Осмотрелся, пробормотал озадаченно:
— Но почему на нас не бегут визири с секирами?
Дом по-прежнему молчал. Борей выглянул в коридор. Прошептал:
— Никого.
И неуверенно предложил:
— Тогда бежим?
— Смысл? — на Лию накатила безнадега. — Его помощник нас опознает. Водитель. Охрана на входе наши доки сфоткала.
— Хоть оторвемся напоследок. Ты на лимузине каталась когда-нибудь?
— Господи, о чем ты говоришь! Какой лимузин?
Она покосилась на мертвое тело, начала всхлипывать.
— А я давно мечтаю. Есть машины с огромным диваном. Баром. И даже шестом для стриптиза.
— Ты сумасшедший.
— Все, Лийка, брось. Сами звонить в полицию мы точно не будем.
Схватил ее за руку:
— Пошли.
Переобуваться в тапочки Барбашев, по западной моде, не предлагал, а куртки их так и висели в коридоре. Вышли на крыльцо. С угла дома краснел глаз видеокамеры. Борей показал ему средний палец.
В элитном поселке имелись две проходные, а также несколько калиток для выхода в лес — у жильцов магнитные ключи. Когда продумывали подступы к Барбашеву, Борис справедливо предположил: всяким нянюшкам-разнорабочим карточки тоже должны выдавать — тем более рядом с одной из калиток автобусная остановка. Отправился разведать обстановку на месте — и легко приобрел у кого-то из домашних рабочих вожделенный пластик, всего-то за пять тысяч рублей.
В Кремле бы после такого все ключи перепрограммировали, но продавец заверил — у его хозяина карточек с десяток, потому что домашние постоянно теряют. Но им с Лией, конечно, подобное небрежение к безопасности только на руку.
Пока спешили к калитке, попались на глаза минимум десятерым: мамы с колясками, дети, собачники. Но сейчас это все равно значения не имело.
Когда благополучно покинули поселок и сели в машину, Борей озвучил план:
— Домой нельзя. Тачку тоже бросим. У тебя загранпаспорт с собой?
— У меня вообще его нет.
— Понятно. Да мы все равно бы и не успели. Ладно. Тогда снимаем отель-бордель…
— Зачем?!
— Там документов не спрашивают. И будем напоследок развлекаться. Ты бы что хотела?
* * *
Даже если допустить, что труп Барбашева обнаружат только утром, времени все равно оставалось мало. Борей постарался максимально вкусить столичных ночных развлечений.
Разъезжали на лимузине. Заказывали приватные танцы в стриптиз-клубе — и мальчики, и девочки для них старались. Под утро Борей затащил ее в букмекерский клуб и велел сделать ставку. Любую. Лия выбрала женскую футбольную команду из Исландии под названием «Афтурелдинг Мосфедльсбайр».
— В жизни они не выиграют, — с умным видом предрек Борей.
И поставил пятьдесят тысяч.
— Откуда, кстати, деньги? — строгим тоном сестры спросила она.
— За халтурку перечислили. — Соврал не моргнув глазом.
И тоном волшебника сказал:
— Ровно к открытию нам еще надо в ЦУМ.
— Зачем?
— Как? А твоя пагубная страсть все скупить?
— Сейчас-то на фига? Тюремную робу бесплатно выдадут.
— Во-первых, в КПЗ можно в своей одежде, значит, нужен как минимум гламурный спортивный костюмчик. А во-вторых, ты всего-то свидетель, и никто тебя в КПЗ не потащит. Будешь носить нарядное и про меня вспоминать.
— Борь, я все равно скажу правду.
— Нет, не скажешь.
— Да бесполезно увиливать! Эксперты рассчитают траекторию, силу удара…
— Зачем им надо? Когда есть признание и отпечатки?
— И видеокамера должна быть в той комнате.
— Должна. Но она не работала. Барбашев на входе в дом отключил пульт охраны.
— Я вообще не хочу, чтобы ты сидел за меня! Выполнил уже свою норму.
— Лийка, брось. Мы с тобой по большому счету сотворили доброе дело. Отомстили за маму. Тварь с лица земли стерли. За такое можно и посидеть.
Бессонная ночь без алкоголя, но с кофе и энергетиками далась обоим легко, утром возле ЦУМа выскочили из лимузина веселые, румяные — и немедленно уткнулись в полицейский патруль.
Люди в черном ринулись стервятниками.
— Вот и все, — прошептала Лия.
Только бы не стали, на глазах у холеных прохожих, под стенами Большого театра, заламывать руки, волочь в машину.
— Ваши документы. — Небрежно козырнул патрульный.
Лия дрожащей рукой протянула паспорт.
— Прописка Целебноводск, — протянул полицейский. — Что в Москве делаем?
— Моя девушка. — Борей притянул к себе, обнял. — В гости приехала.
