— Это-то откуда известно, если их никто не видел? — угрюмо спросил Кленов.

— По следам, — буднично пояснил Яков Фомич. — За четверть часа от ишака половину оставил. Как будто специальной пилой разделывал — и мясо, и кости… А кстати, нельзя ли и мне присоединиться к вашей экспедиции? Я череп единорога отыскал! Если бы они не вымерли, я бы и живого нашел! Можно было бы заново развести поголовье! Представляете — стада единорогов снова пасутся на лугах!

Генералы и полковник сдержанно рассмеялись. Начальник Генштаба встал.

— Спасибо вам за интересную лекцию, Яков Фомич! Но мы никакого сангхура ловить не собираемся. Это у нас была служебная подготовка: разъяснения специалиста по сложным и непонятным вопросам окружающего мира! Мало ли где придется нести службу! — Громов пожал эксперту руку и проводил его до выхода. А вернувшись на свое место, сказал: — Про зловещих и страшных тварей мы узнали много интересного, можно книжку написать! А теперь, генерал Фомин, я жду четкого доклада на нашем реальном языке разведки, с нашей терминологией и, главное, с практическими выводами о направлениях нашей дальнейшей работы!

Начальник военной разведки без особой радости вновь вышел за трибуну, вывел на экран карту горного хребта с белым квадратом, которую недавно демонстрировал криптозоолог, разбил квадрат на четыре части, как делают, конкретизируя местность при целеуказании для артиллерийского огня.

— По показаниям эксперта, в квадрате 6752-Б, по «улитке» — 3, обитает неизвестное опасное животное — сангхур…

Он щелкнул клавишей, и в правой верхней части квадрата координатной сетки появился красный прямоугольник.

— Разведопросом жителей кишлаков Данханского района удалось установить, что американцы вели строительство в ареале проживания неизвестного опасного животного, которого местные называют сангхуром. Опасаясь сангхура, жители далеко обходили это место…

Еще раз щелкнула клавиша, и на красный прямоугольник наложился желтый кружок.

— Таким образом, этот факт подтвержден двумя независимыми источниками, что позволяет считать достоверным и факт строительства в районе обитания сангхура. Поскольку эксперт исключает возможность удаления этой твари от места постоянного обитания, значит, участок поиска бункера сужается до… — Зеленое пятнышко указки добавилось к желтому и красному цветам. — До километра-полутора в диаметре!

— Сформулируйте предложение для протокола! — приказал Громов.

— Предложение: искать пункт управления «Звездой смерти» в том месте, где обитает этот самый сангхур!

— Как-то странно это звучит, — с сомнением покачал бритой головой Кленов. — Пункт управления, положим, действительно построен в афганских горах. А насчет сангхура… — Он развел руками. — Это похоже на сказку. Можно ли искать реальный военный объект, опираясь на легенды? К тому же среди гор, ущелий, пещер — и километр немало. Тем более, никто точно не мерил — где километр, там и два, и три…

— И цел ли вообще этот бункер? — добавил Громов. — Вдруг его уничтожили? Взорвали, завалили скалами… Может, и искать нечего? Все это надо отработать!

— Мы отработаем, Василий Игнатьич! — кивнул Бочкин. — У нас есть определенные оперативные возможности…

— Действуйте! По результату и примем решение!

Через несколько минут участники совещания вышли на крыльцо. Завидев их, водители включили двигатели, а «прикрепленные» бросились к машинам, чтобы открыть двери. Генерал-полковник Громов, пожав всем руки, уехал, а три генерала и один полковник, беззаботно болтая, задержались на крыльце, под лучами яркого солнца. Они расслаблялись после одного важного мероприятия и перед следующими, которые в их жизни следовали одно за другим. Сейчас наступила та редкая минута, когда они не руководили и не командовали — все были на равных и могли позволить себе быть самими собой. Пошутили, рассказали пару анекдотов, посмеялись.

— Слушай, Коперник, — вдруг, посерьезнев, сказал «борец» Кленов. — У меня есть предложение по лазерам!

— Слушаю внимательно! — мигом отозвался начальник космической разведки.

— Давай пойдем и сделаем себе лазерную эпиляцию! Ты же не зря ее хвалил! Только хороший салон порекомендуй…

После секундной паузы Бочкин и Фомин взорвались смехом, с небольшой задержкой к ним присоединился и Коперник. Хотя его смех был несколько напряженным.

— Все, товарищи офицеры, разбегаемся! — Кленов сунул коллегам ладонь, тяжестью, твердостью и сокрушающей способностью напоминающую топор, и побежал к машине. Серьезные дела ждать не могут.

* * *

В кабинете у замначальника СУСКа ковра не было, и он драл Колтунова прямо на новеньком, зеркально блестящем паркете, отчего легче тому не было и название процедуры никак не изменилось: Паша держал ответ на ковре у руководства. Собственно, ответа он не давал — подобное действо обычно носит односторонний характер.

— Кто тебе вообще разрешил писать письмо в Министерство обороны? — надувшись, как расправившая капюшон кобра во время атаки, орал Королев. Лицо его покрылось красными пятнами, будто орал не он, а на него. — У кого ты спросил разрешения, с кем посоветовался? Почему ты суешь нос туда, куда даже собака свой… не сует?!

Стоявший по стойке «смирно» Паша только покряхтывал, морщился и мысленно постанывал. За свой куцый стаж службы он еще не попадал под такой разнос, который совершенно не был похож на вежливые укоры киношных начальников проштрафившимся следователям. Причем там подчиненный каялся во всех действительных и мнимых грехах, мудрый начальник, не повышая голоса и не брызгая слюной, называл его по имени-отчеству, а в конце даже успокаивал, объясняя, что следователь и не полностью виноват — доля вины лежит и на допустившем просчеты в контроле руководителе, то есть на нем самом. И, конечно, в этом лакированном «разносе» не использовались оскорбительные и бранные слова, а собачий причиндал, конечно же, не назывался своими словами, как в пьяной уличной драке…

Сейчас его драли прямо противоположным образом. Причем не за то, что он заволокитил дело, не за то, что пришел пьяным на службу, не за то, что оставил под подпиской опасного преступника и тот скрылся, не за то, что не взыскан ущерб, причиненный несовершеннолетнему или инвалиду, а за то, что он пытался выяснить все обстоятельства совершенного преступления, найти виновных и раскрыть тройное убийство. Это для него было непонятно. Несколько раз он попытался возразить, объяснить все и как бы оправдаться, хотя не был уверен, что ему надо в чем-то оправдываться. Но эти попытки вызвали еще больший начальственный гнев.

— Кто ты вообще такой? — брызгал слюной Королев. — Ты понимаешь, что превысил все, что можно, — и свой уровень компетентности, и ведомственную подследственность? Писать запросы министру может только руководитель центрального аппарата СК, в крайнем случае — его заместитель! А для того, чтобы задавать такие, как ты задал, вопросы, существует военное следствие! Почему ты лезешь не в свое дело?

И Паша понял то, что сотрудники с опытом знают хорошо: его дерут не за то, что он сделал что-то неправильно, а за то, что это кажется неправильным его начальству. И оправдываться здесь бесполезно — прав ты или не прав, но прав тот, у кого больше прав! Когда до него дошла эта простая и общеизвестная служебная истина, он замолчал, потупился и молча принимал град упреков. Когда Королев выплеснул ту непонятную ядовитую субстанцию, которая кипела внутри, он успокоился и сказал уже обычным тоном:

— Ладно, на первый раз обойдешься устным взысканием. А если будешь продолжать в том же духе, то вылетишь из следствия, как пробка из бутылки. Ты понял?

— Понял, — сказал Колтунов и покаянно кивнул головой.

— Тогда забирай дело. — Королев протянул уже потолстевшую, но еще не подшитую картонную папку. — Допроси Барышникову, которая вызывала этого… Турсунова. Она свидетельница, может быть, очень ценная, но до сих пор не допрошена, потому что ты занимаешься черт знает чем!

