– Да…
– Прямо сейчас у тебя под носом то, что может осчастливить тебя еще больше. Этот свет уже доживает свои последние дни. Бог отберет детей своих и приведет их к Земле обетованной. Там они не будут знать ни мук, ни горя, ни терзаний. Там их ждет только бескрайнее счастье. Давай отправимся туда вместе.
Идзуми оцепенел, он не понимал, как поступить; приведший его в смятение разговор вовремя прервала Юрико, чей голос раздался из-за спины подошедшей дамы:
– Идзуми, Минэгиси-сан – она клубнику ест всегда в самом начале. Вот я ей завидую! Тоже так хочу!
Минэгиси обратилась теперь к Юрико:
– Раба Божья, ты сейчас счастлива?
Юрико мило улыбнулась даме:
– Да, я счастлива, отсюда я смотрю за кораблем! Я еще никогда не была так счастлива!
– У тебя прекрасное сердце. Я вижу это. Тебя ждет Там настоящее вечное счастье.
– Ты только представь: домушник забрался, забрал с собой альбомы, магнитики! Охотник за воспоминаниями!
– Пополни наши ряды! Вместе мы создадим новый мир!
Бог точно одарит тебя своей милостью.
– Идзуми без ума от хаяси-райсу! Без меня пока не начинайте играть, я быстро приготовлю. Одна нога здесь, другая там.
– Покайся в грехах своих. Бог даст прощение кающемуся. Бог милостив.
Сумбурный диалог этот ни в коем случае не был состязанием по перетягиванию каната: женщины добродушно беседовали, просто каждая говорила о своем, причем вторая обязательно ей кивала и поддакивала в знак понимания. И беседе их, вероятно, не было бы ни конца ни края.
– У Минэгиси-сан нет никого из близких, кто бы приходил к ней, – подкинула Идзуми новый материал для осмысления дочь Мидзуки. – Когда-то она с головой погрузилась в религию, в итоге с мужем они развелись, и дочка, прежде разделявшая то же верование, по окончании школы разорвала все связи и с религией, и с матерью.
Когда Минэгиси-сан пришла к нам, она сообщила, что уже давным-давно не жила с кем-либо под одной крышей.
Возможно, Бог – это единственное, что у нее еще есть.
Идзуми проникся историей Минэгиси-сан. Но в то же время его не оставляло чувство, что женщина уже потеряла истинную веру и ее убеждения держатся теперь на вере слепой. Или же истинная вера продолжала жить где-то в глубине сердца, просто она несколько изменила свою форму из-за утраты воспоминаний о религиозном опыте.
Постояльцы с сотрудниками, а с ними и Идзуми с Каори – все совместными усилиями приготовили ужин, заставили блюдами весь длинный деревянный стол и дружно уселись за него. Сегодня в меню были мисо-суп с макрелью, бурые водоросли, тушенные с соевыми бобами, салат с помидорами местного урожая, мисо-суп со стручками гороха. Когда поднялись из-за стола, перевалило за восемь вечера, с улицы уже не лилось и пение цикад. Каори боролась с зевотой: биологические часы на последних неделях беременности запускают стадию сна гораздо раньше.
– Я скоро возьму оставшиеся отпускные, так что, мам, ты подумай: может, съездим куда-нибудь вместе.
Как приходит время прощаться, у Юрико на лице появляется грусть. Как-то она даже бросилась умолять Идзуми, чтобы он не уезжал: «Ну что тебе стоит? Останься на ночь, а завтра уже отправишься домой». Теперь, чтобы мама так не убивалась, они сначала договариваются о следующей встрече и на том уже расстаются.
– И правда! У вас и здоровье позволяет, так почему бы вам с сыном куда-нибудь не съездить? – Мидзуки ласково посмотрела на Юрико, подхватив ее за ручку. Владелица пансионата излучала свет, даже когда солнце уже скрывалось. Хвала ее неиссякаемой энергии и бодрости духа!
– Фейерверки… – пролепетала Юрико. В ее голосе уже чувствовалась сонливость: вероятно, игра на фортепиано ее сегодня несколько утомила.
– Хочешь посмотреть на фейерверки? Здорово! Я за! Тогда сходим на фестиваль фейерверков? – сразу подхватил Идзуми, но, как оказалось, мама еще не договорила.
– Полукруглые… фейерверки…
– Полукруглые? Что ты имеешь в виду?
Было видно, как Юрико изо всех сил старалась отыскать в голове нужные слова, но, судя по всему, ей не удавалось подобрать более меткое определение: она только повторяла словосочетание «полукруглые фейерверки». Попытки объяснить прервал треск гравия под колесами подъезжавшего такси.
– Ладно, я почитаю про всякие фестивали, потом решим! – завершил тему Идзуми. Он уже собирался садиться в такси, как мама, неуверенно держась на ногах, подбежала к сыну и сжала его в объятиях.
– Люблю тебя, – шепнул на ухо голос, окрашенный легкой дрожью. Это сообщение предназначалось только ему. Больше никто не должен был его слышать. Идзуми почувствовал в прикосновении обнимавших его рук что-то незнакомое; в нем было нечто не родительское.
Каори могла смотреть на них через машинное окно. Идзуми готов был сквозь землю провалиться. Он аккуратно выбрался из объятий и запрыгнул в такси.
В пути, пролегавшем вдоль берега погрузившегося во тьму моря, Идзуми мысленно погрузился в окутавший его мамин запах. Аромат, сочетавший в себе сладость цветов и горечь трав. В голове Идзуми мелькнуло воспоминание из детства: они лежат с мамой под одним одеялом, мама обнимает его со словами: «Ну все, теперь от тебя будет пахнуть так же, как от меня».
* * *
Каори, которая всю дорогу в электричке провела в отключке, по прибытии домой сразу засела за ноутбук и начала возиться с работой – сна ни в одном глазу. Она жалобно проскулила, что в почте накопилось больше десяти писем, с которыми надо в срочном порядке разобраться.
– Ужас! И какой только беременной женщине такая нагрузка будет под силу!
Идзуми беспокоился о здоровье жены, но предпочел все-таки не читать нотации, а высказать свое мнение в шутливой форме. Каори сама решила, что будет во что бы то ни стало работать, пока не придет время рожать, да и этот процесс позволял ей развеяться.
– Что уж теперь. Я сама на это подписалась. Вот разберусь с этим как следует, и тогда можно будет со спокойной душой уходить в декрет.
Время неслось, и уже через месяц в Токио должен был состояться концерт немецкого симфонического оркестра, который курировала Каори.
Вместе с этим велась работа над специальным японским изданием сборника композиций, а еще нужно было позаботиться о постерах и других бумажных материалах: в общем, дел было невпроворот. Идзуми вспомнились слова Маки о том, что Каори и к материнским обязанностям будет относиться так же щепетильно, как к рабочим.
– Там ни у кого челюсть не отвиснет, когда вы с таким пузиком явитесь на переговоры?
Идзуми достал бутылку купленной про запас минеральной воды с газом, наполнил ею два стоявших уже с кубиками льда стакана и переставил один из них к ноутбуку.
Каори ответила благодарной улыбкой.
