, чтобы исчезли все кошки.

пятница

Если бы на земле исчезли все кошки

Его маленькое тело сотрясалось, и он издал полное боли «мяу». Он хотел, чтобы я помог ему. Но это было не в моих силах, я только стоял и смотрел. Через какое-то время Латук снова попытался подняться самостоятельно, но тут же рухнул на пол.

– Вот и все…, – прошептал я.

– Наверное…

В тихом ответе мамы прозвучала печальная нотка обреченности.

Прошло пять дней с того момента, как Латук не вставал. Он уже не мог есть. Даже его любимый свежий тунец не вызывал у него никакого аппетита. И он совсем не прикасался к воде. Он спал непривычно долго, и мы заметили, что он не может стоять.





Но все равно Латук снова и снова пробовал подняться без посторонней помощи.

Мне пришлось давать ему воду через пипетку, поскольку он не мог пить самостоятельно. Слегка восстановив силы, кот немедленно принимался вставать, но все равно его чуть пошатывало, и вскоре он уже опять ложился. Он всегда изо всех сил пытался подняться сам, несмотря на слабость. Однажды ему удалось встать на ноги и шаткой походкой дойти до мамы, а потом он рухнул прямо у ее ног.

«Латук!» – закричал я и бросился поднимать его. Тело его было теплым, но он стал таким худым, что почти ничего не весил. Его маленькое тельце, практически лишенное сил, едва заметно дрожало. Латук находился между жизнью и смертью. Было видно, что кот напуган: он не понимал, что с ним происходит. Он не знал, что умирает. Какое-то время спустя я устал держать Латука и положил его маме на колени.

Теперь, когда ему стало удобно, кот заурчал. Он издал максимально громкое «мяу», на которое был способен, словно объявляя нам о том, что это его место. Мама была счастлива взять его на руки и ласково гладила кота. Постепенно его глаза закрылись, и тело перестало дрожать. Казалось, он ожил. На какое-то мгновение Латук поднял голову и посмотрел на нас широко раскрытыми глазами. Затем сделал глубокий вдох и снова положил голову маме на колени, и теперь уже застыл в неподвижной позе, больше не двигался.

«Латук!» – я выкрикнул его имя, пытаясь убедить себя в том, что он просто спит. Возможно, я смогу разбудить мертвого, если просто повторю его имя достаточное количество раз в правильном ритме или с правильной интонацией.

«Успокойся, – сказала мама. – помолчи. Он отправился туда, где нет больше боли».

И, сказав это, мама продолжила ласково гладить его.

«Теперь все хорошо, все хорошо… нет больше боли».

Мама раскачивалась взад-вперед, держа неподвижное кошачье тело, и у нее текли слезы.

Наконец до меня дошло. Латук мертв. Он действительно умер. Я должен был смириться с этим. Он был мертв, как жуки-носороги или речные раки, которых я собирал, когда был маленьким. Через какое-то время они просто переставали двигаться – вот и все. В оцепенении я погладил его тело. Оно все еще было мягким и теплым, и совершенно неподвижным.

Я посмотрел на красный ошейник, который носил Латук. Он постоянно пытался его снять и в результате изорвал и ободрал его. Всего несколько мгновений назад казалось, словно и он был чем-то живым, как сам Латук. Но теперь неожиданно он стал просто холодным, безжизненным предметом.

Если бы все кошки исчезли, как бы изменился мир? Что бы мы приобрели и что бы потеряли в мире без кошек?


Прикосновение к его ошейнику дало мне осязаемое чувство смерти, и я съежился, словно пытался прогнать эту страшную реальность.





Проснувшись, я обнаружил, что мои глаза мокрые от слез. Было еще темно. Где-то около трех утра. Я посмотрел на место рядом с собой, где обычно спал Капуста, но его там не было. Меня охватила паника. Я вскочил и принялся внимательно осматривать комнату. Потом я увидел Капусту, который спал, свернувшись в изножье кровати. Я, как обычно, плохо провел ночь. Но вздохнул с облегчением, обнаружив, что Капуста рядом. Воспоминания о прошлой ночи, когда Алоха предложил устранить всех кошек, все еще были свежи в моей памяти.