Он начал было опять заводиться, но вовремя выпустил пар и махнул рукой.

— И потереби оперативников — направь Гамаеву отдельное поручение, поставь все, какие возможно, задачи, а копию подшей в дело! Если придется приостанавливаться за нерозыском преступников, пусть они и отвечают!

— Есть! — четко ответил молодой следователь и даже повернулся через левое плечо, как учили на военной кафедре.

— Вот это другое дело! — услышал за спиной и понял, что в глазах начальства он твердо встал на путь исправления. И хотя Паша уже уяснил, что это не спасает от грубых беспричинных разносов, ему все равно было приятно.

* * *

Аналогичный «ковер» провел генерал Вилховский в отряде специального назначения «Кинжал». Правда, тут обошлось и без ковра, и без паркета — подразделение было выставлено общим строем на плацу, и генерал устроил разнос прямо на безупречно ровном асфальте. Так что, если придерживаться устоявшейся терминологии, то, скорей, это был не «начальственный ковер», а «начальственный асфальт». И, опять-таки, на содержании мероприятия это не сказалось. Шеренги бойцов в черных комбинезонах без опознавательных знаков и эмблем замерли, как туго натянутые канаты, а Вилховский в полевой форме без погон прохаживался перед ними, сопровождаемый своим адъютантом, оперуполномоченным внутренней контрразведки Гордеевым, и командиром подразделения полковником Кленовым, имеющим позывной Слон.

— Это не просто служебное нарушение, это не дисциплинарный проступок, это дело пахнет трибуналом! — командным голосом отрывисто выкрикивал генерал, и его слышали не только на всем плацу, но и на прилегающей территории. В этом отношении полковнику юстиции Королеву было до него далеко, ибо тот кричал всегда в замкнутом пространстве кабинета и обращался к ограниченному кругу подчиненных. Да и грозил им только выговорами или увольнением.

— По вашему разгильдяйству допущена утечка информации, гражданский следователь написал письмо министру с требованием назвать подразделения, в которых изучается «силат»! — Это был не просто крик, нет, это было рыканье льва. И если бы оно было направлено на Павла Колтунова, тот мог бы упасть в обморок. Но в шеренгах стояли двести бойцов, прошедших огонь, воду и медные трубы, они были не столь впечатлительны, как вчерашний студент. Если вообще были впечатлительны. Они даже не обращали внимания на «особиста» Гордеева, который семенил за генералом и, чуть наклонившись вперед, пристально всматривался в их лица, как будто хотел прямо здесь и сейчас разоблачить измену, вызревшую в недрах суперсекретного подразделения. Может, походкой или манерами, а может, внешним видом и повадками «особист» напоминал шакала Табаки при тигре Шерхане из известного мультфильма про Маугли, а потому вызывал улыбку у тех, кого хотел напугать.

— Но утечка информации — это еще не все! — гремел Шерхан. — Она стала возможной в результате серьезного преступления! Кто применял приемы «силата» на Щелковском шоссе? Убито три человека! Кто разрешил использовать невидимое оружие вне боевой обстановки, да еще против своих граждан?!

«Кто это сделал?! Кто посмел?!» — беззвучно подпевал ему Табаки и сердито хмурился в тон голосу начальника.

В этой мизансцене Кленов вполне мог сойти за добродушного с друзьями, но грозного к врагам медведя Балу, а адъютант… Впрочем, адъютанты не имеют собственной персонификации и обречены исполнять роль тени своего хозяина.

Бойцы молчали. Они знали, как надо себя вести в таких случаях. Тем более что, как говорится, «дело пахло керосином». Тройное убийство есть тройное убийство. Суровые лица людей, которые многое видели и многое испытали на своей шкуре, не выражали эмоций, но все недоумевали, потому что история, озвученная генералом, была действительно из ряда вон выходящей! И только два человека не испытывали недоумения, хотя делали вид, что и они недоумевают. Это были Скат и Ерш.

— Или у вас руки чешутся? — продолжал Вилховский. — Давно работы нет? Хотите в Шамаханские болота?

«В Шамаханские болота! Правильно, правильно! Давно пора!» — молчаливо поддержал начальника Гордеев. А чтобы его позиция была замеченной, истово закивал головой.

В Шамаханские болота никто не хотел. Поэтому шеренги отозвались нестройным «никак нет». Нестройным — потому что отвечали не все, ибо это было не по уставу. По уставу предполагалось молча воспринимать то, что говорит генерал, до тех пор, пока он не задаст вопрос, прямо обращенный к личному составу. Пока же вопросы были риторическими. Но, видно, парням уж больно не хотелось возвращаться в Шамаханские болота.

— Так можете туда поехать! — не успокаивался Вилховский. — Или в другое место, немногим лучшее! Если лучшее вообще! — многозначительно добавил он. — Сейчас как раз обдумывается одна операция…

Это не было невероятной новостью, потому что все существование подразделения имело цель отправляться на задания, которые не сулили ничего хорошего и были связаны с реальным риском для жизни.

— Последний раз спрашиваю: кто это сделал? Два шага из строя — шагом марш!

Но шеренги не шелохнулись, и никто из строя не вышел.

— Ладно, — угрожающе пообещал генерал. — Даю вам сутки. Через сутки жду явки с докладом. Тогда можете рассчитывать, что я стану вас поддерживать. А если нет, то вам будет хуже! Всем все понятно?

Опытные бойцы знали, что поддержка Вилховского — это поддержка утопающего путем удержания его головы под водой, а признание в тройном убийстве автоматически повлечет трибунал и пожизненное заключение, особенно обидное в собственной стране.

Но, тем не менее, шеренги дружно грянули «так точно»! И строй был распущен, бойцы вернулись к ежедневным занятиям. Скат и Ерш украдкой продолжили обсуждение происшедшего, но пришли к выводу, что убийство гражданских лиц — это компетенция гражданских властей, а предположения насчет «силата» так и останутся предположениями, значит, служебная проверка закончится ничем.

* * *

У Джен началась новая жизнь. Жизнь семейной женщины. Она не появлялась в «Сапфире», не поддерживала контакты со старыми знакомыми, кроме Галки, вела домашнее хозяйство: убирала, готовила, ждала возвращения Ската, кормила его, стараясь разнообразить свои обеды. Наконец пригодились бабушкины кулинарные уроки… Как ни странно, это ей нравилось больше, чем прошлая жизнь. Новая была заполнена полезными делами, к тому же она ждала заветного дня, когда ее должны слушать. К этому она готовилась — пела каждый день, когда оставалась одна, но ей казалось, что голос звучит ужасно.

Правда, когда она пела для Ската, он успокаивал: мол, это без музыки, без усилителей, без аранжировки… Но все равно ей снились страшные сны, в которых она с позором проваливалась на глазах огромного зала… Она уже боялась предстоящего испытания и надеялась, что его перенесут, отодвинут хотя бы на неделю или даже на несколько дней. И когда накануне решающей даты в середине дня раздался звонок с незнакомого номера, она подумала, что надежды сбываются.

— Здравствуй, Виола! — раздался в трубке мужской голос. И голос, и имя были из прошлой жизни.

— Здравствуй…

— Не называй меня! — предупредил голос. — У тебя проблемы, я хочу тебе помочь. Давай через два часа встретимся у ресторана, который тебе нравился.

Звонок оборвался. Сердце Джен упало: речь, скорей всего, о Щелковском шоссе, а это куда страшней предстоящего испытания! «Ресторан, который тебе нравился» — сомнительный ориентир! Сколько их было, таких ресторанов! Но она узнала голос, который и привязал ее к точке встречи: с обладателем этого голоса ей нравился «Каприз». Но почему такие предосторожности? Неужели за ним следят? Или за ней?! Виолетте-Джен совсем поплохело. Она не помнила, как добралась до «Каприза». Хотя догадалась не вызывать такси, а поймать частника на соседней улице, в квартале от дома.