– Не говори! Лучше бы мне так и сказали: «С такой комплекцией можешь пока посидеть дома». Им же самим со мной лишняя морока: мне постоянно какая-нибудь помощь требуется. А сейчас еще такие времена, что чуть не так человек прикоснется или посмотрит – ему окружающие сразу: «Харассмент!»
– М-да, помогайте, но не смотрите и пальцем не трогайте. И как это понимать?
– Ага, а вот еще: нельзя и подумать, чтобы сейчас работодатель настаивал на том, чтобы беременная женщина работала, но если он прямо скажет на работу не выходить, то это снова «харассмент!». В итоге все зависит от того, каких представлений придерживается сама женщина.
Беседа сопровождалась шустрым стуком клавиатуры, по которой безостановочно бегали пальцы Каори. Она практически в два счета расправилась с половиной почтового ящика.
– Зная мою маму, можно предположить, что она перед родами тоже работала до последнего. А что ей, матери-одиночке, еще оставалось? От нее даже родители отвернулись, помощи ждать было неоткуда. Она даже в больницу меня рожать приехала сама.
Тот день, когда Идзуми появился на свет, Юрико описывала в дневнике. Но сам сын от нее никогда ничего про то не слышал.
– Мурашки по коже, как представлю, что тогда в одиночестве чувствовала твоя мама.
– Сейчас я осознаю, насколько тяжело ей было. Да и после моего рождения: и работать приходилось за двоих, и весь быт был тоже на ней одной.
Каори с сочувственным пониманием кивала в ответ, но вдруг, как током ударило, она оторвала глаза от экрана ноутбука и застыла: к ней будто пришло озарение. В эту секунду послышалось, как в стакане шипят пузырьки газа.
– Я сегодня заметила! Когда мы за столом сидели, твоя мама тоже не притронулась к своей порции мисо-супа.
Среди всех собравшихся тем вечером под крышей пансионата только двое не съели даже одну ложечку мисо-супа – Идзуми и Юрико. Они быстренько все за собой убрали, чтобы никто не заметил, но от зоркого глаза Каори ничего было не утаить.
В тот день, когда Идзуми в последний раз ел приготовленный мамой мисо-суп, с самого утра падали хлопья весеннего снега.
Юрико накормила сына завтраком; стоя в дверях, проводила взглядом удалявшуюся в сторону школы фигуру мальчика, вышла из дома и больше не вернулась.
Идзуми смиренно прождал пять дней. Временами приходили ученики, которые занимались с Юрико фортепиано, мальчик каждый раз растерянно сообщал, что мамы пока нет дома. Вскоре опустел холодильник, еще через некоторое время стал иссякать и мизерный запас хранившихся дома денег. Тогда Идзуми все-таки заглянул в лежавшую на столе мамину телефонную книжку и позвонил по найденному там телефону бабушке.
Женщина, узнав, что ее дочь сбежала из дома, бросив своего ребенка на произвол судьбы, лишалась дара речи. Молчание прервалось указанием сидеть дома и никуда не выходить, она пообещала подъехать к вечеру и бросила трубку. Несколько часов до приезда бабушки мальчик провел в уничтожении фотографий с Юрико. Он собрал все до единой: те, что висели на холодильнике, те, что стояли по дому в рамках, те, что хранились в альбомах, – и бросил в мусорный ящик.
Бабушка приезжала к Идзуми два раза в неделю, но в ее тяжелых вздохах читалось: «И как только так угораздило?..» Мальчик чувствовал, что забота о нем обременяет женщину, и чувствовал свою вину перед ней. Ему было стыдно и за маму, которая решила самостоятельно воспитывать ребенка, но в какой-то момент просто взяла и сбежала. Бабушка, вероятно, в тот момент испытывала те же чувства по отношению к дочери. Витавшее в воздухе порицание и связывало мальчика с бабушкой.
* * *
Через год Юрико вернулась. Идзуми нашел ее на кухне, где она как ни в чем не бывало занималась готовкой.
Мальчик проснулся от коснувшегося его обоняния запаха мисо-супа. Мама стояла в столбе поднимающегося пара и помешивала содержимое кастрюли. Бабушка с изнуренным видом сидела на диване и смотрела куда-то сквозь телевизор, по которому крутили утренние новости. Было не похоже, чтобы она сердилась: скорее испытывала душевное облегчение.
Глядя на маму, Идзуми не почувствовал ни радости от ее возвращения, ни злости по отношению к ней, он только удивился от неожиданности и пожелал доброго утра.
Возможно, в такой ситуации правильнее было бы поприветствовать маму словами «с возвращением», но Идзуми сказал то, что посчитал более уместным.
Этот год стал словно неудачным дублем, который вырезали при монтаже кинопленки, концы ленты аккуратно склеили, так что при просмотре никто даже не догадался бы, что это была не единая сцена. Идзуми с Юрико одобрили данную редакцию. Каждый из них мысленно постановил считать, что этого года не было. Они никогда и не обсуждали, что происходило в тот промежуток времени.
Жизнь вернулась в прежнее русло. Ничего не изменилось. Разве что… В тот день, когда мама вернулась, Идзуми не смог заставить себя попробовать приготовленный ею мисо-суп, Юрико тоже: она даже не взяла в руку ложку. С тех пор никто из них не ел это блюдо.
Идзуми не стал читать дневники сразу, как нашел их. Он забрал их и потом в офисе сложил в выдвижной ящик рабочего стола, так они и пролежали там некоторое время.
Ему было страшно смотреть вырезанный фрагмент кинопленки. В перерывах между работой он иногда доставал книги и сидел, уставившись в черные обложки, не в силах открыть их.
Перед глазами Идзуми были два числа: «1994» и «1995». Через что прошла мама за время своего отсутствия? Идзуми наконец признался себе, что в глубине души всегда надеялся, что она когда-нибудь расскажет ему об этом.
А теперь, когда у Юрико была деменция, едва ли можно было рассчитывать что-либо услышать от нее.
Однажды глубокой ночью, когда в офисе уже не было ни души, Идзуми решительно взялся за дневники. Он прочитал их на одном дыхании. Но одного раза было явно недостаточно для усвоения, и он вновь перелистывал книги к началу, снова и снова переваривая каждое слово. Его воображение отчетливо рисовало все то, что описывала Юрико в течение года, который она провела в попытке построить новую жизнь, выкинув старую вместе с Идзуми. Он видел город, по которому гуляла мама; небольшую квартиру, в которой она жила; коронный омлет, который она ела; рыбок, о которых она заботилась; ее подругу по имени Y и мужчину, которого звали Асаба. Так же явственно он видел все то, что происходило вокруг матери в день ужасного землетрясения Хансин-Авадзи.
Мама, вернувшись обратно к Идзуми, полностью посвятила себя сыну. Она больше не разрешала себе любить кого-либо и не видела для себя другой жизни. Идзуми нашел в дневниках причину такой ярой самоотверженности. Вероятно, мама решила положить все отведенное ей время на искупление вины.
* * *
– О! Нашла! Смотри! – о кликнула его Каори. Видимо, она уже разобралась с работой: на экране была открыта страница браузера с картинками, над которыми в поисковой строке отображался запрос «Полукруглые фейерверки».
