— Ложись и лети! — велела Лия.
Послушался. Улегся. Надел. А приятно. Мягкая ткань ласкает лицо, звук объемный, перед глазами чернота полная.
Дамы из его йоговской группы часто жаловались, что не могут во время медитации абстрагироваться, — надо обязательно порекомендовать им игрушку.
Хотя не любил Карунеша, но «Road to GOA» вежливо дослушал.
Дочка ерзала рядышком, на краю кровати (иных мест для сидения в комнате не было).
Федор Олегович терпеть не мог нежностей, однако сейчас обуял его удивительный порыв — захотелось вдруг накрыть ее ладошку своей рукой.
Так и сделал. А когда, по завершении мантры, снял наушники, увидел, что дочкино лицо в слезах.
— Ты чего? — испугался.
— Па-ап… — всхлипнула горько. — Ведь ты меня в детстве ни единого раза не обнял! А знаешь, как мне хотелось!
Он специально культивировал в себе твердость и даже сейчас не хотел признавать, что воспитательный метод никому в их семье не принес счастья. Но спустя столько лет покаянно рыдать — словно в бразильском фильме — точно не следовало. Поэтому ровным тоном сказал:
— Где достала такую диковинку?
— Говорю ж тебе, единственный экземпляр! — подбоченилась Лия. — У меня, знаешь, ночами часто какая-то тревога, уснуть вообще не могу. Рюмкой или снотворным лечить не хочу. Вот и появилась вредная привычка: шарюсь по интернет-магазинам. Много разной дряни скупила, но иногда бывают и дельные вещи. Увидела эти наушники, сразу поняла: тебе обязательно надо. Еще повезло, что товар в наличии на местном складе оказался. Я с утра в Кисловодск сгоняла, забрала.
Санаторные старухи щедро снабжали его историями, как дети, в надежде на квартиры и прочие блага по завещанию, со всех сторон облизывают, а по выходу из нотариальной конторы любовь мгновенно проходит. А в его Лие вон какой стержень. Подарок принесла уже после того, как жилье на нее переписал. Чуть не впервые, вместо привычного равнодушия с примесью раздражения, почувствовал гордость.
— Ты, па, кстати, не думай, что сбежишь на свою дачу и мы больше общаться не будем, — продолжала удивлять его дочь. — Да, тридцать лет прожили крипово…
— Это что значит? — перебил.
— Фигово по-вашему. Но есть ведь еще пятьдесят в запасе!
Он надеялся оставаться на этой планете минимум до ста, поэтому спорить не стал.
А Лия вдруг сказала:
— Я с сегодняшнего дня в отпуске.
— С чего вдруг?
Покраснела:
— Так получилось… И вот что подумала. Можно вместе с тобой в Москву поеду?
— Зачем?
Запунцовелась еще отчаяннее:
— Ты что подумал: из квартиры тебя выгнать побыстрей?! Нет, нет! Я вообще могу в гостинице жить! Тут другое совсем. Я просто сегодня всю ночь думала: кто в целом свете мне близок? И поняла: кроме тебя, больше и не осталось никого.
— А Борис?
Поморщилась:
— Да ну. Я зла на него — за то, что эту разборку с тобой затеял. Заставил бросить тебя в горах. А потом и меня саму бросил. Улетел в Москву и даже ни разу не позвонил. И про маму правды не рассказал. Использовал в своих играх втемную.
— Борис, ты не прав, — усмехнулся Федор Олегович.
Уставилась непонимающе:
— Это из книжки какой-то?
— Это из жизни. Я уезжаю сегодня в двадцать два ровно. Вагон плацкартный. Можешь присоединяться.
* * *
Поругаться с квартирной хозяйкой проще простого. Но Лия, наоборот, решила попить с ней чаю. Тетя Джалиля питала склонность к гламуру, поэтому жиличка специально заглянула в кондитерский магазин, приобрела пижонскую «Анну Павлову». И где-то между обсуждением, как приучить Порша не метить хвойники во дворе и что на улице опять фонарь не горит, брякнула:
— Тетя Джалиля, а вы правда видели, что я к Левушке сама в машину села?