У входа в ресторан, на месте для хозяина и его почетных гостей, стояла черная «БМВ» с наглухо затонированными стеклами. Клаксон коротко каркнул. Она быстро подошла и нырнула в сумрак прохладного салона.

— Привет!

— Привет! Не знаю, была ты на Щелковском или нет, и знать не хочу. Только ты вызывала такси, а таксиста грохнули. И тебя все ищут, в лучшем случае как свидетельницу…

— Как «грохнули»? — не поняла она, хотя не первый раз слышала это слово, но сейчас его ужасный смысл отторгался защищающимся сознанием.

— Очень просто. Как обычно. Давай свой телефон!

— Зачем?

— Говорю, давай! — Он взял с заднего сиденья металлический чемоданчик, открыл его и бросил туда полученный айфон. В ответ на недоуменный взгляд пояснил: — Это чтобы не могли запеленговать. А это тебе на замену!

Вынул из чемоданчика и протянул коробку с новым айфоном.

— Цвет такой же, как у тебя. Симка внутри. Никому не говори, что сменила номер. Никому. Это очень важно! Тут вбит тот номер, с которого я звонил, на случай чего-то очень важного. Если будешь меня набирать, то не из дома… Ты все поняла?

— У тебя и номер другой, и машина… Неужели все так серьезно? — испуганно проговорила она.

— Не серьезней, чем бывало до сих пор! Через месяц-другой рассосется! Все, до свиданья!

* * *

Вернувшись в кабинет, Паша несколько минут приходил в себя: заперев дверь, полежал в кресле, глубоко дыша, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце, выпил чашку сладкого чая, а потом принялся выполнять задание начальника — искать Евгению Барышникову, которая выходила на роль ключевого свидетеля. И действительно, после убийства Турсунова к ней появилось много вопросов. Почему ее не забрал вызванный таксист? Или все-таки забрал? А если все же не забрал, то кто это может подтвердить? Кто привез ее в город?

Но на пути, ведущем к сверкающим вершинам Истины, следователя поджидали огромные валуны препятствий и обрывы разочарований. По его звонку участковый инспектор районного отдела полиции вышел в адрес прописки, указанный при покупке таинственной девушкой сим-карты.

Однако адрес оказался липовым, то есть полуразрушенный остов подготовленного к сносу дома еще физически существовал и стоял на том же месте, только в нем прописывались сотни приезжающих в Москву новых жителей, которые расползались потом по двадцатимиллионному мегаполису, и отследить их перемещения не было никакой возможности.

Колтунов попытался установить ее местонахождение по системе локации мобильного оператора. Но и здесь его ждало разочарование, потому что в официальном ответе говорилось: и сим-карта, и сам аппарат в сети отсутствуют… Возможно, его бы успокоило то, что даже сам Громобой не смог определить местонахождение гражданки Барышниковой. Даже его могущественные связи не принесли никакого результата. «Такое впечатление, что она уничтожила трубку со всей начинкой», — сказал конфидент, работающий в мобильной связи.

Но об этом набирающийся опыта Паша не знал и знать не хотел. Он сделал то, что от него требовалось, — написал положенные запросы, подшил полученные ответы и тем самым снял проблемы неисполнительности, а наоборот, продемонстрировал, как ревностно он выполняет поручения руководства. Правда, столь четкая исполнительность не привела к положительным результатам, но это уже совсем другой разговор. К тому же он уже начал понимать, что можно работать на результат, а можно — на бумаги, объясняющие, почему результат не достигнут. И еще неизвестно, какой путь выгодней для исполнителя…

* * *

На прослушивание с ней увязалась Галка — вроде как просто за компанию, а на самом деле с далеко идущими планами, которые тут же и выболтала: «Там крупная „рыба“ водится: певцы, композиторы всякие, короче, чистая публика, и при деньгах… Где еще с приличными людьми знакомиться — кругом одни бандюки, картежники и шлюхи! Ну возьми меня, что тебе, жалко, что ли? Может, и клюнет какая-нибудь знаменитость…»

Джен было не жалко, и хотя она сомневалась, что ей назначили время вместе со знаменитостями, которые ждут не дождутся, чтобы «клюнуть» на Галку, отказывать подруге она не стала.

Студия находилась на двенадцатом этаже высотки на Новом Арбате. В обшарпанный, тускло освещенный лифт с ними вошел высокий немолодой мужчина с длинными, завивающимися у плеч седыми волосами и во всем белом: белые туфли, белый костюм, белая рубашка, только галстук красный. Лицо его показалось знакомым, а когда миновали пятый этаж, Джен вспомнила, что это известный поэт-песенник и композитор Домбровский, ведущий передачи «Молодые голоса», которого часто показывали по телевизору и который недавно женился на начинающей певичке, годящейся ему во внучки.

Несмотря на этот сдерживающий фактор, он не сводил глаз с Галки, которая старательно подготовилась к «рыбной ловле»: надела остроносые красные «лодочки» на высокой шпильке, короткие красные шорты и короткий, открывающий живот и туго обтягивающий грудь красный топ, сквозь который вызывающе вытарчивали соски. И хотя свою главную приманку — красивую цветную татуировку розы — она в силу врожденной скромности не могла выставить на всеобщее обозрение, зато, как индеец-команч перед решающей битвой, нанесла полную боевую раскраску: ярко-красную помаду на подкачанные губы, синие тени на веки, черную тушь на искусственно наращенные ресницы, сгущающийся на скулах тональный крем, имитирующий загар. В тесном сумраке кабины она выглядела, как загримировавшаяся под череп последовательница субкультуры готов, забравшаяся в чужой склеп.

Но Домбровского это не смущало, он рассматривал Галку с поощряющей улыбкой, не обращая внимания на Джен, которая обычно одевалась в одном стиле с подругой, но сейчас, почти без мейкапа, в легких серых брюках, белой блузке с рюшами и не попадающими в тон красными балетками на плоской подошве — свидетельницами происшествия на Щелковском шоссе, — выглядела очень скромно и, как показывал опыт, не привлекала мужского внимания. «Точнее, старческого внимания», — пришла в голову успокаивающая мысль, однако Джен тут же вспомнила бытующую в их кругах поговорку: «Знаменитый и богатый мужчина не имеет возраста».

Но тут ее поток мыслей изменил направление: лифт достиг двенадцатого этажа и, заскрипев дверями, неохотно выпустил своих пассажиров в хорошо освещенный, отделанный светлыми панелями коридор. Облик девушек мгновенно изменился: Галка из мрачной поклонницы депрессивного мира готов превратилась в яркую тропическую птичку, а Джен — в скромного серого воробушка. Встречавший их Вениамин даже перепутал будущую певицу с подругой, и со словами: «Рад вас видеть, Женечка!» любезно обратился к Галке, потом тряхнул головой, будто приходя в себя, и извинился:

— Я же видел вас только один раз, — виноватым тоном пояснил он, теребя пуговицу мятой кремовой шведки.

Джен отметила, что джинсы «Монтана» сидят на нем плохо — то ли штаны на размер больше, чем нужно, то ли у него слишком тощий зад.

— А тут такая жар-птица, словно вылетела из парижского «Мулен Руж»! Вот и переключился на нее!

— Я тоже допустил ту же ошибку, Веня! — бархатно произнес Домбровский. При ярком освещении он выглядел еще солидней, вальяжней и, как ни странно, моложе — ухоженная, без морщин кожа нивелировала впечатление от седых волос. — Мужчинам свойственно клевать на яркую наживку!

Галка победоносно улыбалась.

— Да, Илья Васильевич, вы как всегда правы, — поспешно согласился Вениамин. Он уже не разыгрывал из себя «главного по песням» и держался с Домбровским так же угодливо, как с Извольским. Чувствовалось, что он находится в совершенно другой весовой категории.

— Это вы в точку попали! — рассмеялась Джен. — Я насчет яркой наживки! Галочка у нас заядлый рыболов!