Как забавно, что с братом у них разные фамилии!
Страж посмотрел неласково, повел носом:
— Употребляли?
— Мы за ЗОЖ. Не пьем, — заверил Борей.
— Хорошего дня, — кисло пожелал младший лейтенант.
Лия выдохнула, прошептала:
— Значит, не нашли еще!
Они проследовали в дорогой магазин. Борис велел:
— Обязательно пищи: «Котик, я хочу, хочу!»
— В каких границах можно хотеть?
Достал из кармана телефон, расхохотался:
— Твои «Афтурелдинг Мосфедльсбайр» выиграли, коэффициент был 2,35. Так что минимум на соточку.
На интернет-платформах, где Лия обычно отоваривалась, это огромные деньги. Но в ЦУМе самое простенькое спортивное одеяние «для КПЗ» стоило тридцать восемь тысяч. А ей еще и кроссовки со стразами приглянулись, и (взглянула на брата смущенно) белье кружевное красоты нереальной.
— Примеряй все, — велел благостно.
Сопроводил Лию к раздевалке, а сам на телевизор косился — продавцы как раз криминальные новости включили. Поножовщина в Бирюлеве, авария с жертвами на Кутузовском. Но ни слова про убитого в собственном особняке олигарха.
Борис нахмурился. В поселке особо территорию не разглядывал, но приметил — в стороне от господского дома небольшое строение. Явно для прислуги. Занавесочки, свет в окошках горел. Ладно, может, вечерами Барбашев не ужинает и никому в дом входить не велит. Но неужели утром ему не вкатывают в спальню сервировочный столик со свежевыжатым соком и только что испеченными булочками?
На часах — одиннадцать. Его уже давно должны были найти.
Или (от мысли сразу стало нехорошо) окружение олигарха решило с полицией повременить? Отомстить им своими силами? Тогда край. Лийке поблажки точно не будет.
А она такая милая сейчас, расслабленная, почти счастливая. Выскочила из примерочной. Улыбается, попкой крутит неумело, губки выпячивает:
— Я тебе нравлюсь… котик?
Не удержался, огладил сестричку по пышной корме:
— Хороша! Пэрсик! Все берем!
И в этот момент телефон. Номер незнакомый. Обычно на такие звонки не отвечал или сбрасывал. Кому надо — напишут в мессенджер. Но сегодня что-то подсказало снять трубку.
— Борис, это Виктор Вадимович.
— Э… доброе утро. — Ничего глупей и ответить было нельзя.
Собеседник на приветствие не откликнулся. Строго сказал:
— Надо срочно встретиться. Скину сейчас адрес, оба будьте там через час.
Сообщение последовало немедленно. Улица Тверская, дом, судя по номеру, где-то совсем близко от Кремля. Их что, будут убивать в центре столицы? Или… или шелестящий помощник предложит какую-то сделку? Но что с них можно взять? Две чахленькие квартиры?
Лия выскользнула из примерочной, в смущении пробормотала:
— Я посчитала на калькуляторе. Там все вместе больше двухсот тысяч получается.
— Берем.
Денег хватит — банк вечно увеличивал ему кредитный лимит, а потом с удовольствием драл проценты за просрочку.
Дал Лие карточку, шепнул пин-код, отправил на кассу. Сам напряженно думал: «Бежать? Но куда? Если знают их телефон — значит, скорее всего, уже ведут».
Открыл в своем мобильнике криминальную сводку. По-прежнему ничего про шокирующую смерть. Да что, черт возьми, происходит?! Неужели все-таки бомба дважды в одну воронку? И Барбашев — как и папаша — тоже уцелел? А с них — в качестве расплаты за нанесение тяжких телесных и компенсации за лечение — потребуют, допустим… Лийкину молодую почку?! Да нет, ерунда.
Что-то еще тревожило, познабливало — со вчерашнего вечера. Давнее. Совсем из другой жизни.
Когда Лийка явилась с пакетами, с удовольствием принял ее показательный поцелуй и сразу спросил:
— Слушай, а ты помнишь этого Виктора?
— Конечно. Я его по школьной фотографии узнала. Говорила же тебе, что лицо знакомое. Но ты уверял: ошибаюсь. Я и заткнулась — как восточная женщина.
— Ты ни разу не восточная женщина и должна была настоять.
— Но что это меняет?
— Я хочу понять его роль во всем этом. Если он помощник и они дружат со школы, наверно, он и в Геленджике с нами был? И в Питере?
— На яхте он точно был, — уверенно сказала Лия. — Еще подарил мне Барби крутую. Вообще нереально красивую.
— Куклу помню. Но разве ее не Барбашев тебе дал?
— Нет. Дядя Виктор.
— Почему ты говоришь «дядя»?
— Сама не знаю. Вырвалось.
— Тебе не показалось вчера… когда олигарх рассказывал про школьные времена… что он врал?