Так как это будет? Моя жизнь или все кошки на земле? В тот момент я не мог себе представить, как буду жить без Капусты. Прошло четыре года со дня, как мамы не стало. Капуста всегда был рядом с ней. Как я мог стереть его с лица земли? Что же мне тогда делать?

Если бы все кошки исчезли, как бы изменился мир? Что бы мы приобрели и что бы потеряли в мире без кошек?

Я вспомнил, как мне сказала мама когда-то давно: «Кошки и люди были партнерами на протяжении более десяти тысяч лет. Прожив с кошкой в течение долгого времени, можно подумать, что мы – их хозяева, но все совсем не так. Они просто удостаивают нас своим вниманием, составляя нам приятную компанию».

Капуста свернулся клубочком и спал. Я улегся рядом и смотрел на него. Какое умиротворенное выражение мордочки. Никогда в самых смелых своих мечтах он и вообразить не мог мир, в котором его бы не было. Я бы не удивился, если бы он проснулся сейчас, заговорив, как джентльмен, и потребовав накормить его. Но глядя на его сонную мордочку, я также легко мог представить себе, как он отвечает мне, словно преданный друг: «Я с радостью исчезну ради вас, сэр».

Говорят, что только у людей есть такое понятие, как смерть. Кошки не чувствуют ее приближения. Она не вызывает у них страха или беспокойства, как у людей. И люди заводят себе кошек в качестве домашних питомцев, несмотря на свою вечную боязнь смерти и понимая, что кошки умрут гораздо раньше нас, породив в нас несказанную горечь потери.

Но опять же, люди никогда не оплакивают свою собственную смерть. Смерть для нас – это всегда то, что случается с другими. Но если разобраться, то смерть кошки не так уж сильно отличается от смерти человека.

Когда я задумался об этом в подобном ключе, то наконец понял, почему люди держат кошек в качестве домашних питомцев. Мы не видим себя со стороны, нам неизвестно наше собственное будущее, какой будет наша собственная смерть. Но мы можем выявить свои человеческие качества, спроецировав их на отношение к кошкам. Для этого нам нужны кошки. Просто необходимы.

Как говорила моя мама, кошки совсем не нуждаются в нас – это мы, люди, нуждаемся в кошках.

Пока все эти мысли крутились и крутились у меня в голове, резкая боль появилась в ее правой части.

Обессиленный, я скорчился на кровати, дрожа как Латук, когда он умирал. Я чувствовал себя таким маленьким и беспомощным в своем собственном теле, над которым теперь довлела смерть. Казалось, что-то тяжелое давит мне на грудь.

Боль в голове лишь усиливалась. Я пошел на кухню и взял две таблетки обезболивающего, запил их водой, а потом вернулся в постель. И в одно мгновение провалился в глубокий сон.





– Итак, что ты собираешься делать?

Я вспомнил, как прошлой ночью Алоха задал мне этот вопрос.

– Либо твоя жизнь, либо кошки.

И он засмеялся.

– Это не должно стать таким уж трудным выбором, верно? В конце концов, если бы тебя не стало, кто бы позаботился о твоем коте? Ты не много теряешь.

– Можешь дать мне немного времени?

– А о чем тут думать? Ответ очевиден.

– Подожди секундочку!

– ОК, понимаю. Тогда дай мне знать о своем решении завтра… пока не отошел в мир иной.

Сказав это, Алоха выскользнул из комнаты.

Когда я проснулся, за окном ярко светило солнце. Было утро. Я, не торопясь, поднялся с постели, осматривая комнату в поисках Капусты. Но его не было видно.

Где он мог быть? Может, я решил опередить время и сделал так, что все кошки исчезли, пока дремал?

Я обыскал комнату. Сначала проверил старое оранжевое одеяло, на котором он всегда спал, потом заглянул наверх книжной полки, под кровать, в туалет, в душ, но его нигде не было. Капуста любил забираться в укромные уголки. Часто он прятался в стиральной машине, но и там я его не нашел. Наконец я проверил подоконник, где он любил проводить время, покачивая хвостом и время от времени подергивая им. Я вспомнил изгиб его спины, когда он сворачивался, засыпая, и как звук его урчания смешивался с его дыханием. И тепло его тела на своих коленях.