Мужчины переглянулись, и Джен поняла, что они раньше говорили о ней. Может быть даже, Домбровский пришел из-за нее… А Галка — это отвлечение внимания, камуфляж, как говорит Скат.

— Ну, мы еще не начинали прослушивание. Голос скажет сам за себя и расставит птичек по местам, — произнес Вениамин, окончательно выпутавшись из щекотливой ситуации.

Галка скривила сочные губы:

— Не так важно иметь голос, главное — уметь петь, — заученно произнесла она, всем своим видом давая понять, что обладает самыми необходимыми умениями, о которых сейчас просто не время и не место распространяться.

Основная студия находилась в большом зале, перегороженном пополам прозрачной стеной. Там стояли микрофоны, синтезаторы, звукозаписывающая аппаратура. А по эту сторону расхаживали поэты — сочинители будущих шлягеров, композиторы, которым предстояло создать музыкальные шедевры, ну и, конечно, исполнители обоих полов. Хотя трудно было разобрать — кто к какому полу принадлежит: все были длинноволосыми, лохматыми, небрежно одетыми в рваную джинсу и маечки, у подбирающего мотив на гитаре вроде бы мужчины бросались в глаза длинные ногти с зеленым маникюром. Однако гендерные характеристики тут не имели значения — здесь царил дух творчества, в том смысле, в каком его понимали собравшиеся. Их было около полутора десятков и, судя по обрывкам разговоров, все они были гениальны, но происки завистников и откровенных недругов мешали им пробиться на лучшие эстрады страны… Кого-то это сборище напоминало, и Джен внезапно поняла кого — канувших в Лету хиппи из голливудских фильмов!

Галка осталась в зале ожидания, а Джен отвели за стекло. Вениамин и Домбровский сели в кресла, а девушку поставили к микрофону и дали наушники, в которых звучал саундтрек к песне про журавлей. То ли потому, что Джен нервничала, то ли оттого, что с момента ее вокальных упражнений прошло много времени, но дело не заладилось с самого начала. Она только с третьего раза попала «в звук», несколько раз сбивалась, забывая слова, да и голос — она сама чувствовала — был не ее: чужой, грубый, лишенный пластичности, словно вместо тонких лайковых перчаток надела рабочие брезентовые рукавицы, в которых не получалось то, что успешно делала раньше. Картонные журавли летели не так плавно и чувственно, как настоящие, — они беспорядочно махали крыльями, проваливались в воздушные ямы, рыскали из стороны в сторону, а главное — их не объединяло то, что должно было объединять: тонкое и нежное чувство…

На миг Джен пожалела, что тут нет шеста, на котором она в полной мере могла бы продемонстрировать свои способности, но тут же устыдилась этой мысли: на самом деле ведь она не стриптизерша, это было временное, вынужденное занятие, с которым навсегда покончено…

Джен несколько раз повторяла попытки оживить журавлей и связать их нитями любви, ей даже казалось, что получалось все лучше и лучше, хотя по лицам слушателей этого сказать было нельзя. Надо отдать им должное: Илья Васильевич и Вениамин проявили терпение — в коротких перерывах они успокаивали певицу и говорили ободряющие слова.

— Даже Мирей Матье бывала не в голосе, — рокотал бархатный баритон Домбровского. — Или связки подводили, или просто была не в настроении…

— У всех случается, — вторил ему Вениамин. — Вот, помню у Кобзона…

Наконец, Джен спела более или менее удачно, они заулыбались и даже символически похлопали в ладоши.

— Погуляйте пока, Женечка, — сказал Вениамин, показывая в зал, откуда с интересом пялились непризнанные таланты. Их стало меньше, но у Джен все равно возникло неприятное чувство, как будто она в клетке зоопарка и ее разглядывает праздная публика, жующая чипсы и лижущая мороженое.

— Мы послушаем записи, посовещаемся и сделаем выводы. Думаю, все будет хорошо! — закончил Веня, и по его тону Джен поняла, что выводы будут зависеть от Домбровского.

Она вышла из-за стекла, за которым, как оказалось, провела почти два часа, хотя ей казалось, что прошло не больше тридцати минут. Оказалось, что за это время Галка успела свести знакомство с какой-то личностью неопределенного возраста, трудно определяемого, но все же скорей мужского пола, и стопроцентно творческой, о чем можно было судить по длинным нечесаным волосам и яркой одежде: желтая майка, зеленые вельветовые штаны и сланцы на босу ногу. Все это, несомненно, выдавало в нем раскованную и, безусловно, артистичную натуру. Галка сидела на одном из немногих имевшихся здесь стульев и пила кофе из пластикового стакана; новый знакомый, как и положено хиппи, сидел рядом на полу, рассматривал ее ноги и тоже пил кофе. Ясно было, что и стулом, и бодрящим напитком Галку обеспечил ухажер.

— Нет, я еще не снималась, только прошла пробы, — томно говорила Галка. — Но мне уже пообещали роль, это точно! Сейчас подруга пройдет запись и будет тоже петь в этом фильме. А вот и она!

— Майкл, — представился кавалер, не вставая. — А что, девушки, не пройти ли нам в пивбар неподалеку? Там хорошее пиво, креветки, и вполне бюджетно…

— Нет, я жду заключения Ильи Васильевича, — покачала головой Джен.

— Да и вообще: пиво — это вульгарно! — поддержала ее Галка. — К тому же от него толстеешь, а я должна держать талию пятьдесят сантиметров — в модельном бизнесе с этим строго!

— Так ты еще и модель? — удивился Майкл.

— А ты как думал?! Что все так просто?

— Да ничего я не думал, — несколько смешался кавалер и встал с пола. — Дай я телефончик запишу. Я тебя с такими людьми познакомлю — они все решают — и в кино, и среди моделей… Захочешь, тебя в «Плейбое» снимут с фото на обложке! И подруге помогут! У меня самые крутые связи в Москве!

С сомнением глядя на всемогущего Майкла, Галка все же продиктовала номер, а он вбил его в свой айфон и отошел к группе таких же «творческих личностей», как и он сам. Их стало еще меньше, прямо у нее на глазах аккуратный служащий увел в третью студию двух талантливых, но недомытых девушек. Майкл на прощанье поцеловал их в щечки.

— Кто это? — спросила Джен.

— Не знаю. Говорит, что он и композитор, и поэт, и исполнитель, что у него своя рок-группа, что всю Москву знает… А может, просто «жучок», решала. Такие тоже полезны. Только… — Галка вздохнула. — Вообще я это все по-другому представляла. Мужчина должен быть солидным, вот как Домбровский. А этот Майкл, ну что? Даже если что-то он и может. Но вид-то у него какой? Как будто на свиноферме хрюшек кормит…

— Бабушка говорила, что некоторые и двум свиньям корм раздать не могут, — сказала Джен.

— Ото ж, — согласилась Галка.

В это время из-за стекла вышли строгие члены песенного жюри.

— Мы еще поработаем с вами, красавицы, — не останавливаясь, сказал Домбровский, проходя к двери под восторженными взглядами оставшихся гениальных исполнителей.

Вениамин задержался и, взяв за локоть, отвел Джен в сторону.

— Конечно, дебют не очень удачный, — глядя в сторону, сказал он. — Если бы не рекомендации Василия Ивановича, на этом твоя песенная карьера была бы законченной. — Глаза мультяшного кролика беспокойно бегали. — Однако они были, и, учитывая их, Домбровский согласился поработать с тобой, подтянуть и выпустить на «Песню года»…

— Ура! — Джен подпрыгнула и захлопала в ладоши. То ли гении, то ли просто хиппи повернулись в их сторону.

— Но имей в виду, у Домбровского крепкие позиции, именно он занимается начинающими певцами, это его сфера, и Василий Иванович ему не указ. Уважение — уважением, но решать будет он. Эти люди очень пиндитны,[5] когда речь идет о компетенциях, к тому же они конкурируют между собой… Так что ты должна быть старательной и послушной, чтобы с ним поладить…

— Что вы тут шепчетесь? — подошла к ним Галка. — Лучше скажите мне, мужчина, кто вон тот красавчик в желтой майке?