— В какую машину? Когда? — женщина сразу засуетилась.
— Вы еще спросите, к какому Левушке, — усмехнулась Лия. — Все вы помните прекрасно. И даже в полиции вроде как подтвердили: я по своей воле с ним поехала. А потом, такая сволочь, по башке его жахнула. Хотя я ему только стекло в машине повредила по факту.
— Ничего я не подтверждала, — насупилась тетя Джалиля.
Взглянула внимательно на Лию и добавила:
— Но, если спросят, на твою сторону не встану.
— То есть соврете.
— Лия! — квартирная хозяйка всплеснула руками. — Ты в моем доме уже сколько лет живешь, дочкой считаю. Кто, кроме меня, вразумит, если у самой в голове ветер?! Муж должен быть надежный. А не какой-то там столичный вертихвост. Лева — хороший парень. Положительный. За семью станет отвечать, заботиться о тебе.
— Разве не я сама должна выбирать себе мужа?
— Нет, — сказала — как отрезала. — На Кавказе другие традиции. Да и в мужчинах ты ничего не понимаешь, я-то вижу. А с Левушкой вы хорошо будете жить. Поверь.
— Много он вам денег дал?
— Лия, что ты такое говоришь?!
— Все я поняла. Вы заодно. — Отодвинула чашку, выскочила из хозяйской гостиной. Поспешила на свою территорию. Первое, что увидела, — на полу, под дверью извещение с почты. Досудебная претензия, похоже, явилась.
Лия бумажку изорвала в клочки. Закрыла дверь на защелку. До времени «Ч», что назначил Лева, оставалось четыре часа. До поезда — семь.
Участь ее решена.
Открыла мобильное приложение — купить билеты. Думала — минутное дело. Но оказалось, что псу (смехотища!) тоже требовался паспорт, и в нем обязательно отметка, что привит от бешенства, причем не раньше чем неделю назад.
Щенок чувствовал ее тревогу и грядущие перемены, метался тревожно по комнате. Лия подхватила его на руки:
— Парень! Где твой паспорт?
Смотрит нервно, почти раздраженно — будто правда злится, что не имеет возможности объяснить.
Можно, конечно, схватить такси и метнуться в Кисловодск, к бывшим хозяевам. Упасть в ноги, покаяться, объяснить ситуацию и попробовать выкупить собачий документ. Да только вряд ли жители ветхой лачуги вообще заморачивались такой ерундой. Странно заводить щенку паспорт, а потом сажать его в конуру на цепь. Нет у него никаких официальных бумаг, как и прививки.
Но тут вспомнила: у тети Люси, уборщицы, нынешний сожитель — ветеринар. Или, может, санитар, но в собачьей клинике точно работает. Имя знала хорошо — напарница любила клясть своего «Генку-козла». И название клиники вспомнила: «Лесси». Нашла в интернете номер, позвонила, пригласила к трубке Геннадия. Представилась.
— Подружка Люськина? Приезжай! Сделаем! — жизнерадостно отозвался тот.
— Но мне сегодня с этим паспортом уже уехать надо.
— Нет, так не получится. Должна минимум неделя пройти. Бешенство — болезнь неизлечимая. Отвечать, если что, мне.
— Да он не бешеный. А я прямо буду дико-дико благодарна!
Тетя Люся друга своего держала в черном теле, зарплату отбирала до крохи — знала, что любит загулять.
Врач, или кто он там, на секунду задумался. Потом спросил:
— Ведет себя пес нормально? Воды не боится?
— Все с ним хорошо! Нос мокрый.
— Ну, смотри. Я ради тебя всем рискую.
«Если «всем» — значит, коньяк надо покупать дорогой», — поняла Лия. И помимо бутылки еще и тысячу рублей положила в конвертик.