На изображениях было запечатлено озеро, над которым взрывались фейерверки. Огни полукруглых вспышек отражались на поверхности водной глади. Искры реального и иллюзорного миров в результате соединялись в один круг фейерверка.
– Вау… – сорвалось с уст Идзуми.
– Фестиваль фейерверков на озере Сува, – прочитала подпись к фотографии Каори.
12
– Идзуми-сан, у вас будет время кое-что обсудить? – остановил его Нагаи после планового совещания.
– Да, что у тебя там? Здесь поговорим? – Идзуми размечтался занять зал для собраний: у входа уже стояло человек пять с ноутбуками в руках.
– Выгонят. Вон уже выстроилась очередь!
– Уж быстрее бы что-нибудь с этим сделали, сил никаких нет! – ворчливо произнес Идзуми и вздохнул.
В последнее время проблема нехватки залов для совещаний стояла крайне остро, нередко приходилось выстраивать график встреч и переговоров в зависимости от наличия свободных помещений.
– Разве это не здорово?
– В каком месте?
– Все познается в сравнении. Взять какие-нибудь, например, газетные издательства – они последние годы явно не наблюдают наплыва желающих подписать с ними какой-нибудь контракт или договор. То-то все залы без дела и простаивают.
– Твоя правда. Нам вообще тогда грех жаловаться.
– Вот-вот, – поддакнул Нагаи и полез в карман худи, в котором тонуло его тело. Он достал оттуда телефон и начал тыкать в экран. – Но чтобы сотрудники работали по графику залов, а не наоборот, – это, согласен с вами, немыслимо.
В конце коридора распахнулась дверь, и из репетиционной вышел черноволосый подросток. Вероятно, его только что гоняли по вокалу: с него ручьями бежал пот, а с шеи свисало полотенце. Наверное, лейбл готовил нового питомца. Тот выглядел еще таким хрупким, но из-под прядей волнистой челки уже проскальзывал орлиный взгляд.
– Ну что, тогда пойдем куда-нибудь в кафе?
– Да ладно, и здесь сойдет, – рассудил Нагаи и опустился на красный диванчик. Стоило усесться, как он сразу расплылся в загадочной улыбке и понизил голос.
– Вы уже в курсе? Про Танабэ-сан.
– Неужто они с Осавой-сан расстались?
– Нет еще. Но ходят слухи, что Танабэ-сан крутит интрижку с еще одним человеком, причем тоже из нашей компании.
– Прямо у Осавы-сан под носом? И он не замечает?
Черноволосый подросток прошел мимо беседовавших мужчин и скрылся за дверью туалетной комнаты. По профилю паренька Идзуми узнал в нем исполнителя песен собственного сочинения, который в прошлом месяце навел шороху громким дебютом. Подросток привлек к себе внимание тем, что в своем творчестве смело и откровенно поднимал тему селфхарма, и на первом же выступлении, которое он устроил прямо на открытом воздухе перед входом на станцию Сибуя, парень собрал более тысячи человек, сделав себе имя.
– Мне кажется, он не в курсе. Если бы он знал, им бы уже не поздоровилось…
– Да уж… Танабэ по тонкому льду ходит.
– Но это вполне себе в ее духе. Ей, за что ни возьмись, за одним зайцем гнаться скучно. Эта черта отчасти и притягивает к ней людей. Ну да бог с ней. Я смотрю, вы снова ни сном ни духом о том, что внутри офиса происходит, – хихикнул Нагаи, продолжая пялиться в экран телефона.
Идзуми был поражен остротой нюха коллеги – как он только это все расчухивал! – и вместе с тем его немного укололо, что он опять ни о чем не догадывался.
– Как состояние вашей мамы?
Идзуми обнаружил, что глаза из-под двойного века теперь смотрят прямо на него. По мимике собеседника он не мог понять, то ли его коллега действительно беспокоился, то ли это была лишь очередная прелюдия к тому, о чем тот действительно хотел поговорить.
– Более-менее. С пансионатом нам, конечно, очень повезло. Но деменция все больше дает о себе знать. Каори мама уже напрочь забыла. Бывает, что она и меня не сразу узнает.
– Да, представляю… Человек будто все глубже и глубже погружается в детство, стремясь вернуться в бессознательное младенчество.
Идзуми мысленно отметил, что так оно и есть: речь Юрико и правда становится проще, а в поведении то и дело проглядывает что-то ребяческое. Возможно, сейчас пленка, на которую записывались все воспоминания матери, перематывалась назад, к самому началу.
– На днях ездил к ней в пансионат, и, когда мы уже прощались, она так внезапно кинулась на меня с объятиями…
– Ой, как неловко вам, наверное, было…
– Ага… Вообще, мне кажется, она приняла меня за кого-то другого. Я тогда впервые почувствовал, что и мама – она не просто мама, а еще и женщина.
Перед глазами всплыла одна из дневниковых зарисовок: мама, которая сидела на скамейке и наблюдала за белым кораблем, ожидая встречи с Асабой.
– Я раньше даже и представить себе не мог, чтобы мама испытывала романтическую любовь к кому-либо; но сейчас я понимаю, что она была даже в какой-то степени одержима этим чувством.
– Понимаю, у нас с бабушкой такая же история была.
Когда заговорил Нагаи, из туалета вышел тот черноволосый парень. Теперь рукава его рубашки были закатаны, так что можно было рассмотреть обе руки вплоть до плеча.
Для человека, который своим творчеством рассказывал о селфхарме, его руки были на удивление чистыми, без единой царапины.
– Бабушка отказывалась писать завещание, несмотря на то что прекрасно понимала, что в семье все потом перессорятся из-за наследства. Ее и налоговый консультант, и нотариус убеждали написать завещание, пока деменция еще была на начальной стадии, но она противилась до последнего. И отец, и наши родственники со стороны дяди ума не могли приложить, откуда вдруг у бабушки взялось такое своенравие. Но я в целом догадывался, почему она так поступает.
Белоснежные руки подростка разбудили в голове Идзуми воспоминания о VOICE. Номер отеля, из которого открывался вид на квартал Сибуя. Девушка, которая призналась в том, что забыла о музыке.
– Я думаю, что бабушка специально ничего не писала, чтобы подтолкнуть сыновей к проявлениям любви. В ее планах было организовать все так, чтобы братья, как бы соревнуясь между собой, окружали ее заботой. «Мам, ну как ты?» «Тебе чего-нибудь принести?» «Сходим куда-нибудь вместе?» Ведь настоящая услада для материнских ушей! Конечно, бабушка не хотела, чтобы это заканчивалось, и именно потому не торопилась ничего подписывать. А кончилось все тем, что она, так ничего и не составив, потеряла дееспособность, и братья чуть не перегрызли друг другу глотки в борьбе за наследство. Люди ждут, что им справедливо воздастся за все хорошее, что они сделали.
На прошлой неделе Идзуми случайно подслушал, что VOICE уходит в другую компанию. По слухам, она сейчас согласна исполнять все, что только предложат. И это тот человек, который был так чувствителен к словам собственных песен.
«И как можно репродуцировать Человека?» – примерещился Идзуми бархатный голос VOICE. На днях он, желая узнать, что там происходит у певицы, полез в интернет, и на одном просветительском сайте нашел ее интервью с исследователем в области искусственного интеллекта.