Для верности она показала пальцем с острым, узорно раскрашенным ногтем. Вениамин повернул голову и поморщился.

— Это наш звукооператор, болтун и разгильдяй. Не вздумайте одолжить ему деньги! — И крикнул застывшим в ожидании «хиппи»: — Мишка, бери очередного и заводи в главную студию! И имей в виду, я вычту у тебя зарплату за те два часа, что ты здесь болтаешься!

— Побежал работать, я тебе позвоню, — сказал Веня на прощание и, поцеловав ручки обеим — и Джен, и Галке, — скрылся за стеклом. Обеспокоенный Мишка-Майкл вел туда понурого «хиппи», который, похоже, потерял уверенность в своей гениальности.

— Рядовой звукооператор! — возмущалась Галка в лифте. — Никому верить нельзя!

— Но ты ведь тоже не актриса, — заметила Джен. — И не модель.

— Ну и что? Я же ему ничего не обещала! Даже дала свой телефон! Кстати, совершенно напрасно…

На улице было жарковато. У подъезда стояли прошедшие прослушивание «хиппи». Судя по унылому виду, талантов у них не обнаружили и лавров они не снискали.

— У меня просто инструмент не настроен! — объяснял бард с зелеными ногтями. Гитара висела у него за спиной. — Да и горло болит… А они сразу — не годен! Нет, чтоб разобраться… Если бы Звезданутый со мной был, мы бы прошли на следующий этап… Только он повесился. Или его повесили…

— Кому он, на хрен, нужен?! Надо было ему меньше дури садить! — сказал круглоголовый лохматый парень с саксофоном. — Вот у меня плечо выбито, а левой я нажимать не умею…

Но их не слушали — каждый стремился объяснить свою собственную, совершенно случайную неудачу, поэтому все говорили одновременно, перебивая друг друга.

Девушки прошлись по Новому Арбату и сели на веранде ресторана «Барашек». Заказали салаты, кофе с пирожными и по бокалу сухого вина.

— Ну что? — спросила Галка. — Выгорит у тебя что-нибудь с этим делом? Попадешь в певицы?

— Не знаю, — ответила Джен. — Вениамин вроде пообещал, но с какими-то намеками…

— Небось, на лежачее положение? — схватила на лету опытная подруга. — Так это и дурочке ясно! Как тебе вообще удалось сюда пробиться? Самого Домбровского подтянула!

— Это Евгений договаривался…

— А откуда у него такие связи? — не отставала Галка. — Кто он такой вообще?

— Говорит, эмчеэсник, — ответила Джен. — А там кто его знает. Ты же в курсе: их часто не разберешь.

— В курсе, в курсе, — кивнула Галка. — Сёмка всегда представляется спортсменом. Он действительно занимался спортом — и легкой атлетикой, и боксом, и борьбой. Только сейчас какой из него спортсмен? Ночью соревнований не бывает, а у него самая работа.

— Да, — неопределенно сказала Джен. — Ну, у моего примерно то же самое. Только по ночам он еще не уходил.

— А где ты с ним познакомилась? — поинтересовалась Галка.

— Да так, в городе, чисто случайно.

— И чем же он тебя так привлек, что сразу к нему переехала?

— Не знаю. Симпатичный, крепкий, и смелости ему не занимать.

— А откуда ты знаешь про смелость? Что он сделал такого смелого?

— Да так, по всему видно, — обтекаемо ответила Джен.

Она спрашивала у Ската, почему Рыбак и его громилы оказались мертвыми после короткой встречи с ним. Но Скат сам вроде бы удивлялся: «Не знаю, я же сразу уехал, а потом по телику сказали, что была драка из-за дорожного конфликта… Видно, уже потом они на таких же отморозков напоролись…»

Но она в эту сказку не поверила. Хотя и представить, как все было на самом деле, не могла.

Некоторое время девицы молча ели и мелкими глоточками пили холодное вино. Мимо проносились потоки автомобилей, по тротуару неспешно текли полноводные реки прохожих. В каждом автомобиле и у каждого прохожего — своя жизнь. На скамейке напротив веранды устроился незадачливый бард с зелеными ногтями и, поставив перед собой большой картонный стакан из «Макдональдса», играл на своей расстроенной гитаре и пел. Из-за шума оживленного проспекта до девушек доносились только обрывки звуков, но прохожие не спешили наполнять стакан крупными купюрами. Да и мелкими тоже, даже монет не бросали.

— И как ты с ним время проводишь? — наконец нарушила молчание Галка.

— Не так, как ты привыкла: гульба с утра до ночи! Он приходит усталый, ужинаем, иногда просит спеть… Один раз гостей принимали по сегодняшнему делу — соседи сбежались, автографы у них просили. А потом и у нас тоже…

— Это круто! — мечтательно вздохнула Галка.

— А в пятницу мы на культурную тусовку приглашены, — не удержалась Джен. — Билеты нам дал самый главный тусовщик! Сказал — там все сливки Москвы будут: писатели, артисты…

— Обожаю сливки, особенно двадцатипроцентные! — Галка привычно облизнула пухлые губы. — Слушай, возьми меня с собой!

— Как я тебя возьму? Парами надо идти. Я со своим. Правда, у него друг без девушки. Он хотел взять сослуживца с работы.

— Ха-ха-ха, — засмеялась Галка. — Так их за пидоров примут!

— Именно этого он и боится — прямо слово в слово так и сказал! Да не должны, они такие все мужественные…

— Пидоры тоже мужественные бывают. Познакомь нас. Мы с ним сходим. Может, и получится чего.

— А как же Сёмка?

— Сёмка — это ненадолго. Он же под условкой ходит. А выводов не сделал. Думаю, скоро снова за решетку отъедет. Так ты поговоришь насчет меня?

— Поговорю, — кивнула Джен.

Гитарист подошел к барьеру, отделяющему веранду от тротуара, и длинной рукой с облупленным зеленым маникюром на пальцах протянул через него свой стакан.

— Я пел для вас, синьорины! — скрипучим голосом произнес он. — А заплатили все, кроме вас! Это несправедливо!

— Много ты понимаешь в справедливости! — сказала Галка и бросила недоеденное пирожное в пустой стакан.

Глава 5

Любовь на Карибах

Тортуга в переводе с испанского — черепаха. И действительно, возвышающийся куполом над лазурной поверхностью моря и густо заросший зеленью остров при известной доле фантазии напоминает панцирь огромного земноводного. С его названием связана еще одна легенда: когда-то здесь водилось множество больших морских черепах, от древности обросших зеленым мхом, и якобы однажды их стая даже помешала движению пиратской флотилии… Черепахи со временем исчезли — так же, как и пираты, хотя все острова Карибского бассейна, в том числе, разумеется, и Тортуга, хранят историю славного прошлого флибустьеров, корсаров, приватиров, каперов и других морских разбойников, различающихся в нюансах, но совершенно одинаковых в главном своем промысле — морском грабеже.

Не было, наверное, ни одной книги, ни одного фильма, в котором пираты не выходили на перехват торговых судов из Тортуги, не укрывались там от погони, не отдыхали и не заправлялись провиантом… Даже и сейчас у пляжей Тортуги стоят старинные парусники с легендарными названиями. Здесь и шхуна самого капитана Флинта «Морж», и фрегат «Месть королевы Анны», на котором плавал легендарный Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода, и бригантина «Фантазия» Долговязого Бена — Генри Эвери, и шлюп «Счастливая Звезда» Генри Моргана, и даже знаменитый галеон «Золотая лань» адмирала Френсиса Дрейка, на котором он совершил кругосветное путешествие, и много других судов, навсегда вошедших в историю благодаря литературе и кинематографу. Другое дело, что это не настоящие корабли — только макеты: сейчас это рестораны, музеи пиратского быта, прогулочные посудины и всевозможные увеселительные заведения типа дансингов и караоке на воде.