— Ну… краски точно сгущал. Я, типа, крутой. А мама… — Лия шмыгнула носом, — проститутка какая-то. Не верю. Не могла она такой быть.
— И я не верю. Но почему тогда Виктор не спорил?
— Нельзя, наверно, перечить начальнику. Но он нервничал. Было видно. Может, там любовный треугольник? И они оба были в маму влюблены?
— Тогда этот Барбашев сволочной мог его специально дразнить! — подхватила сестра.
— Как думаешь, Виктор рад, что начальник мертв? — задумчиво спросил Борис.
— Да. — Лия не колебалась ни секунды.
— Тогда поехали.
* * *
Шестой дом по улице Тверской оказался огромным. С парадной стороны располагались магазины, подъезды во дворе — каждый с видеонаблюдением и кодовыми замками.
Лия нервничала, оглядывалась напряженно, цеплялась, словно маленькая, за крепкую руку старшего брата. Борису тоже казалось: очень похоже на ловушку.
И когда рядом с ними притормозил квадратный джип «Мерседес», а окно со стороны пассажира поползло вниз, Борей хотел швырнуть сестру на землю, накрыть своим телом. Но не успел.
И, наверно, хорошо, потому что никакой пальбы не случилось. За рулем сидел помощник Барбашева, Виктор Вадимович. Рядом с ним никого.
— Быстро в машину! — велел он.
Лия взглянула затравленно, Борис успел разглядеть: задние сиденья вроде бы тоже пустые. Что им сделает один немолодой уже человек, да еще если он за рулем?
Шепнул сестре:
— Все будет хорошо.
Пропустил ее в салон, сам сел рядом. Для водителя два врага сзади — несомненная опасность, но Виктор по поводу рассадки ничего не сказал. Спокойно, с грацией профессионального шофера, выехал со двора. Взглянул в водительское зеркало на их напряженные лица, усмехнулся:
— Дрожите?
— Да, — честно сказала Лия.
— Гадаете, почему вас до сих пор не взяли?
— Барбашев выжил? — выпалил Борис.
— Ты шутишь? Вы проломили ему череп, ребятки.
— Почему тогда в новостях ничего нет?
Виктор пожевал губами:
— Думаю, не надо предупреждать, что разговор должен остаться строго между нами.
— Да говорите уже! — взмолилась Лия.
— Буду с вами откровенен. Есть круг людей, кому выгодна смерть Анатолия Юрьевича. И им ваш необдуманный и нерациональный поступок пришелся на руку.
— Вот как! — оживился Борей. — А не вы ли сами заговор против шефа плели?
— Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, — улыбнулся Виктор.
— Да не отвечайте, но я ваше лицо вчера видела. Странно, что вы раньше этого гада не прибили! — эмоционально сказала девушка.
— Лия, вы юны и видите лишь то, что на поверхности.
— Хотели сначала взрастить дерево и только потом собирать плоды? — с умным видом спросил Борис.
— Заткнись, философ, и позволь мне продолжить, — беззлобно оборвал Виктор. — Вы, конечно, бараны. Подставились капитально. Улик и свидетелей легион — начиная с меня. И самое логичное было вас взять — уже на выходе из дома. Без всякой благодарности за то, что выполнили чужую работу. Но мне удалось отстоять свою точку зрения. Я убедил всех вовлеченных в э-ээ… проект, что убийство, громкие заголовки, следствия, приговоры всегда вредят имиджу. Поэтому причиной смерти Анатолия Юрьевича станет несчастный случай.
Лия в удивлении заморгала:
— То есть мы с Борькой… ни в чем не виноваты?
— Да еще и на киллере вам помогли сэкономить? — подхватил брат.
Виктор ожег его ледяным взглядом:
— Подчищать за вами вышло дороже.
— А какой тогда ваш интерес нас выгораживать? — деловито спросил Борей.
— Я сделал это в память о Василисе.
— Значит, я угадала! — возликовала Лия. — Вы все-таки были в нее влюблены.
— Нет, Лия, — спокойно откликнулся Виктор. — Влюблен в твою маму я не был.
* * *
Виктор и Василиса общались с пеленок. Он старше на месяц, жили на соседних этажах, мамы вечно мотались друг к дружке одолжить соли или пластинку Хампердинка
[5]. Их вместе выводили на прогулку во двор, устроили в одну группу детского сада, в школе за одну парту уже сами попросились. Но никакого «тили-тили-теста». Мама Василисы обожала индийские фильмы и дочке внушала, что идеал мужчины — волоокий, смуглый и пухлогубый. А Виктор был ушастым и тощим. Поэтому просто дружили. Она за него сочинения писала, он с математикой помогал.