Пока носилась к ветеринару, ездила на вокзал — билеты для псов, как выяснилось, через интернет не продавали, — время совсем начало поджимать. На сбор чемодана оставалось двадцать минут. Порш смотрел, как она торопливо кидает туда вещи, и тоскливо подвывал — вероятно, считал, что она планирует оставить его здесь.
А когда Лия надела на него ошейник, прицепила поводок, из огромных печальных глаз скатились две слезинки. Прижался к ноге, обнял лапами.
— Ты решил, я тебя отдаю? — она внимательно взглянула на собаку. — Вот дурак! Я ж тебе специально паспорт купила! Помчались! У нас впереди новая жизнь!
Хотела выскользнуть из дома незаметно, но тетя Джалиля, конечно, подкараулила, преградила путь:
— Ты куда это собралась?
— В Краснодар. В гости к подружке, — беспечно отозвалась Лия.
— А как же Лева?
— А Лева пусть себе настоящую кавказскую женщину ищет, — мстительно ответила она.
И, грохоча колесами чемодана, побежала с Поршем к такси.
Ни в какую гостиницу Федор Олегович дочь не пустил. Лия вместе с нелепым вислоухим псом заняли бывшую детскую.
Почти все, что напоминало о наследниках, отец в свое время вынес на помойку, чтоб не разводить пыль, но кое-какие осколки для интерьера сохранил, и Лие они пришлись по сердцу. То глобус свой школьный вертела, то куклу дряхлую обнимала. Самодельную игрушку-уродца фотографировать взялась.
Федор Олегович продемонстрировал, что не совсем замшелый. Спросил:
— В Сеть выкладывать будешь?
Смутилась:
— Нет. Просто для себя.
— Так и не научилась врать, — улыбнулся. — Это ж вроде Борькина. Ему послать хочешь?
А она спросила жалобно:
— Пап! Ну почему ты раньше таким не был?
— Каким?
— Человеком нормальным.
Федор Олегович ответил честно:
— Жестким быть проще. Сантименты утомляют.
Телячьи нежности и сейчас надоели быстро. Уже через пару дней совместного бытия с сожалением признал: даже пес ему куда милее, чем дочка, родная кровь. Бестолковая у него девочка. Собаку и то воспитывать не умеет: позволяет той прыгать на себя, лапами пачкать, негигиенично лизаться прямо в ноздри. Отпихивает, просит безо всякой твердости в голосе:
— Порш, не надо.
Федор Олегович усмехался:
— Нет такой команды. Есть — «нельзя».
— Нельзя, Порш! — повторяла дочка.
Но пес ее все равно не слушался. Хотя с ним себя очень прилично вел. Во время ужина чинно лежал в уголке, еду не клянчил. Если лаял, то умолкал от единственного Федорова взгляда. Даже спать перешел в его комнату — на лежанку из старого одеяла.
Лия робко и неумело пыталась строить семью. Спрашивала отца, что он любит на завтрак. Пыталась вести беседы о целительстве и йоге. Просила найти альбомы со старыми фотографиями.
Федора Олеговича смешило ее трепыхание. Он давно жил один. Сексуальные потребности удовлетворял на стороне, никаких привязанностей не имел. И посторонняя (а как еще назвать присутствие взрослой женщины?) в квартире раздражала его все сильнее. Поначалу стоически терпел: что в ванной торчит по часу, никому не нужные блины жарит, в кухне все закапала тестом, а потом очень быстро засобирался в деревню.
И робко спросил:
— Порша со мной отпустишь?
Лия удивилась:
— Зачем он тебе?
— Вдвоем веселей будет. Да и у тебя повод: приехать, навестить. На цепь не посажу, не бойся. Он мой друг.
Кажется, хотела сказать колкость. Но удержалась. Спокойно произнесла:
— Ну, если друг, тогда езжайте.
Федор Олегович опасался: Порш откажется расстаться с хозяйкой. Но пес на прощание лишь церемонно лизнул Лие руку и охотно пошел вместе с ним.