Даже по внешнему виду ученого уже можно было сказать, что он горит своим делом.
– Развитие технологий искусственного интеллекта – это и есть процесс репродуцирования Человека, – ответил исследователь на заданный VOICE вопрос. – Грубо говоря, мы наделяем машину памятью. Например, если нам нужно научить искусственный интеллект играть в сеги, то нужно загрузить в него сведения о как можно большем числе уже сыгранных людьми партий.
– Получается, Человек заключается не в теле, а в его собственной памяти?
В глазах девушки блестел восторг, настолько ее увлекала беседа с этим исследователем.
– Верно! Именно поэтому даже если случится так, что я, например, попаду в серьезную аварию и все мое тело станет одним большим механическим протезом, я все равно буду собой, пока у меня будет память. А вот если, наоборот, с телом ничего не случится, а память сотрется, то и меня уже не будет.
Эта девушка из окна отеля рассеянным взглядом окидывала ночной квартал. Она тогда сообщила, что полностью забыла, как раньше ей удавалось писать тексты, как у нее получалось вкладывать чувства в музыку. Получается, с тех пор она перестала быть VOICE?
– Но если пытаться придать искусственному интеллекту человеческую индивидуальность, привить способность создавать что-то уникальное, то, наверное, его придется лишить какой-нибудь части памяти. Например, заставить забыть о красном цвете, о море или, допустим, о любви… – подводила она обсуждение к логическому завершению.
Вероятно, она права. Возможно, индивидуальность появляется как раз из нашей неполноценности. Картины, написанные художником, не знающим о красном цвете; книги, созданные писателем, забывшим о любви, – такие произведения наверняка запали бы в души людей. Появилось ли в жизни VOICE что-то благодаря утрате памяти о музыке? Идзуми хотел лично спросить у нее об этом.
– Все-таки увольняешься? – вылетел вопрос из уст Идзуми, пока мыслями он был еще в другом месте.
– Да, простите. – Нагаи убрал телефон в карман и потупил голову.
– А кто мне тогда в кафе перед переговорами обещал усердно работать?
– Вы меня не переубедите. Я уже принял решение. Сегодня хотел вам все рассказать…
– То есть ты, зная о том, какой предстоит разговор, рассудил, что коридорный диванчик сойдет для этого дела? – ухмыльнулся Идзуми.
– Ну это и не настолько серьезный разговор, чтобы вести его в формальной обстановке зала для совещаний, – заулыбался Нагаи в ответ.
О намерении Нагаи уволиться начальник сообщил Идзуми еще позавчера. Причина ухода, которую назвал коллега, была самой тривиальной – стремление попробовать свои силы в новой сфере профессиональной деятельности. Но Идзуми не мог даже предположить, с чем действительно связано такое решение Нагаи, ведь ему как раз сейчас открылось столько возможностей!
– Вы и впрямь не помните, да? – забавляясь, уточнил Нагаи: он словно слышал внутренний голос Идзуми. – Я же постоянно говорил, что всегда больше хотел работать с картинкой, а не с музыкой.
Идзуми порылся в памяти, и теперь ему казалось, что Нагаи действительно когда-то такое говорил. «Мне бы в киноиндустрию, а не здесь штаны протирать», – что-то в этом духе. Но Идзуми думал, что это простая ирония, и не воспринимал подобные высказывания всерьез.
– Один человек из кинокомпании, которая мне приглянулась, когда я еще работал над клипом MUSIC, предложил присоединиться к ним. Он сказал, что сейчас не хватает хороших кинопродюсеров.
– В нашей компании тоже можно было бы заниматься продюсированием: у нас же выпускают какие-то аниме и короткометражки.
– Да я понимаю. Но тут такой шанс – им грех не воспользоваться! Я хочу создать такой фильм, о котором будут говорить даже в той деревушке, где живут мои родители; такой фильм, который будут показывать в крупных кинотеатрах. И может, прозвучит глупо, но я хочу, чтобы в финальных титрах такого фильма было мое имя! Это же какая память будет!
Черноволосого парня уже нигде не было. Из репетиционной слышались резвые звуки дуэта электрогитары и ударных. Вероятно, велась подготовка следующего релиза. Вот только мажорный лад новой композиции никак не сочетался с образом паренька.
– Ладно, я понимаю. Поговорю с Осавой-сан, чтобы подыскали кого-нибудь, кому ты передашь свою работу над нынешними проектами.
– Спасибо вам большое, – произнес Нагаи, склонив голову, с которой он предварительно снял свою вечную кепку. – Думаю, босс без меня грустить не будет: я ему не особо-то пришелся по душе.
– Неправда! Я же тебе говорил, когда ты только устроился, что тебя раздобыл не я, а Осава-сан.
Услышав об этом, Нагаи немного дернулся от неловкости.
– Да?.. Совсем из памяти вылетело… – протянул он себе под нос и вернул на голову кепку, надвинув козырек на глаза, словно желая спрятать их.
По дороге со скрининга Идзуми с женой зашли в магазин товаров для новорожденных.
Шел девятый месяц беременности, и Каори, судя по ее виду, приходилось уже нелегко. Идзуми готов был сам сходить за покупками, но Каори настояла на том, чтобы пойти с ним: сказала, что хочет прогуляться.
Подгузники, плотные гигиенические салфетки, пластиковый нагрудник, ложечка для детского питания. Казалось, все, что только можно, уже было закуплено и лежало дома в ожидании малыша, но, пробегая глазами по ассортименту на полках, они все время натыкались на что-то упущенное прежде из внимания. Супруги ходили меж стеллажей и совещались, нужно ли брать ту или иную вещь, не забывая про выделенный ими «на первое время после родов» бюджет. К концу проделанного по магазину круга тележка оказалась заполнена. Глядя на ее содержимое, Идзуми испытал дежавю: примерно такие же вещи он набирал для ухода за мамой.
Суббота – от касс тянулись километровые очереди, оставлявшие время для размышлений. Можно было заметить, что в этом магазине собиралась определенная категория людей. Много семейных пар. И таких, которые уже нянчатся с младенцем, и тех, кто как раз ожидал его появления на свет. В воздухе витало легкое напряжение.
– Когда я узнала, что беременна, особой радости, если честно, не почувствовала, – призналась Каори. Она стояла рядом с мужем, сжимая в руках упаковку подгузников. Идзуми не сразу понял, что эти слова произнесла именно его жена. – Столько всяких мыслей сразу тогда свалилось. «А смогу ли я и дальше работать?» «Это теперь от алкоголя придется отказываться?» «Несколько лет без отдыха за границей…» Голова кругом шла.
– Мама! – потерянно долетело слева, из отдела игрушек. Тоненький голосок принадлежал девочке примерно двух лет, которая неуклюже семенила по проходу в шлепающих по полу розовых сандалиях.
– Сердце разрывалось при мысли, что придется уходить в декрет. Я столько трудилась, чтобы мои навыки по достоинству оценили, столько работала над расширением деловых связей, наконец я могла заниматься тем, что меня интересовало больше всего! И вмиг все рухнуло. Мне стало страшно, что за время моего отсутствия все мною нажитое просто отдадут кому-нибудь другому. Было так, что даже на тебя в глубине души некоторое время злилась: мужчины хорошо устроились, они-то ничего не теряют. Но, скажи, ты же тоже на самом деле не испытал радости, когда я тебе сообщила, что у нас будет ребенок?