Дом-девятиэтажка у них кооперативный, от научно-исследовательского института, так что народ примерно одного круга. Советский очень средний класс. Одежка из «Детского мира», отпуска по профсоюзным путевкам. Дефицитные колбаса и шоколадные конфеты на новогоднем столе одни и те же — продуктовые заказы сотрудникам одинаковые давали. Кому удавалось «дутиками» обзавестись или в туристической поездке аж в самой Болгарии побывать, героем становился. Бытие казалось незыблемым и не таким уж плохим.
Когда в 1981-м четвероклассник Виктор списывал у отличницы Василисы судьбоносные решения из «Дневника двадцать шестого съезда КПСС», а в 1984 году они вместе готовили доклад по голоду в Эфиопии, оба и предположить не могли, как сложится жизнь. Их личная — и всей страны.
В 1986-м Витькин отец уехал в командировку. Куда — даже сын не знал, но вроде как что-то выгодное. Чернобыль тогда уже случился, жители дома (в большинстве своем инженеры-химики) активно обсуждали на кухнях катастрофу — и предрекали, что ее последствия будут долгими и ужасными. Семиклассник Виктор тоже шептался с друзьями про огромные грибы и прочих мутантов, что якобы поселились в теперь очень заманчивом для подростков городе Припяти.
И только год спустя сын узнал: с начала мая 1986 года отец пять месяцев прожил в Иванкове — 150 километров от Чернобыльской станции. Работал старшим инженером в отделе дозконтроля — ежедневно измерял количество облучения, которые «хватали» строители, возводившие саркофаг над четвертым блоком.
В официальной справке значилось: за все время получил 22 рентгена. Вроде как безопасно, но рекомендовали медицинское наблюдение. Батя лечиться не любил и совет проигнорировал. А в середине 1987-го ему поставили диагноз: рак печени. Пошел сдаваться докторам, когда совсем плохо стало, поэтому стадию сразу поставили третью.
И ровно в то время в стране как раз все рушиться началось.
Их НИИ хирел, сотрудников выгоняли без содержания, опустевшие площади занимали арендаторы. Ведомственную поликлинику ликвидировали. Витькин отец сначала ходил в районную, потом стал ездить на Каширку. Проходил химиотерапию, но шансов врачи давали все меньше. Сам виноват, слишком поздно пришел.
В шестидесятых годах на Западе уже научились пересаживать печень. А в умирающем СССР одна новация: прежде онкологические диагнозы от больных скрывали, и врачи целые детективные истории придумывали, чтобы пациента по ложному следу пустить. Нынче, по-западному, обманывать перестали. И честно добавляли: вылечить вас не сможем, ибо финансирование отсутствует и медицина в полнейшем упадке.
Но Виктор не хотел терять отца. Пока мать плакала и ходила по знахаркам, он читал научные журналы и спешно подтягивал английский. Одноклассники, по моде того времени, заводили себе друзей по переписке и кокетничали в эпистолярном жанре со всем миром. А Виктор рассылал бесконечные запросы в американские, немецкие, израильские клиники. И даже изредка получал ответы. Иные доктора говорили, что шансы есть, даже весьма неплохие. Из Германии пришло приглашение на обследование. И вместе с ним предварительный счет в немецких марках, в переводе на рубли немыслимая сумма. Клиника тактично советовала попросить помощи у благотворительных фондов, и Витька писал, куда только мог. Редкие меценаты, вместе с началом капитализма, в стране уже появились. Но никто не брался помогать мужчине сорока пяти лет с третьей стадией канцера.
Виктор еще больше отощал, меж бровей залегла горькая складка. Он никогда не смеялся, у доски отвечал с трагическим видом, школьные забавы решительно игнорировал, и девчонки прозвали его Печориным.
Василисина мама соседей жалела, но дочке советовала от чужого горя держаться подальше: вдруг порчу, от зависти к чужому благополучию, наведут?
Но добрая и романтичная девочка не могла бросить друга в беде. Она по-прежнему заглядывала к Виктору домой. Когда отец его кричал от боли, зажимала уши. И всячески старалась хоть как, пусть ненадолго, вытянуть одноклассника из безнадежного домашнего болота.
1987-й заканчивался, в наступающем ждали выпускной, вступительные, новая жизнь. Лучшие люди класса (Василиса в их числе) считали: Новый год надо отметить так, чтоб всю жизнь потом вспоминать. Девчонки носились с идеей спектакль поставить, классная руководительница пыталась организовать экскурсию в Казань. Но всех затмил Толик Барбашев. В классе он выделялся. Девчонки тогда себе всеми правдами и неправдами трусики «недельку» доставали, а у него — тоже «неделька», только рангом повыше. Пять пар разных джинсов, на каждый школьный день. И все фирменные. Пока в стране была тишь да гладь, Толин папа работал главным инженером на сталелитейном заводе. Но нынче сталелитейное производство преобразовалось в кооператив, Толиков отец подвизался его начальником, продавал металл не для государства, а для себя лично, и сыну в маленьких радостях не отказывал.