И люди, которые ходят по берегу в камзолах, широкополых шляпах, с большими серебряными пряжками на сапогах и висящей на боку шпагой, которые картинно пьют ром, ссорятся и свирепо схватываются в смертельном поединке, — они тоже не настоящие пираты. Они — артисты или самодеятельные добыватели золотых дублонов. Правда, золотых дублонов давно в ходу нет, но и доллары на острове с удовольствием принимают повсеместно, поэтому лже-пираты охотно довольствуются ими.

Легенды, копирование давно ушедшей пиратской жизни и ее имитация — это все нематериально, просто иллюзии того, что когда-то здесь было в действительности. Словно кино: зашел, посмотрел, попереживал с героями и вышел с пустыми руками, может быть, правда, с новыми мыслями, которые быстро забудутся, а возможно, что и без них.

Но некоторые считают, что до наших дней дошло и кое-что материальное, сохранившееся с прошлых веков и закопанное самолично Генри Морганом или Джоном Флинтом в тяжелых, обитых железом сундуках, именно здесь, в горах Тортуги. Поэтому часть туристов приезжает, чтобы искать клады. Дело не простое: остров — это одна сплошная гора, заросшая лесом. Причем заросшая настолько густо, что с вертолета вряд ли можно рассмотреть, что происходит под зелеными кронами. Под ними, в зеленом полумраке, и ищут пиратское золото. Кто-то полагается на удачу, вооружившись металлоискателем, настроенным на драгоценные металлы. Некоторые пользуются какими-то, часто поддельными, а если говорить точнее, то всегда поддельными картами, которые покупают в местных лавчонках, или с рук мошенников, или даже на каких-то сомнительных аукционах в Нью-Йорке или Лондоне. Конечно, когда покупаешь хорошо изготовленную, с правдоподобной легендой, красивую карту в Амстердаме, вроде бы в солидной антикварной лавке, то доверие к ней больше, чем к неровному куску бумаги, приобретенному в перерыве между коктейлями «Маргарита» и «Мохито» в баре бригантины «Фантазия» на курортном острове Тортуга…

Однако людям свойственно верить в удачу. И когда у тебя в руках карта, пусть и поддельная, всегда остается надежда: «А может быть, она настоящая? Может, как раз она и написана со слов капитана Флинта? Или ее выправил дворецкий адмирала Дрейка?» Кстати, бывали случаи, что в горах что-то и находили: черепа, скелеты, проржавевшие абордажные кортики, несколько серебряных и золотых монет. Крупного клада никто не нашел, да и про мелкие злые языки говорили, что дешевые артефакты подложили местные мошенники, которые таким образом приманивают доверчивых простаков…

Но в общей массе туристов кладоискателей относительно немного, да и в горах они проводили далеко не все время. Зато внизу, на полоске песчаного берега между лесом и морем, есть довольно скромные, но достаточно удобные гостиницы, красивый белый песок с коническими остроконечными зонтиками от солнца, бирюзовое море с белыми барашками на волнах приливного прибоя. Сюда приезжают на красивый и приятный пляжный отдых, именно здесь бурлит веселая жизнь: люди отдыхают, пьют сладкие коктейли, знакомятся друг с другом, танцуют и поют в караоке, катаются на байдарках и ловят рыбу.

Сюда и спускаются с гор запыленные парни, которые безуспешно занимаются поисками кладов. Их сразу видно — камуфлированные штаны, куртки, сапоги… Внизу тяжелую одежду снимают — жарко, а кровососущих тварей и змей здесь нет или, по крайней мере, их гораздо меньше, чем в лесу. Мускулистые, крепкие, загорелые кладоискатели отмываются от рабочей пыли и начинают знакомиться с девушками. Те, как правило, не возражают, ибо если парни приезжают за кладами, то девушки приезжают за парнями. Впрочем, некоторые парни и девушек считают сундуком с золотыми монетами. Правда, первые впечатления быстро рассеиваются, при дневном освещении золото оказывается латунью, и мало кому удается найти настоящий клад, который можно увезти с собой. Но людям свойственно надеяться, поэтому поиски кладов и пляжные знакомства никогда не прекращаются — это вечный двигатель, работающий на интересах и надеждах…

Джессика лежит на шезлонге, закинув руки под голову. Симпатичная двадцатишестилетняя девушка, она ни на кого не обращает внимания, не оглядывается на парней и не дает повода для приставаний. Надвинув на лицо шляпу, она из-под полей смотрит перед собой. Она видит неплотно прилегающие чашечки бюстгальтера, под которыми прячется небольшая белая грудь с маленькими, как вишенки, сосками. Она видит плоский, без капельки жира, живот, на котором лежит книга «Тайны опасных животных мира». На книге стоит бокал с коктейлем «Кюрасао», дальше в поле зрения согнутые в коленях загорелые ноги, а больше ничего не видно: плотно сомкнутые бедра, как тяжелый театральный занавес, закрывают дальнейший обзор. Конечно, если занавес раздвинуть, то откроется и дальний вид, но с раздвинутыми коленями поза будет совершенно непристойной, и, добившись цели, ради которой здесь находится, она однозначно потеряет репутацию порядочной дамы и эту самую цель перечеркнет!

Конечно, доступные девушки достигают гораздо большего, чем недоступные, — но это касается только одной сферы, и совсем не той, в которой предстояло действовать Джессике. Во всех остальных областях жизни результаты у этих категорий прямо противоположные. Поэтому Джессика, придержав бокал и соблюдая приличия, осторожно вытянула ноги и видит теперь не только свои бедра, но и икры. Такие же загорелые, восхитительно гладкие и отлично эпилированные. Дальше взгляд упирается в ступни с тщательно исполненным педикюром. А слегка раздвинув ступни, что вполне благопристойно, а потому позволительно сделать без ущерба для девичьей чести, она видит бирюзовые волны, скользящие по ним байдарки и парящих над всем этим белых чаек. Голубой цвет «Кюрасао» совпадает с цветом Карибского моря и сливается с ним. Если сильней прищурить глаза, то бокал исчезает на этом фоне, словно растворившись в бескрайней лазури…

Джессика вспоминает, как когда-то давно училась пить «Кюрасао Блю» в Москве. Тогда ее звали по-другому, ей было пятнадцать, тянуло на приключения, манила взрослая жизнь, а в России открылось много злачных мест и завезли составы экзотического спиртного, в основном подделанного в Польше, и это еще не самый худший вариант; или разлитого гастарбайтерами в каких-то подвалах, — которым можно было отравиться насмерть.

Конечно, те коктейли отличались от этого, сегодняшнего, так же, как ее нынешний аппаратный педикюр за тридцать долларов отличается от домашнего, который в те годы она наводила сама жидковатым, требующим неоднократного покрытия лаком. Никакой цедры ларахи — горьковатых апельсинов, которые растут только на Карибских островах, — в них, разумеется не было, как, впрочем, и крошки мускатного ореха с гвоздикой, и натурального красителя — вытяжки из антоцианы… Да что там — в них не было основного: чистого спирта из сахарного тростника, настоянного на смеси определенных трав с промежуточной дистилляцией в медном аппарате и разбавлением ключевой водой! Собственно, если сейчас зачерпнуть в море бокал чистейшей бирюзовой воды, то она не уступит по вкусу и уж во всяком случае будет менее вредной для здоровья, чем тот «Кюрасао Блю», который она пила тогда в барах на Тверской!

Краем глаза Джессика увидела, что через несколько шезлонгов слева располагаются три парня, только что вернувшиеся с горы и, естественно, ничего не нашедшие. Круглолицый толстяк-блондин раздраженно пинал свой рюкзак, второй, с длинными, до плеч волосами, запихивал в объемистую сумку куртку и штаны, переключаясь на пляжный отдых, третий — атлетического сложения, с короткой стрижкой, уже надел плавки и, расставив руки, подставился под солнечные лучи.