Вопрос застал Идзуми врасплох, и он не знал, что сказать. Новость о беременности и правда была как снег на голову. В тот момент не накрыло счастье, не появилось радостное предвкушение – не было тех чувств, которые бы переливались через край. Он тогда из последних сил вымолвил: «Здорово!» Каори, натянув, как могла, улыбку, упрекнула его: «Ну даешь! Сказал так, будто тебя это не касается!»
– На самом деле мне стало спокойнее оттого, что ты отреагировал именно так. Я почувствовала, что и я, и ты – мы вместе будем учиться быть родителями. Ты думал, я не заметила твоей растерянности? Поверь, от меня ничего не скроешь. У меня столько лет тренировок за плечами: я никогда не понимала, что у родителей в голове творится, спасало только то, что я по их лицам эмоции научилась читать.
Каори выглянула посмотреть, как обстоят дела у людей, стоявших впереди в очереди. Оттуда доносилось пиканье, исполняемое в заданном ритме кассовым сканером.
Во время скрининга Идзуми сидел в комнате ожидания и наблюдал за парами, сидевшими на соседних диванчиках. Его одолевало навязчивое желание спросить у каждого из этих людей, почему они решили завести ребенка. Он предполагал, что «нормальные» люди испытывают счастье от самого факта родительства.
– Мы на днях разговаривали с Маки. Она же недавно родила. Вот я и хотела у нее узнать, правда ли, что с рождением ребенка вся прежняя эйфория улетучивается. И она сказала, что ребенок высасывает все соки. Он забирает все время, все деньги, физические и душевные ресурсы.
Зовущий маму голос начал надрываться. По лицу девочки в розовых сандалиях побежали два ручья слез. Она даже не пыталась их смахнуть или вытереть, только повторяла: «Мама-а, мама-а!» Куда же делась мама девочки? Идзуми, обеспокоенный этим вопросом, посмотрел по сторонам, но вокруг не было никого, кто смахивал бы на мать этого ребенка. Каори, которая будто не слышала плача, продолжала делиться впечатлениями от беседы с Маки:
– Чего и следовало ожидать… Но меня это так расстроило!
– Да…
– Но потом, когда она стала кормить ребенка, вся прямо светилась! В ней ощущалось что-то такое особенное, что есть только у эмоционально взрослых людей. В тот момент ко мне пришло осознание: а что, если процесс взросления пролегает как раз через утраты?
Договорив, Каори поставила на пол пачку подгузников и бросилась к умывающемуся слезами ребенку. Она несмело погладила девочку по голове, но этим ей не удалось ее успокоить. На лице Каори застыло смятение: она не знала, что теперь делать. Несколько мгновений она так и сидела перед девочкой, а потом глубоко вдохнула воздух и закричала:
– Мама, вы где?? Ваша девочка здесь!
Но нужная мама так и не объявилась. Тогда Каори помахала мужу, чтобы он подошел к ним.
– Хочешь, дядя сейчас покатает тебя на плечах?
– Стой, я ж не умею.
– Ну вот и научишься. Давай!
Идзуми оторопел: он не имел абсолютно никакого представления о том, как это делать, ведь не только он сам на спине никого не катал, но и его самого тоже. Он наблюдал такую сцену разве что в фильмах. И, опираясь на память об увиденном, он попытался воспроизвести что-то похожее. Идзуми взял девочку под мышки, поднял над головой и посадил на шею. Девочка была – от горшка два вершка, но легонькой ее уже нельзя было назвать. Усаженный на плечи ребенок не мог найти равновесие, и его начало клонить в сторону. Идзуми тут же захватил свисавшие с плеч детские ноги – совсем как спички! – и теперь девочка сидела уверенно. И только розовые сандалии, державшиеся исключительно на кончиках пальцев, болтались перед носом Идзуми.
Катать кого-то на плечах – Идзуми столкнулся с этим впервые в жизни, но какое значение это имело для девочки! Усаженная на внезапно организованный аттракцион, она уже забыла и про слезы. «Мама, откликнитесь! Дочь вас потеряла!» – раскатывался по магазину вопль Каори. Идзуми еще никогда не слышал, чтобы его жена так кричала, будто бы даже не своим голосом.
Из-за спины послышалось, как кто-то стремительно приближается. Женщина, толкая вперед коляску с уложенным в нее мешком покупок, подбежала к Идзуми и, приобняв девочку, сняла ее с плеч. Потом она крепко прижалась щекой ко лбу ребенка и несколько раз искренне поблагодарила Идзуми и Каори. Розовые сандалии так и болтались в воздухе.
«Когда мама отпустит абсолютно все из своей жизни, что же с ней будет дальше?» – задавался вопросом Идзуми, а в его голове без конца вертелась фраза Каори: «А что, если процесс взросления пролегает как раз через утраты?»
13
Пробравшись через переулок с магазинчиками, сын с матерью вышли на главную улицу. Там их сразу приветствовали ослепительные белые лучи заходящего солнца, от которых толпа превращалась в одну большую тень. Идзуми взял маму за руку, и они стали не спеша продвигаться в потоке людей. Медленно. Шаг за шагом.
Девчонки в ярких летних кимоно носились в толпе, и стук вылетал из-под их резвых ног, на которых были традиционные деревянные сандалии. Красный, синий, желтый – вся палитра цветов мелькала меж колоннами людей. «Какие прелестные», – прошептала, наблюдая за переливами красок, Юрико. Ее юката было белого цвета.
Вдоль петлявшей дороги кипела работа по подготовке торговых лавок: кто-то сквозь пот пытался натянуть крышу шатра, кто-то устанавливал кухонное оборудование. Некоторые точки уже были в полной готовности, а кое-где только приступали к сборке каркаса палатки. Но торговцы – все как один – испытывали особенно радостный подъем.
По периметру озера стояли вереницей отели. На их крышах были оборудованы специальные смотровые площадки, которые сейчас были набиты до отказа.
Непонятно откуда взялся рокот традиционных барабанов. Над головой был растянут сизый свод неба. Его стремились пронзить концы больших операторских кранов, на которых держались прожекторы. Между машинами, которые обеспечивали мобильность этой спецтехники, был зажат пункт экстренной медицинской помощи. Там уже находились люди, которым по каким-то причинам стало плохо, а ведь фестиваль еще даже не начался.
Наконец показался вход в сектор, указанный в билетах. До мест пришлось еще добираться по лестнице. Идзуми шел вперед, держа маму за руку и помогая ей подниматься – они медленно преодолевали ступеньку за ступенькой. Их путь длился не так уж долго: не прошло и двадцати минут, как Юрико с сыном вышла из отеля. Но ей уже было трудно дышать. Юрико изначально предлагали воспользоваться для путешествия креслом-каталкой, но она отказалась, заявив, что хочет идти рядом с сыном. Идзуми прислушался к пожеланию мамы, ведь было неизвестно, выпадет ли им еще когда-нибудь шанс пройтись вот так, бок о бок.