Толя хвастался, что уже на семнадцать лет ему подарят машину, и искушал школьных красавиц конфетами из валютного магазина. Но, как ни старался, особой популярности не снискал. Все одноклассники нелегко переживали пубертат, а бедняге Барбашеву не повезло совсем фатально — лицо сплошь в гнойных прыщах (никакие косметологи из института красоты не помогали), волосы сальные, руки потные, подмышки вонючие.
В канун 1988-го Толины родители объявили, что отбывают — предвосхищая моду следующего уже столетия — встречать Новый год в заграничные теплые края. Толик ехать с ними категорически отказался. С пафосом заявил, что предпочитает пальмам свободу. Оставили его в Москве на денное и нощное попечение домработницы. Анатолий всегда демонстрировал задатки бизнесмена и смог со стареющей женщиной договориться: в обмен на норковую шапку она в новогоднюю ночь оставит его без своего попечения. И объявил, что устраивает в квартире грандиозную вечеринку.
Приглашения на party удостоились только самые мажористые парни и наиболее красивые девочки в классе. Василису позвали, «Печорина» Виктора в единственных ветхих брючатах изначально не хотели. Но подруга смогла и за «рабочую косточку» слово замолвить. Толик снизошел — пригласил его тоже.
Домработница погорячилась, когда позволила подопечному встречать Новый год одному. Когда Виктор с Василисой пришли, в квартире уже дым коромыслом. Мешались ароматы мужских Marlboro с девчачьими More, Толик косил под бармена, и когда Василиса увидела, что за этикетки на бутылках, у нее просто глаза на лоб полезли. Парням в толстостенные стаканы хозяин плескал виски, дамам щедро лил мартини, джин и тоник. Японский двухкассетник «Шарп» орал, что «Лайф из лайф». Толиков прихлебатель Сенька громогласно предлагал оторваться на максимум. Тряс облатками белых таблеток, обещал, что в сочетании с алкоголем получится какой-то совсем уж неземной кайф. Василиса увидела название, простодушно спросила:
— Они ж вроде от бронхита?
— Кашлять точно не будешь, — заржал Сеня. — На, держи. Накати для начала штук десять.
Василиса считалась девочкой примерной, но в последний год все кругом только про кайф и говорят. Давно пора попробовать.
Потянулась уже взять облатку, но Виктор оттащил:
— Не смей. Печень можно посадить с первой попытки.
— У тебя все разговоры только про печень, — огрызнулась она.
Встретила потерянный взгляд одноклассника, смутилась:
— Извини.
— Зря я сюда пришел.
Он смотрел непонимающим взглядом на веселых, бездумно хохочущих одноклассников и, конечно, думал только про своего безнадежно больного отца.
Но улизнуть Виктору не дали. Девчонки обступили, начали требовать, чтобы телефоном своего косметолога поделился. Виктор бурчал: «Какой косметолог! Не до глупостей мне!» Девицы визжали:
— Не верим! Ты один из всего класса совсем без прыщей!
А Луизка — мощная, спелая, губастая и очень глупенькая — растолкала прочих претенденток и утащила Виктора танцевать под «Белую ночь» — «Шарп» как раз заиграл томный медляк Виктора Салтыкова.
Василиса — ей чертовски надоело всю жизнь быть пай-девочкой — под шумок побежала к бармену Толику. Смело потребовала мартини, джин, и можно вообще без тоника.
Тот ревниво спросил:
— Что это Луизка с Виктором танцует?
Глаза у одноклассницы всегда словно у куклы, а сегодня совсем оловянные, так что Василиса хихикнула:
— Сенькиных таблеточек, наверно, попробовала, вот крышу и сорвало.
Кубики льда (дома подобного барства и близко не было) зазвенели о хрусталь бокала, мартини (раньше такие бутылки видела только в кино) заискрился золотом. Первый же глоток расцветил краски еще ярче, и Василиса с восторгом ринулась в пучину непривычного ей буржуазного веселья. Танцевала, курила More, играла вместе со всеми в «бутылочку» и даже позволила Сеньке потрогать свою грудь. Но Виктор, зараза, считал, что он за нее в ответе. Где-то на заднем плане постоянно маячил коршуном, поэтому на полную катушку оторваться не получилось. И чудо-таблеток злой сосед попробовать так и не дал. Хотя все девчонки — и особенно Луизка — напробовались до такой степени, что и в луноходика играли, на потеху парням, и целовались с каждым желающим.
Виктор продолжал хмуриться, общего веселья сторонился, все пытался уединяться с сигаретой то в родительской спальне, то на балконе. Остальные мальчишки быстро захмелели, на раскрасневшихся, пьяных лицах подростковые прыщи горели алыми, черными метками, и девчонки дружным коллективом устроили охоту на светлоликого и почти трезвого Печорина. Подливали, прижимались, звали танцевать. Луизка всех расталкивала, кокетничала в первых рядах.