Джессика сделала очередной глоток и перевернулась на живот, так, чтобы был виден весь ее правый бок — от бедра, на котором завязаны шнурочки, удерживающие два треугольника, составляющие нижнюю часть купальника, и до ступни. Сделала она это не столько для того, чтобы заинтересовать кого-то своими ногами, которые, в общем-то, соответствовали всем стандартам эстетической оценки, сколько для того, чтобы незадачливым кладоискателям была видна татуировка, исполненная от бедра и до колена.

Конечно, нательной живописью сейчас никого не удивишь, многие девушки щеголяют сложными цветными рисунками, как на открытых, так и на скрытых частях тела, вплоть до самых интимных мест, добравшись до которых пытливый молодой человек может оторопеть, наткнувшись, например, на портрет известного рэпера с открытым ртом… Но такой, как у нее, обитатели пляжа острова Тортуга ни у кого не видели и видеть не могли — это была штучная работа. На стройной ножке Джессики извивалось некое оранжевое существо, похожее на безглазого червяка со зловеще открытой круглой красной пастью, утыканной острыми желтыми зубами. Такое же изображение имелось на обложке книги, которую она целый час старательно читала — или делала вид, что читает. И конечно, необычная татуировка должна была привлечь внимание кладоискателей, которые с интересом оглядывались по сторонам, разглядывая загорающих красавиц и выбирая мишень для атаки.

Удочка была заброшена, теперь оставалось ждать поклевки. Джессика прикрыла глаза, делая вид, что дремлет. Но в рыбном месте и при хорошей наживке долго ждать не приходится. Коротко стриженный атлет среагировал первым, подошел и присел на корточки:

— Привет!

— Привет, — ответила она небрежным тоном, не удостаивая его даже взглядом, хотя при этом сумела сквозь неплотно сомкнутые веки рассмотреть развитые бицепсы и треугольный торс незнакомца.

— А это что у тебя? — Парень дотронулся пальцем до оранжевого чудовища и даже провел почти по всей его длине, ощущая не скользкие холодные чешуйки пресмыкающегося или упругие кольца червя, а нагретую солнцем нежную девичью кожу.

— Руку убрал! — взвилась девушка и замахнулась ладонью с крепко сжатыми пальцами — от этого пощечина оказалась бы весьма увесистой, но в последний миг она все же сдержала руку.

— Извини, — отпрянул он. — Просто я никогда такого не видел…

— Твое счастье! — Она вновь легла, опершись на локоть и в упор разглядывая парня. — Это хайвони санг. Если бы ты его увидел, то сейчас не мог бы меня лапать под глупым предлогом…

— Извини, извини. — Он поднял руки, будто сдавался превосходящему по силе и вооружению противнику. — Я не собирался тебя лапать, просто я слышал про такую тварь, только называли ее по-другому…

— Я рассказала то, что я знаю. Мой бывший парень искал уран в горах Африки, там среди местных жителей ходят легенды про хайвони санга… В переводе это значит «чудовище скал».

— А кто же тебе наколол это чудовище, если его никто не видел?

Джессика улыбнулась.

— Я отнесла в тату-салон книжку с рисунком. Его оставалось только скопировать…

Тут парень увидел лежащие рядом на пластиковой табуретке «Тайны опасных животных мира», с удивлением взял в руки, рассмотрел обложку, полистал…

— Никогда не думал, что есть такие книжки! Слухи — одно, а научные публикации — совсем другое!

Удивление его можно было понять: книга «Тайны опасных животных мира» была отпечатана в частной типографии Лондона тиражом сто экземпляров вместо указанных на последней странице десяти тысяч, и на всякий случай она была разослана в ведущие библиотеки мира, в качестве контрольных экземпляров. Но рассчитана она была на единственного читателя — на него самого, которому даже не надо читать, достаточно просто взять ее в руки.

Парень недоуменно положил книгу обратно.

— Зачем она тебе? И зачем ты наколола этого монстра?

— Я биолог, пишу диссертацию о таинственных и опасных существах. Эта картинка меня стимулирует и придает силы в работе.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Джессика.

— А я Том.

— Очень приятно, Том, — ответила Джессика, хотя она и так знала, как зовут нового знакомого, и была уверена, что именно он к ней и подойдет. В противном случае знакомство бы не состоялось и пришлось бы забрасывать удочку еще раз. А это всегда труднее.

— А не выпить ли нам по коктейлю?

— У меня еще есть ликер.

— Ну, тогда давай пойдем купаться?

— Это можно, — ответила Джессика.

И, взявшись за руки, они забежали в теплое и ласковое Карибское море, такое же притягательное и сладкое, как ликер «Кюрасао», если он, разумеется, настоящий.

* * *

Они встретились точно в условленное время возле «Форте-отеля». Вечер выдался прохладным, иногда срывался легкий дождик, но прохожие не обращали на него никакого внимания, даже предусмотрительно открытых зонтиков не было видно. Ровно в 19 часов с одной стороны подошел Скат с девушками, а с другой — Ерш. По-другому и быть не могло: оба хорошо знали, чего стоит минутное опоздание к вертолету при эксфильтрации с «холода». А навыки, приобретенные в чуждой и смертельно опасной враждебной среде, сохраняются и в мирной безмятежной Москве с неспешно гуляющими, нарядно одетыми людьми.

— Познакомьтесь, это моя подруга, — сказала Джен.

— Галина. — Она старалась держаться скромно: опускала глаза, исключила жестикуляцию, тихо говорила и вообще всячески стремилась произвести хорошее впечатление. Так же она держалась, когда знакомилась со Скатом полчаса назад. Как показалось Джен, он не произвел на нее впечатления. Да и она на него тоже. Как будто они были разной породы.

— Алексей, — коротко представился Ерш. Он не улыбался и не пытался поцеловать руку. Так же сдержанно вел себя при знакомстве и Скат — это была их обычная манера: непроницаемые лица и полное отсутствие эмоций. Во всяком случае, их внешнего выражения.

— Что ты такой скучный, Леша? — весело воскликнула Джен, пытаясь растопить холодок официальности. — Ничего, сейчас развеселишься! Пошли скорей, а то без нас начнут!

Они поднялись по широкой лестнице к стоящему на пригорке зданию. «Форте-отель» возвышался над ними монументальной громадой всех пятнадцати этажей. У главного входа швейцары, одетые в униформу, стилизованную под английские наряды позапрошлого века — зеленые сюртуки, такие же брюки и черные цилиндры, — встречали подъезжающие то и дело роскошные автомобили, выгружали багаж постояльцев или просто почтительно сопровождали прибывших гостей в вестибюль.

— Ничего себе, какая крутизна! — сказал Ерш, задрав голову на уходящие к небу модерновые этажи. — Я в таких гостиницах никогда и не был!

— Я тоже, — кивнул Скат.

Их спутницы, конечно же, бывали в пятизвездных отелях, но хвастаться этим благоразумно не стали. Только когда Ерш замешкался перед вращающейся дверью, Галка, не удержавшись, сказала:

— Не бойся, если даже застрянешь, ничего страшного — можно рукой прокрутить. У меня несколько раз было такое…

— А что ты делала в гостиницах? — спросил Ерш.

— Да так, к подруге приходила…

К какой подруге и зачем она приходила, пояснять Галка не стала, но Скат и Ерш обменялись многозначительными взглядами.

В просторном вестибюле стрелки с надписями «Вручение премий» на специальных высоких подставках показывали направление движения. Идти надо было к винтовой мраморной лестнице, которая окружала свисающую с далекого потолка переливающуюся огнями хрустальную люстру, метров восьми-десяти высотой. У входа на лестницу стояли два секьюрити в черных костюмах. Один проверил пригласительные билеты, осмотрел вновь прибывших гостей и покачал головой.