С вершины лестницы, на которую мать с сыном поднялись, открывался вид на неровный овал озера, на котором безмятежно покачивались темно-синие гребни волн. Водная гладь опоясывала небольшой плавающий остров, с которого скоро должны были запускать фейерверки.
Там виднелись тории – красные синтоистские ворота, – и вид их навевал ощущение сакраментальности происходящего. Линию берега выделила жирной линией длинная колонна собравшихся зрителей. С противоположной стороны озера за шумными гостями наблюдали погруженные во мрак горы.
* * *
Идзуми с матерью прошли вдоль расчерченных белой бумажной лентой мест и заняли свои соседствующие «квадратики». Отсюда можно было спокойно наблюдать за тем, как озеро переливается сине-черными красками. Ровно в семь часов голос из динамиков провозгласил начало фестиваля, и одновременно с этим был запущен первый фейерверк, раскрывшийся красными искрами. За ним последовал непрерывный грохот взрывов.
Вживую вспышки производили на Идзуми такое сильное впечатление, какого он никак не ожидал от каких-то огней в небе. Вместе с мамой он восхищенно вздыхал при каждом новом залпе. Юрико, заметив, как их междометия сливались воедино, оторвала взгляд от неба и радостно посмотрела на сына. Ее взгляд горел восторгом: «Ты сейчас почувствовал то же самое!»
Из динамиков полилась баллада, взлетевшая в этом году на вершины чартов. В такт мелодии было запущено несколько фейерверков, раскрывшихся в форме сердца. Толпа всколыхнулась, послышались восторженные возгласы, загремели аплодисменты. Следом зазвучала мелодия из одного научно-фантастического фильма, под которую искры фейерверков разбежались по всему пространству неба, изображая звезды. Следующая вспышка превратилась в летающую тарелку, за ней – в бабочку, улитку, четырехлистный клевер – на небе загорались фигуры – одна другой удивительнее.
Многие зрители держали в руке пишущие инструменты и после каждой вспышки черкали что-то в буклетах.
– Бабуль, не знаешь? Здесь же не просто фестиваль, а соревнование! – заметив пытливый взгляд Юрико, пояснил сидевший рядом паренек, окрашенный в светлый блонд. Он протянул ей свой листок. – Вот, можно так каждому фейерверку проставлять оценки.
Парень широко улыбнулся, демонстрируя золото зубов. На черном юката молодого человека застыл вышитый дракон, и по всему полотну халата были густо разбросаны нечитаемые иероглифы. Сидевшая с юношей его подружка с коричневым хвостом была одета в такое же, – вероятно, из одного парного комплекта – кимоно.
– Предыдущая программа фейерверков была от префектуры Тотиги, сейчас идет от Нагано. Дальше должно быть представление от префектуры Акиты, потом – от Ниигаты. От Токио тоже будет! Здесь представляют свои творения и соревнуются пиротехники со всей страны.
Действительно, можно было услышать, что при запуске объявляли название компании, которая являлась автором той или иной программы и изготовителем фейерверков.
«Сколько ж лет я уже не ходила на фейерверки!», «Вау!», «Круть!», «Вот этот – вообще огонь!» – подружка парня встречала восхищенными восклицаниями каждую новую вспышку и ненадолго опускала взгляд, чтобы вписать баллы.
– Эй, ты че там, всем сотки ставишь? – поддел ее золотовласый юноша.
Парень обратился к Юрико:
– Бабуль, ты тоже давай! Завтра в газетах опубликуют баллы, которые ставила конкурсная комиссия – можно будет сравнить со своими. Это прикольно! – посоветовал он и вручил Юрико буклет с ручкой. – Бери-бери: нам и одного хватит!
Юрико немного растерялась, но все-таки собралась и улыбнулась пареньку:
– Спасибо, но правда не стоит.
– Да ладно, бабуль, не стесняйся, держи!
Юноша так настойчиво протягивал буклет, что Идзуми взял его за маму. Он раскрыл сложенную бумажку: внутри был полный список программ фейерверков сегодняшнего фестиваля. Юрико тоже заглянула посмотреть, что там написано, и, изучив содержимое, задумчиво произнесла:
– Все равно все забывается: и цвет, и форма, и какой понравился больше всего. Но разве фейерверки вызывали бы такой восторг, если бы люди все помнили о предыдущих?
Юрико взяла буклет и вернула его пареньку. Идзуми счел, что вся эта ситуация с буклетом вышла по их с мамой вине какой-то некрасивой, поэтому наклонил перед соседями голову с намерением извиниться. Но тут же его перебили парень с подружкой, кидая фразы: «Глубоко сказано!», «Четко подмечено!», «Рили!» Парочка закивала, выражая согласие с мыслями Юрико, и в воздухе закачались свисавшие с ушей молодых людей многочисленные серьги. Между тем фейерверки продолжали взрываться в небе.
* * *
Мама уже не могла называть сына «Идзуми». Каким-то образом она чувствовала, что человек перед ней – ее ребенок, но имя – имя, которое Юрико произнесла за свою жизнь тысячи, десятки тысяч раз – стало очередным «лишением», с которым ей пришлось смириться.
По мере того как словарный запас Юрико истощался, она все чаще стала погружаться в странную сонливость. Днем она часто проводила время без движения, сидя на одном месте, вечером ложилась все раньше, а утром просыпалась все позже. Она спала сладко, как младенец.
Идзуми беспокоился о состоянии мамы. Пусть она забыла его имя, но в ее памяти, похоже, еще хранились какие-то совместные воспоминания. Но он понимал: не ровен час, факт самого существования Идзуми сотрется из сознания Юрико так же, как и имя. Сына мучил вопрос, что же тогда вообще останется в маминой памяти.
* * *
Когда закончилась последняя, двадцать пятая, подготовленная на соревнование программа, небо было уже наглухо затянуто тьмой. Закончив проставлять оценки, золотовласый парень подытожил: «В этот раз прям мощно было!» – и, заряженный такой энергетикой, залпом опустошил заготовленную банку пива. Юрико, зажав двумя руками чай в бутылочке, пристально вглядывалась в колыхавшуюся черную пелену озера. Она не проронила ни слова.
– И наконец мы готовы представить вашему вниманию визитную карточку нашего фестиваля – фейерверки у глади озера Сува! – провозгласил голос из динамиков, и над водой раскрылись полукруглые вспышки.
Через секунду по толпе понесся гул, словно исходивший из недр земли. Прямо у водной поверхности распускались половинки круглых цветов из ярких искр, а озеро, словно расстеленное внизу зеркало, отражало их. Искры реального и иллюзорного миров соединялись в один круг фейерверка.
– И кульминация сегодняшнего вечера: встречайте буйное цветение огненных бутонов! – снова раздался голос из динамиков, а вместе с ним – беспрерывные взрывы вспышек, распускавшихся в небе над «полукруглыми» фейерверками.
Наблюдая за тем, как взлетают искры, Идзуми погрузился в мысли, которые уносили его в их с мамой маленький дом, где в вазочке обязательно стоял цветок. Тюльпан, космея, гортензия, подсолнух, гербера, маргаритка, камелия, роза, рапс – цветы угасали, не привлекая к себе лишнего внимания, они лишались красок жизни и оставляли после себя только память о былой красоте.