Когда Новый год пришел и в туалете уже развели грязь первые перебравшие, Луиза объявила, что исполнит «лично для Викторусеньки» стриптиз. Собрала в гостиной толпу, включила Уитни Хьюстон, красиво разделась до белья. Мальчишки с предвкушением подвывали, девочки поглядывали завистливо. Но действо не состоялось. В самый драматичный момент вмешался Толик. Сказал, что хозяин здесь все-таки он, поэтому самое сладкое по праву — лично ему. Луизка пусть возмущалась, но в спальню себя сопроводить позволила.
А Виктор — за всю ночь он едва ли выпил бокал мартини — повел изрядно перебравшую Василису на свежий воздух и тем самым спас от позора. Вырвало ее не перед всем классом, а всего-то на глазах у соседа.
Вечеринка завершилась под утро и ущерб нанесла минимальный. Как потом хвастался Толик, домработница — за премию лично от него — и стены перепачканные оттерла, и ковры отчистила, и даже потолок, куда стрельнули шампанским, смогла привести в порядок.
Василисе первый день нового года дался тяжело — впервые в жизни терзало похмелье. Надеялась от Виктора слова поддержки услышать, но тот лишь усмехнулся:
— За красивую жизнь надо платить.
Сам он выглядел свеженьким, но глаза совсем уж печальные. У отца ночью случился приступ, а «Скорая» даже не приехала. Плачущая родительница Виктора жаловалась матери Василисы: муж в отчаянии, хочет себя убить, а сын препятствует. Повторяет: мы, все вместе, выживем. Справимся.
В классе еще долго болтали про Толиков Новый год — крутой, как в Америке.
А в мае школу потрясла роковая новость.
Луиза оказалась на четвертом месяце беременности.
Отцом ребенка был ее одноклассник Виктор Осокин.
Вся школа гадала: как мог умный и всегда печальный Печорин — Виктор — польститься на глупенькую, с полосочкой усов над верхней губой, хохотушку Луизку? И когда они успели?
Только Василиса, на правах давней и преданной подруги, знала истинное положение вещей.
Ни слова о любви. В духе нового времени — обычная взаимовыгодная сделка.
Ровно в день свадьбы Витькиного отца спецбортом «Аэрофлота» увезли в Германию. Счет в онкологической клинике оплатил благотворительный фонд, основанный Толькиным отцом.
Сам Виктор гордился, что смог решить проблему.
А Василиса беднягу очень жалела. Что за ужасная жизнь: спать в одной постели с усатой Луизкой, готовиться при этом к выпускным и ждать появления на свет чужого младенца!
Луизу из учебного заведения, разумеется, немедленно попросили. Но виновнику интересного положения аттестат получить позволили — так как свою вину признал, на даме сердца женился и, по слухам, еще и школьную директрису щедро отблагодарил.
Витькиного отца в Германии быстро обследовали, допустили к операции, и Толиковы родители продолжали безропотно оплачивать поиск донора, работу хирургов, поддерживающую химиотерапию, дорогущий реабилитационный период.
Василиса не сомневалась: после того, как сделка произошла, Толик с Виктором постараются никогда в жизни больше не встречаться.
Но она ошиблась.
* * *
Глупышка Луиза с удовольствием декламировала: в будущем ребенке есть несомненные плюсы. Хотя бы теперь не надо поступать в институт. Когда бывшие одноклассники корпели в школе над итоговыми контрольными, юная беременная специально именно в это время прогуливалась под школьными окнами. Но живот рос стремительно, и походка ее — и раньше мало похожая на летящую — с каждым днем все больше и больше походила на слоновью.
Поступаемость у класса оказалась высокой. И МИФИ вам, и медицинский, и Плешка, а пара школьных фрондеров и вовсе пробились на журфак МГУ.
Василиса — по способностям — пошла в педагогический, хотя училкой работать не собиралась. Толик, разумеется, попал в МГИМО. Виктор — в скромный МАДИ.
У Толикова родителя к лету 1988 года уже имелось несколько кооперативов, а также один из первых в Москве «шестисотых» «Мерседесов» и трое угрюмых охранников. Из рабочего района семья еще в апреле перебралась на Остоженку — сына, чтоб не менять на самом финише школу, каждый день возили на занятия на авто. На выпускном Барбашев пригласил Василису танцевать, девчонки косились завистливо, а она равнодушно разглядывала его прыщавое лицо, нос с жирными точками пор, слюнявые губы и от предложения сходить в ресторан «Прага» категорически отказалась.
Толик уже с первого курса пошел подрабатывать в одну из отцовых фирм и неожиданно позвал в помощники Виктора. Зарплату посулил сумасшедшую, график свободный, и молодой отец предложение принял.