А потом мне показалось, что я услышал слабое мяуканье, раздающееся откуда-то снаружи.

«Капуста?..»

Я в панике выскочил на улицу, нацепив второпях сандалии. Возможно, он спрятался под белым минивэном, который всегда был припаркован на стоянке, через дорогу. Но и там его не оказалось.

Я побежал по тому маршруту, по которому мы с ним гуляли накануне. Быть может, он в парке!.. Я поднялся на холм, где мы были вчера. Может, он уснул в парке на той лавке с облупившимися полосками голубой краски? Никаких признаков присутствия Капусты. Я не встретил его и у лапшичной, где он выпрашивал обрезки скумбрии. Тогда я повернул в сторону магазинов, но не нашел его и там.

«Капуста!»

Я носился вокруг наугад, пока не почувствовал сильную жажду. В горле и легких ощущался такой жар, словно они вот-вот воспламенятся. Мышцы на ногах болели так сильно, что я подумал, что растянул их. Я был как в бреду, голова слегка кружилась. Это напомнило мне один день из прошлого, когда я испытал похожее состояние физического истощения и эмоциональной боли. Но я старался отогнать от себя мрачные впечатления, навеянные этим воспоминанием.





Это было четыре года назад. Я никогда не забуду тот день, как бежал со всех ног в больницу. У мамы случился очередной приступ. Она уже провела там довольно долгое время и спала часами, просыпаясь только от приступов боли. Врачи мне всегда сообщали об этом, и тогда я мчался, чтобы быть рядом с ней.

В тот день она сидела в кровати, мучаясь от боли. Ее трясло, и она то и дело повторяла, что ей холодно. Я был напуган, никогда не видел маму в таком состоянии. Я всегда помнил ее веселой, оживленной и сердечной. Она всегда была на моей стороне. Рядом с ней я чувствовал себя абсолютно защищенным. А теперь она собиралась покинуть меня. Я был так встревожен и расстроен, что боялся потерять сознание. Она повторяла что-то вполголоса, что почти невозможно было разобрать. «Прости… прости, мне так жаль, что я оставляю тебя одного». Комок подступил к горлу, и слезы покатились по моим щекам. Меня сотрясали беззвучные рыдания.

Она промучилась так в течение часа, а потом ей ввели внутривенно обезболивающее, погрузившее ее в глубокий сон. Теперь она мирно спала. Так мирно, что было сложно поверить, что совсем недавно ее мучили такие сильные боли.

Я расслабился и полностью вымотанный сел на стул рядом с кроватью. Вскоре я тоже уснул.

Я понятия не имел, сколько времени прошло, но, когда проснулся, мама сидела в кровати, читая книгу под маленькой портативной лампой. Неожиданно она снова вернулась в свое нормальное состояние.

«Ты хорошо себя чувствуешь, мама?»

«О, ты проснулся. Да, сейчас все в порядке».

«Отлично».

«…Я думаю, что со мной будет».

Мама разглядывала свое запястье. Она очень сильно похудела.

«Я стала совсем как Латук».

«Мама, не надо так говорить!»

«Ты прав, извини».

Окно больничной палаты выходило на запад, и закатное солнце пылало ярко-розовым цветом, еще ярче и красивее, чем обычно. На маминой прикроватной тумбочке стояла фотография. Это была одна из тех фотографий, которые мы сделали во время нашей поездки к горячему источнику. Мама, папа и я – мы все смотрим на камеру, улыбаясь, повернувшись к океану спиной.

«Поездка на горячий источник была чудесной».

«Да, действительно».

«Я тогда разволновалась, а что, если мы не найдем нужный нам отель».

«Да, я и вправду тогда запаниковал».

«А когда вспоминаешь об этом сейчас, то все кажется таким забавным».

«Да, так и есть».

«Сашими там были вкусные».