Белоснежное лицо Юрико, освещаемое яркими вспышками, приобретало то желтые, то красные, то зеленые – самые разные оттенки. Но, какой бы ни был цвет, всегда одинаково поблескивали слезы на ее лице. Идзуми не мог избавиться от ощущения, что он где-то уже наблюдал похожую картину, но понятия не имел, когда это могло быть. Он был уверен, что в этом воспоминании, которое он пытался сейчас нащупать в непроницаемой тьме, было что-то очень важное. Там были слова, которые ни в коем случае нельзя было забывать. Но сколько бы Идзуми ни бродил по неосвещенным закоулкам своей памяти, он так и не мог ничего найти.
* * *
Они плыли в потоке смывающей все перед собой толпы. Идзуми крепко держал маму за руку.
– Тебе понравились фейерверки? – поинтересовался он.
Последовало молчание.
– Хочу яблоко в карамели! – заканючил из-за спины голос, который, казалось, принадлежал какой-то девочке.
Идзуми почувствовал, как его тянут за руку. Он обернулся и увидел Юрико, взгляд которой был прикован к палатке, зажатой между небольшим павильоном с детскими аттракционами и лавкой, где продавали сладкий строганый лед; к палатке, на синей вывеске которой красовалось изображение красного яблока. Там, на прилавках, в специальных подставках на равном расстоянии друг от друга аккуратно были расставлены рядами безупречные яблоки, надетые на палочки. Фрукты были покрыты гладким слоем карамели, который волшебно блестел в свете ламп. Будь это кулинарное изделие представлено на выставке художественного стекла, никто бы и не заподозрил ничего неладного.
– Я устала. И хочу яблоко в карамели!
Когда Идзуми собственными глазами увидел, как Юрико произносит эти слова, он понял, что и предыдущая фраза сказана ей же.
Это был совершенно другой человек, не тот, что несколько минут назад восторженно наблюдал за фейерверками. Теперь в теле Юрико был маленький ребенок.
– Сейчас здесь слишком много народу, так что давай как-нибудь в следующий раз, ладно? – возразил Идзуми и слегка потянул мать за руку. Он думал только о том, как бы поскорее выбраться из этого столпотворения и вернуться в номер отеля.
– Хочу сейчас! – встала в позу Юрико. Ее теперь было не сдвинуть с места. – Яблоко в карамели! Хочу яблоко! Хочу! Хочу! Прямо сейчас хочу!
Прохожие стали коситься на женщину, которая выпрашивала сладость, как малое дитя. Идзуми сгорал от стыда. Дабы все это быстрее прекратилось, он поддался маминой прихоти. Он нагнулся и сказал ей на ухо:
– Хорошо-хорошо. Сейчас куплю. – И тут же спохватился: палатка была на противоположном берегу, предстояло пробираться через русло буйной толпы и с мамой осуществить такой переход было бы тяжело. – Я сейчас пойду куплю яблоко и тут же вернусь, а ты посиди вот здесь и подожди немного. Только ни в коем случае никуда не уходи! Я мигом!
Идзуми некоторое время колебался, но в итоге все-таки усадил маму и нырнул в толпу, взяв направление к палатке с яблоками. Люди пихались локтями, толкались плечами, некоторые издавали недовольное цоканье. Как окружающие не понимали: ему нужно как можно быстрее купить это яблоко в карамели и вернуться к матери. Но Идзуми осознавал, что если искать в этой толпе возмутителя спокойствия, то в первую очередь это будет он сам. Так что Идзуми умерял свою раздражительность и продвигался дальше, постоянно оглядываясь и проверяя, на месте ли мама.
* * *
– Вам одну штучку? Триста иен, – дружелюбно произнес продавец, немного настороженно глядя на всполошенную фигуру у прилавка: Идзуми добрался до палатки весь мокрый, хоть отжимай.
Идзуми сначала подтвердил, что ему нужно только одно яблоко в карамели, но потом подумал, что было бы здорово составить маме компанию, и попросил дать еще одну штучку. Он протянул купюру номиналом в тысячу иен и получил взамен два яблока, надетых на бамбуковые шпажки, и несколько монет сдачи. С добытым сокровищем в руках Идзуми развернулся и не увидел мамы. Он вытянулся, чтобы получше разглядеть то место, где оставлял Юрико, но ее там уже и в помине не было.
Из уст растерянного Идзуми вырвался набор звуков. Теперь он корил себя: что же он наделал, нельзя было оставлять маму одну; хоть как, но ее нужно было привести сюда за собой; нет: нужно было вообще не потакать ее прихотям и сразу возвращаться в отель. Придя в себя, Идзуми твердо решил, что сейчас не время рассуждать, как следовало поступить: надо искать Юрико. Он настроился и снова погрузился в людской поток.
– Мама! – кричал Идзуми, приподнимаясь над толпой. Его голос безуспешно тонул в море звуков. В этой черной гуще волнами плыли головы людей. С ростом Юрико ее легко мог захлестнуть очередной гребень. – Мама! Подними руку, если ты меня слышишь! – продолжал надрывать голос Идзуми, хотя и понимал, что ему не стоит сильно рассчитывать на ответ.
Периодически он замечал на себе взгляды темных глаз.
Они с порицанием смотрели на внезапно расшумевшегося человека. Да и несложно представить, какое клоунское зрелище он собой представлял: кричащий мужчина с высоко поднятыми в руках яблоками на шпажках. Идзуми и сам желал бы сейчас же избавиться от этих сладостей, но не в состоянии был этого сделать, петляя в толпе и пытаясь от нее отделиться.
Идзуми судорожно несся вдоль улицы, забегая в двери всех расположенных по пути заведений: он искал маму и в супермаркетах, и в караоке-барах, кафешках, сувенирных лавках. Ее нигде не было.
Во всех магазинах он вылавливал сотрудников, повторяя как заведенный: «К вам не заходила женщина лет семидесяти низкого роста в белом юката?» Все только пожимали плечами. Идзуми внезапно подумал, что мама могла сама вернуться в отель. Он тут же бросился туда. Ворвавшись в главный холл, он задавал всем попадавшимся на глаза работникам один и тот же вопрос. Но не было никого, кто бы видел Юрико.
С улицы послышался нарастающий пронзительный вой сирены, Идзуми повернулся к окнам и сразу заметил проезжавшую мимо белую карету скорой помощи. Он почуял неладное и рванул к выходу. Ему было некогда ждать открытия створок автоматических дверей, и он боком проскользнул в чуть раскрытую щелку. Оказавшись на улице, он пустился вслед за красным огнем мигалки, бегающим по кругу. Машина рассекала толпу: поток людей расступался, как воды перед Моисеем, освобождая путь.
Сирена замолчала, когда карета остановилась у палатки пункта экстренной медицинской помощи. Задние двери машины раскрылись, и оттуда выпрыгнула бригада, которая, подготовив носилки, устремилась в палатку.
Сквозь щелку не до конца задернутой двери-занавески Идзуми увидел лежавшие на кушетке тонкие ноги.
– Мама! – Он заскочил в палатку, но тут же его сердце снова обдало холодом: на кушетке лежала девушка в школьной форме.