Василиса — на правах подруги — по этому поводу целый философский спич приготовила. Про идиотизм и скользкость ситуации. Сосед внимательно выслушал, усмехнулся:
— Других жить учить — оно проще всего. Вон, целая страна советов была. И что с ней стало? Правильно, развалилась. Ты лучше научи, как мне семью кормить? Стипуха сорок рублей. Младенец ночами орет, Луизка няньку хочет. И отцу дорогие лекарства нужны.
— Пусть Толик няню оплачивает! И вообще платит за своего сына!
— Нет. Он мне сполна уже заплатил, — отрубил Виктор.
И улыбнулся:
— Не переживай. Мне кажется, мы сработаемся.
И действительно: хотя в школе никогда не дружили, командой оказались неплохой. Анатолий струил идеями, придумывал смелые проекты и частенько срывался с катушек. Виктор охлаждал его пыл, подводил под безумные мечты экономическую основу и не позволял пьяным садиться за руль.
Василиса — опять же, на правах доверенной подруги — знала: Луиза сотрудничество между отцом ее ребенка и законным мужем категорически одобряет. Вечно норовила заявиться на традиционные пьянки в конце рабочей недели, а то и на переговоры. Виктор ее дружеским объятиям, а то и поцелуям с шефом не препятствовал. Впрочем, Толик всегда появлялся на мероприятиях с собственными дамами (всегда молодыми, прекрасными и зубастыми), поэтому стать первой леди на вечеринках у еще больше располневшей Луизы не получалось.
Сын ее рос беспокойным, ночами подолгу плакал, личико вечно напряженное, пальцы сжаты в кулачки, лицо в слюнях. Врачи говорили про «некоторую задержку развития» и официальной ее причиной называли гипоксию при родах. Но Василиса полагала: тут скорее дело в «волшебных таблеточках», коими угостилась в день зачатия молодая мать. Да и огромное количество алкоголя, что приняли в новогодний праздник родители, роль, наверно, сыграло.
Денег в семье хватало, вокруг мальчика порхали две няньки, а вскоре Луиза и вовсе сплавила его в коммерческие ясли — самые первые в стране.
По горячему настоянию тщеславной супруги семья Виктора тоже переехала в центр, но сам он минимум раз в неделю в прежнем районе появлялся — навещал родителей.
Реабилитация прошла успешно, и отец даже смог, с третьей группой инвалидности, вернуться на работу. Мама Виктора светилась от счастья и не стеснялась при всех называть сына «наш бог».
А вот в некогда счастливой семье Василисы случилась беда. Ее папа скоропостижно скончался — сердечный приступ. Мама, против ожиданий, горевала недолго. Не прошло и полугода вдовства — выскочила замуж. За степенного, обеспеченного и очень нудного финна.
Василису материно легкомыслие возмутило. Дядя Ярко ей не нравился, учить финский она не хотела и уезжать из страны отказалась. Мама и свежеприобретенный отчим особо не настаивали, и в итоге девушка в восемнадцать лет осталась одна на, как тогда говорили, «чистом флэте». Иная бы на ее месте пошла в разнос, но Василисе совсем не хотелось расплачиваться за легкомыслие абортами или ранними родами — слишком уж у Луизы получился печальный опыт. В гости в основном девчонок приглашала. Да и сложно в педагогическом с мальчиками. Зато к москвичке с квартирой активно клеились гости из других регионов, и однажды она даже почти влюбилась. Но жених оказался недальновидным и заговорил о прописке и совместной приватизации ее жилья еще до свадьбы, поэтому до бракосочетания не дошло.
Все кругом бесконечно трещали о том, что жить выпало в удивительное время. Но лично Василисе быстро приелось разоблачать прошлое, перемывать кости покойникам Ленину и Сталину. Возможность болтать о том, за что раньше могли исключить из комсомола, а то и выкинуть за сто первый километр, — конечно, хорошо. Но еще ведь и жить как-то надо. А все продукты по талонам. Минимально приличная одежда — на Малаховском рынке. И в кафе «Космос» за любимым мороженым два часа стоять в очереди.
Виктору на скудную свою жизнь Василиса гордо не жаловалась. Специально подкапливала продуктовые карточки, чтобы раз в неделю, когда бывший одноклассник наведывался на чай, на столе обязательно имелись и колбаса, и конфеты с печеньем. Сидели чинно. Друг рассказывал, как рушит старое — у него даже курсовик про то, что Московскую кольцевую надо разгромить до основания, а потом перестроить. Василиса с просветленным лицом фантазировала, что уже совсем скоро повсюду откроются маленькие недорогие кафе, и бармен там обязательно тебя будет знать и готовить капучино именно так, как ты любишь. Но Виктор безжалостно приземлял ее возвышенные мечты:
— Какие семейные кафе? Разорятся они за неделю — СЭС и прочим крысам платить денег не хватит. Да еще «крыше».