* * *
Все-таки удивительная у них семья. Сейчас-то весь мир цифровой, фотки хранятся в компьютерах. Но из детства Лия прекрасно помнила: у всех подружек — обязательно целые стопки семейных альбомов. Из отпуска, с дачи, про садик, про школу. А отец только и нашел тоненькую книжечку на восемнадцать карточек. Вся их жизнь в жалкие полтора десятка снимков уместилась. Она, Лия, — кулек в день выписки из роддома, а следующая — уже в детском саду на каком-то празднике и потом только с букетом на школьной линейке. Борьки тоже совсем мало. Мама вообще лишь единожды. Зато отца единолично в различных йогических позах — десять вариантов. И ни единого общего снимка.
Но когда отец отбыл, Лия первым делом решила исследовать антресоли — кладовку под потолком. С Борькой туда в детстве залезали, взгромоздившись на стол, а с него на табуретку, он рассказывал в полумраке страшилки, она дрожала, слушала с восторгом. Еще тогда много там всякого барахла валялось. Вдруг отец не выбросил?
Табуретку на стол ставить не пришлось — выросла. И как это папаша-аккуратист допустил подобный рассадник старья? Чего только нет! Ветхая одежда, пачки газет, пустые банки, разобранная детская коляска. А далеко-далеко (Лия вся исчихалась, пока пролезла) обнаружился перевязанный коричневым скотчем ящик. В нем — школьные тетради с записями аккуратным маминым почерком. Рукописный, с вырезками из газет, «Дневник двадцать шестого съезда КПСС», только подумать. Ветхие, читаные-перечитаные книги. Мамочкин детский альбом — она, ее родители, дядюшки, тетушки. И выпускная школьная фотография. Представляла она весь десятый класс «В».
Маму Лия увидела сразу. Василиса Федоскина. Светлокосая, светлоокая. Королева. Красотка. В самом центре группового снимка. А дальше — жадно впилась взглядами в мальчиков. Стрижки смешные, воротники у пиджаков старомодные. У тех, кто в очках, — оправы такие забавные. У кого ж из этих нескладных, прыщавых юношей многие миллионы и яхта?
Таинственного дядю она видела дважды — в трехлетнем возрасте в Геленджике и уже школьницей в Санкт-Петербурге. Оба раза он показался ей большим, грубо слепленным, похожим на медведя. Наверно, и в школе был крупным?
Может быть, вот этот пухлый Иван Ковалев?
Или Анатолий Барбашев, весь в прыщах и с брезгливым лицом?
Но лично ей отдаленно знакомым показался только Виктор Осокин. Хотя уж он — совсем не толстый. Щеки впалые, уши оттопыриваются. Мог, интересно, до серьезных габаритов раскормиться — с тех пор как бизнесом занялся?
Отец фамилии одноклассника не знал.
Может, Борька в курсе?
С братом — после хамской его эсэмэски несколько дней назад — больше не общались. Хотя Лия пару раз пыталась ему позвонить. Хотела сказать, что отец выжил и бояться нечего. И сообщение отправила, сразу как приехала в Москву.
Пока жизнь вокруг нее кипела-бурлила, как-то не до того было, что Борька не отвечает. А когда наконец оказалась одна — в тишине пустой квартиры, — затревожилась: почему брат молчит упорно? Может, что-то случилось с ним?
* * *
Когда Борей начинал, на улице бесилась пурга. Сейчас ночь ясная, звездная. На улице елки с гирляндами появились, витрины мерцают празднично, а он — баран — даже не знает, какой сейчас год. Предыдущий или уже следующий наступил?
Прав отец: если склонен к зависимостям, карма на всю жизнь.
Наркотики (через ломки дикие, с помощью врачей дорогущих) в свое время смог побороть. И алкоголь научился потреблять умеренно. По рюмке-другой после трудного дня.
Но когда жизнь совсем уж щетинилась, летел контроль к черту, и накрывало его конкретно. Пил без просыпа. Иногда справлялся за неделю, бывало, дольше тянулось. А сейчас что-то совсем его увело. Как начал еще в ноябре, в Домодедове, пока ждал самолет до Минеральных Вод, так и длился запой до сих пор. С суточным перерывом на спецоперацию — когда требовалось вести машину и иметь холодную голову.