Несколько врачей повернули к нему головы, на лицах их застыло замешательство. Идзуми, желая вырваться из пространства, заполненного чувством неловкости, в ту же секунду выбежал на улицу и рванул по проезжей части, по которой теперь шли редкие прохожие. Идзуми бежал, не разбирая дороги.
«Мама, ну где же ты? Я же говорил тебе никуда не уходить!» – терзался Идзуми. Из-под ног его доносился стук подошв традиционных деревянных сандалий, которые он не особо-то умел носить.
* * *
В одиннадцатом классе у Идзуми появилась девушка, старше его на несколько лет – студентка. Они познакомились во время подработки. Возлюбленная была не местная: она приехала с острова Сикоку и теперь жила одна в Токио на съемной квартире, в двух станциях езды от его дома.
– Ты такой классный! Может, зайдешь сегодня ко мне в гости? – прозвучало как-то во время их совместного обеда.
В тот раз у нее дома Идзуми впервые в жизни попробовал алкоголь и – в пьяном угаре – занялся сексом.
– Оставайся сегодня у меня, – предложили девушка, и Идзуми покорно согласился.
На следующий день, когда он примерно к обеду вернулся домой, мама поприветствовала его так, будто ничего не случилось. Она ни о чем не спрашивала, не выговаривала ему. В этой ситуации она не могла читать сыну нравоучения, и он прекрасно это понимал. С тех пор он стал просто пропадать у девушки. Можно сказать, вошло в норму, что он не возвращался домой по три-четыре дня.
Один раз – на тот момент они встречались уже около полугода – Идзуми пробыл у девушки больше недели. А когда он переступил порог родного дома, мама внезапно спросила:
– Где ты пропадаешь? С кем ты?..
Все это время Идзуми – пусть не совсем осознанно – ждал, когда же мама задаст подобный вопрос.
– И это ты́ еще будешь меня об этом спрашивать? – выдал сын давно подготовленную фразу. – Уж не тебе контролировать, где я и с кем.
Юрико опустила глаза в раковину. Идзуми прошел в гостиную, уселся на диван и включил телевизор. Мама возобновила мытье посуды, вздохнув: «Ты прав…»
На следующей неделе Идзуми со студенткой расстались.
* * *
Идзуми вернулся в реальность от резкого звука скользящих шин. Его ослепил свет. Он непроизвольно вытянул руки вперед и грохнулся на дорогу. Сверкающий чистотой серебристый бампер застыл прямо над кончиками пальцев его ног. Яблоки в карамели валялись на земле и в свете фар красиво переливались красным цветом.
– Смотри, куда прешь! Ушлепок, мать твою! – выругался водитель.
Зашаркали по асфальту колеса, машина сердито сдала назад и, демонстрируя свое пренебрежение, изо всех сил помчалась вперед.
Идзуми снова ослепило, послышался запах жженой резины. Он еще некоторое время так и сидел на проезжей части, не в силах пошевелиться.
На прошлой неделе в пансионате скончалась Минэгиси. До последнего вздоха она пыталась обзавестись единомышленниками. «Приди же к Богу, – обращалась она, – и ждет тебя жизнь вечная».
Там же, в пансионате, провели скромную заупокойную службу. Мидзуки поведала, что раньше у Минэгиси все-таки был один человек, который навещал женщину, – ее дочь. Но в какой-то момент та перестала появляться. Обеспокоившись, Мидзуки пыталась связаться с дочерью Минэгиси, и оказалось, что девушки уже не было в живых: она погибла в дорожно-транспортном происшествии. Ее мать к тому моменту уже даже не помнила о том, что у нее был ребенок. И все же, по словам владелицы пансионата, с момента пропажи дочери в проповедях Минэгиси, казалось, стало больше настойчивости.
* * *
Наблюдая за удалявшимися огнями задних фар машины, Идзуми погрузился в размышления. Случись так, что он бы сейчас умер, кто бы тогда сохранил мамину историю? Не осталось бы на этой земле людей, которые бы знали о том, что Юрико имела милую привычку потирать кончик носа, когда ей становится радостно; о том, что больше всего ей нравился пудинг, приготовленный в духовке; о том, что она любила белые цветы и что было обязательно ограничиваться только одним цветком. При таком исходе со смертью матери исчезло бы все, что хранило память о ее существовании. От этой мысли пускала корни щемящая пустота, но правда была в том, что такая участь уготована почти для всех людей: когда-нибудь память о каждом из нас – за исключением разве что тех, кто вошел в историю, – выветрится.
* * *
То тут, то там в торговых лавках пропадали огни. Стало практически не видно людей. Идзуми в поисках матери бежал по петлявшей дороге. Дыхание спирало. Горло ссохлось. Со лба бежал пот. Одна из капель закатилась за нижнее веко. Идзуми невольно остановился и протер лицо рукавом юката. В груди бешено билось сердце. Между пальцами ног у перемычки сандалии возникло ощущение жжения. Идзуми бросил взгляд вниз и обнаружил, что тканевый ремешок протер кожу до крови. Заметив красные пятна, он почувствовал, как его пронзила ужасная боль. Он вскрикнул и скинул с себя обувь.
– Любишь ты делать из мухи слона!
Эту мамину фразу, которую она говорила так ласково, Идзуми регулярно слышал в детстве. Ему показалось, что эти слова, сказанные тем же знакомым голосом, прозвучали прямо сейчас у него за спиной. Идзуми обернулся. Перед ним открылся участок парка, отгороженный по кругу десятком торговых палаток. Тир, ларек со сладкой ватой, кафе, шатры с традиционными развлечениями для детей. Этот закоулок был единственным местом, которое освещалось еще открытыми магазинчиками. Сюда, как слетаются на свет некоторые насекомые, стекались люди. И здесь стояла Юрико.
Она топталась перед прилавком, на котором стояли емкости с сиропами для строганого льда. Словно маленькая девочка, которая не может определиться со вкусом десерта, она переводила взгляд с красного топпинга на зеленый, с него – на голубой, но потом ее внимание перетягивал на себя желтый…
– Мама! – окликнул Идзуми. Он быстро всунул стопы обратно в сандалии и, еле перебирая ногами, побежал к Юрико.
– Ну и где ты был?! Ты хоть представляешь, сколько я тебя искала! – завидев сына, стала отчитывать его Юрико.
Ничего в ее внешности не говорило о беспокойных поисках: выглядела она так же опрятно, как и в момент расставания; она с того мгновения будто и не двигалась вовсе. – Я же переживаю! Почему ты постоянно куда-то убегаешь?
– Это должны быть мои слова… – выдохнул Идзуми. Его сердце все еще билось как бешеное, так что стук отдавался в уши.
– Помнишь, когда мы в парк развлечений ездили? А как ты потерялся, помнишь? Я выхожу из туалета, а тебя нигде нет. За что мне все это – слезы так и наворачивались. Ни на секунду нельзя было взгляд отвести, тут же как ветром сдувало. А мне – ищи до потери сознания. Но я тебя раскусила. Ты же того и хотел, чтобы тебя искали, я права? – произнесла заботливо мама и взяла Идзуми за руку, переплетя свои пальцы с его, как обычно держатся парочки.