Говорил горячо:
— У нас не какой-нибудь Люксембург жалкий. Кофейня, ха! Ресторан с высокими ценами еще может выжить. А лучше — сеть ресторанов. В стране нашей нужно глобально мыслить.
Виктор особо не вдавался в детали, но по обрывкам-обмолвкам Василиса догадывалась: оба Барбашевых сейчас активно, за бесценок скупают все, что только возможно. И речь даже не о квартирах в престижном центре — прибирали к рукам разорившиеся колхозы с совхозами, леса, дома отдыха, производства. Ее бывший одноклассник тоже участвовал в большом хапке и, похоже, отщипывал себе от пирога небольшие кусочки.
Как-то вечером позвонил, спросил весело:
— Поедешь завтра со мной аэродром покупать?
— Чего покупать?
— Аэродром. Бывший ДОСААФ. Самолет Ан-2, две вертушки. Гостиница, казарма, склад, столовка.
— А как это все можно купить? — опешила.
— Да запросто. Горбачев вон всю страну продал. А тут всего-то аэродромчик маленький для парашютистов. Если понравится, сразу внесу аванс. И на следующей неделе договор подпишем.
— Это ты себе берешь? — тоже развеселилась.
— Да ну. Зачем он мне? Толику. Тот за такую мелочь в дальнее Подмосковье не попрется. Мне поручил. Поедешь? Луизки не будет.
Василиса частенько грустила: большие изменения идут как бы мимо, ее совсем не касаются. А тут возможность пусть минимально в истории поучаствовать. Потом внукам рассказать, как целый аэродром приобретала. Поэтому согласилась.
* * *
Виктор приехал за ней «на шофере», хотя давно уже обзавелся собственными «Жигулями».
— Пыль в глаза пускаешь? — улыбнулась.
— Да на всякий пожарный. Вдруг летчики до полусмерти напоят?
— Можно подумать, тебя это смущает. Гаишников, что ли, жаль подкормить?
— Тебя жаль угробить ненароком.
И тон такой заботливый. Взглянула на бывшего одноклассника с удивлением, но развивать тему не стала.
Сели вместе на заднее сиденье. Рядом Виктор поставил тертый портфельчик. Предложил:
— Хочешь заглянуть?
Щелкнул звонко замочком — и у Василисы глаза на лоб. Ровными рядами пачки пятидесятирублевых купюр.
— Мне б хоть одну.
— Да бери.
Вынул, отдал целых четыре.
— Нет, нет, — смутилась, — не надо. Я пошутила.
— Глупая ты. Дают — бери. Время сейчас такое. Надо хапать. Тем более я ж от чистого сердца, без задней мысли.
Но она не хапнула. Потянуло на философию:
— Ну вот у тебя денег куча. И что — счастлив?
Задумался:
— Пожалуй, нет. Но жить стало определенно проще.
А Василиса, впервые за долгую их дружбу, начиная с пеленок, задумалась: для нее Виктор, несомненно, — просто свой парень. А вот кто для него она?
На Луизе женат по необходимости, но есть ли у бывшего одноклассника кто-то для души? Хотела спросить и, конечно, постеснялась.
Аэродром находился за восемьдесят километров от Москвы и к приезду высоких гостей подготовился обстоятельно. Еще не свернули с шоссе, а Виктор уже показал в небо:
— Смотри!
В бездонную синеву взмыл зеленый самолетик с двумя красными звездами на корпусе.
Водитель взглянул на часы, хохотнул:
— Подхалимщики. Точно: нас ждали.
Взлетел «кукурузник» быстро, лихо и почти вертикально. Красиво крутанулся вокруг своей оси. Опасно нырнул вниз, носом вперед — Василиса вскрикнула.
— Не боись. Там спец, — успокоил шофер.
А дальше — сделал еще один вираж, сбавил скорость и полетел… хвостом назад!
— У меня глюки, — прошептала Василиса.
— А я учил матчасть, — сказал Виктор. — Пилот выпускает подкрылки и закрылки. У Ан-2 они расположены по всей длине задней кромки нижнего крыла и передней кромки верхнего. Это повышает подъемную силу самолета до нереальных значений. Может как птица парить. А может и лететь задом. Таких нигде в мире нет. И чего кричим, что у нас все плохо?
Аэродром, похоже, очень хотел продаться. Едва вышли из машины, толстая повариха в белоснежном колпаке поднесла хлеб и соль. В воздухе витал запах шашлыков, смешивался с бензином. Пожухлая трава (на дворе стоял бесснежный январь) била в глаза ненатуральным, ядовитым зеленым цветом. Главарь, громкоголосый и хитроглазый, вертелся вокруг них ужом, пришептывал:
— Что господам будет угодно?