— Извините… Дресс-код…

— Какой еще дресс-код? — недружелюбно спросил Скат, который вообще не знал, что это такое.

— Дресс-код сегодня — вечерние платья и костюмы.

— А мы что, голые? — набычился Скат. Он был в брюках и белой рубашке, девушки в коротких платьях, Галка на «шпильках», Джен на плоской подошве.

— А я вообще этому вашему коду соответствую! — выпрямил грудь Ерш. Он действительно был в поношенном костюме, который одолжил у Карлсона. Именно в нем Карлсон пошел бы на вечеринку, если бы не был заменен на Галку.

— Это не тот костюм, — отмахнувшись, охранник связался с кем-то по рации и четко доложил: — Тут пришли две пары, не соблюдающие дресс-код!

— Так не пускай, — раздался спокойный голос из динамика. — Ясно же, что это нарушение протокола!

— Да, но у них пригласительные, подписанные лично Извольским.

— А-а, так это меняет дело! Тогда пропускай! И будь с ними полюбезней!

Секьюрити опустил рацию и улыбнулся.

— Извините, произошло недоразумение. Прошу вас.

Они поднялись на второй этаж. Здесь большой, ярко освещенный холл был превращен в нечто среднее между кафе и конференц-залом. Его заставили высокими столиками, в конце устроили небольшой подиум, на котором стояли микрофоны и толпились журналисты, держащие наготове телекамеры, фотоаппараты или диктофоны. Слева от входа бармен за стойкой наливал желающим виски, коньяк или вино. Рядом стоял столик с закусками.

— О, а я как раз не успела поесть, — оживилась Галка, взяла у бармена бокал с шампанским и, подойдя к столику, принялась уплетать за обе щеки наколотые на шпажки крохотные бутерброды.

— Ты же не ешь в это время, — укорила Джен.

Но Галка только засмеялась.

— Еще никто не поправился от того, что съел в гостях, — парировала она. — Присоединяйтесь!

— Пожалуй, и мы последуем этому мудрому принципу, — произнес Ерш, и Скат согласно кивнул.

Они взяли виски и тоже съели по бутерброду. Народу собралось достаточно много. Почти все были в торжественных нарядах — смокингах или дорогих костюмах с галстуками. Женщины — в длинных платьях с открытыми плечами и ювелирными украшениями. Впрочем, были и те, кто не очень старательно придерживался дресс-кода — очевидно, и их приглашали большие начальники, или сами они являлись важными птицами, хотя вовсе не были на них похожи. Надо сказать, что по каким-то неуловимым признакам Ерш и Скат выделялись среди остальных мужчин, в то время как Джен и Галка растворялись в основной женской массе и не бросались в глаза.

Через некоторое время началась процедура награждения. На подиум вызвали знаменитого автора романов про спецназ Клима Потемкина. Это был еще молодой — сорок с небольшим, но уже чрезмерно упитанный человек, наголо бритый и со шведской щетиной, которая наполовину разбавлялась сединой, никак его не красила и, вопреки задумке, не придавала мужественности, а только старила и создавала впечатление неряшливой неухоженности. Плюс глаза ребенка, сосущего грудь: бессмысленные, но удовлетворенные. Да и вообще крутой писатель напоминал гоголь-моголь. А ему очень хотелось быть непоколебимым и твердым, как скала. Осведомленные люди и внимательные читатели знали, что ради этого он даже сменил мягкое, почти нежное имя Валя Прельский на брутальное Клим Потемкин и разукрасил свою биографию героическими фактами, которые, по мере развития информационно-справочных систем интернета, журналисты выщелкивали из нее один за другим, как семечки из подсолнуха. Впрочем, здесь и сейчас никому не было до этого никакого дела. Ему вручили золотую медаль на ленточке и диплом 1-й степени в красивом кожаном переплете.

Потом перед собравшимися предстал актер Петр Скачкин, много лет игравший супермена в детективных сериалах. Он вывел на подиум своего дублера — каскадера Вадима Оконцева, без которого, как сказал сам Скачкин, не было бы знаменитого киногероя — майора Муромцева, — это Оконцев вместо него на экране лихо дрался, на ходу прыгал из поезда, освобождал заложников и переходил по доске с крыши на крышу.

— Кино — это не только слава и деньги; есть ценности, которые не положишь в карман, — прочувствованно произнес Петр, и на глазах заблестели слезы. — Мой друг Вадим и воплощает эти великие ценности!

Скачкину тоже вручили золотую медаль и диплом 1-й степени; «друг Вадим», кроме нематериальной похвалы актера и аплодисментов зрителей, ничего более существенного не получил, так что и класть в карман в соответствии со словами «друга Петра» ему было нечего в самом прямом и огорчительном смысле.

Серебряные медали и дипломы 2-й степени получили режиссер второго эшелона Вирулин и молоденькая, никому не известная, но красивая актриса молодежного театра, бронзу и 3-ю степень вручили певцу и певице, победившим в городском конкурсе, композитору и даже какому-то архитектору.

После награждения лауреаты давали интервью и отвечали на вопросы, причем большую часть времени занял мэтр боевого жанра Потемкин. Загадочно улыбаясь, он сообщил, что сам служил в спецназе, а потому хорошо знает то, о чем пишет.

— А в каком спецназе вы служили? — бестактно спросил Ерш. Они стояли в третьем ряду зрителей, прячась от телекамер и фотоаппаратов, но голос Ерша прозвучал достаточно громко, чтобы его все услышали.

— Как в каком? В самом обычном — специального назначения, — дал исчерпывающий ответ Валя Прельский.

— Ну, как он назывался? И в какую структуру входил?

— Об этом я говорить не могу, — многозначительно нахмурился Клим Потемкин. — Сами понимаете, по какой причине…

— Понимаю, понимаю, — оскорбительно усмехнулся Ерш и отстал. Но его эстафетную палочку тут же перехватил сутулый и худой корреспондент, похожий на удочку, согнувшуюся от веса крупной добычи.

— Как профессионал вы, конечно, можете назвать главную черту бойцов специальных подразделений? — спросил он, протягивая диктофон.

— Большого секрета тут нет, — солидно ответил Потемкин. — В спецназе не может быть отдельных выдающихся личностей. Наоборот, все должны быть равны, потому что работают на общий результат. Вот, например, как муравьи в муравейнике. Или пчелы в улье…

Собравшиеся засмеялись. Кое-кто даже захлопал в ладоши. Скат и Ерш помрачнели.

— А почему? — продолжал интересоваться интервьюер.

— Потому что осознание ценности собственной жизни мешает быть спецназовцем. Ведь чем отличается эта категория войск? Тем, что каждый воин не только хорошо подготовлен к бою, но главное — готов умереть ради выполнения боевой задачи. Если человек осознаёт себя как значимую фигуру, если он знаменитый артист или ученый, разрабатывающий военную технику, или поэт, которого читает весь мир, или писатель с большой читательской аудиторией, — Потемкин незаметно выпятил грудь, — то в критическую минуту он будет думать о своей ценности и вряд ли сумеет, поставив на кон жизнь, остаться прикрывать уходящих товарищей.

— Ну, с этим можно поспорить, — продолжал корреспондент.

Однако Потемкин высокомерно отмахнулся.

— Спорьте уже без меня. Вы спросили, я ответил. До свиданья.

Остальные лауреаты отвечали кратко и без того запала, с которым говорил потемкинский писатель. Да и вопросы им задавали для проформы. Чувствовалось, что для всех это просто дань программе вечера. Настрой у собравшихся был другой — вернуться к шведскому столу и перейти к неформальному общению за выпивкой и закуской, когда люди легко сходятся и можно завести полезные знакомства.

— Значит, как муравьи или пчелы, — сказал Скат, пристально рассматривая писателя-спецназовца.

Ерш усмехнулся.

— Выходит, что так.

— А не начистить ли ему рыло?

— Пожалуй, лучше воздержимся.