А как покончил с ненавистным папашей, еще хуже стало. Наплел сестре, что едет в Москву дела решать. Но по факту просто хотел отдаться страсти без помех.
Оказавшись дома, повел себя с предусмотрительностью опытного запойного алкоголика. На работе оповестил, что захворал (когда на сдельной оплате сидишь, больничных не требуют). Заранее произвел закупки — спиртное, немудрящая еда, парацетамол, огурцы соленые в банке. И загудел, засвистел!
Все ждал, что за ним явятся. Позвонят в дверь. Предъявят ордеры на арест и обыск. Но никто не приходил. Только соседи стучали по батарее — когда он засыпал и забывал выключить на ночь телевизор.
Изредка выныривал из тумана, просматривал сообщения в телефоне. На послание сеструхи, что тело отца пока не нашли, ответил гадостью. Потом еще два неотвеченных вызова от нее видел. Решил было перезвонить, а потом подумал: ну что он ей скажет? Я подставил тебя, сестренка? Как подставлял уже много раз?
Борис сам не ведал, что конкретно встряхнуло ему мозги. Но как-то внезапно осознал, до какой степени он ничтожество.
Прежде только себя жалел — бедного, несправедливо осужденного молодого зэка. А нынче снизошло озарение: мама-то из-за него погибла. Лийка в интернате оказалась — тоже. Из-за его поступка идиотского. И не надо пенять на друга — ключи от соседской квартиры сам присвоил. И праздновать Новый год в чужом жилье его тоже никто на аркане не тянул.
Но сестра — ангел. Все равно хотела спасать, из трясины вытаскивать, когда из колонии вышел. А он тогда, в дурмане, просто послал ее.
И сейчас хотя собирался явиться перед Лией прекрасным принцем, но в итоге снова ее подвел. Втянул в уголовку. Конечно, всю вину возьмет на себя. Но вдруг сестренка уже в тюрьме — она-то там, на месте преступления, в Целебноводске? А он малодушно не хочет ничего знать.
Тело отца давно должны были найти. Установить факт насильственной смерти. Любой даже самый ленивый следователь легко выяснит: у погибшего Федора Буянова имеются дети. Причем сын — за несколько дней до его гибели — прилетел в Целебноводск и заселился в санаторий «Исток совершенства». А его дочь — там работает. И как раз в субботу брат с сестрой вместе ездили в горы…
Но дни шли, бутылки пустели. Лийка звонить перестала. Борей несколько раз давал себе слово, что завтрашнее утро начнет с таблеток от головной боли и рассола, но сдержать его пока ни разу не получилось.
И вдруг в мессенджер ему упала фотография.
Тюбик. Его старая, из давних-давних времен игрушка. Мама когда-то подарила Лийке набор «Сшей сам». Он обидно хохотал, а маленькая сестра старательно, все пальцы исколов, изготовила некоего зверя и вручила ему на двенадцатый день рождения. В инструкции значилось, что это зайчик, но в исполнении крохи Лии получился он больше похожим на монстра из фильма ужасов.
Сестрица очень гордилась своим рукотворным подарком, и Борей, чтобы ее порадовать, даже иногда брал Тюбика с собой в постель. Потом, когда оказался в воспитательной колонии, рука часто сама собой тянулась обнять уродца, но утыкалась в пустоту.
Был уверен: Тюбик давным-давно сгнил на помойке. Но нет: сообщение от десятого декабря сего года (получается, он пьет без просыху уже вторую неделю). Зверь вполне себе цел и даже, кажется, свежевыстиран. Сидит на клетчатом, ветхом одеяле. Вроде бы том самом, каким он в детстве заправлял, под суровым отцовским взглядом, свою постель.
От кого сообщение-то? Буквы расплывались, еле смог прочесть: «сеструха».
Но откуда у нее Тюбик? И старое его одеяло?!
Казалось бы, что может быть проще? Набери номер да спроси.
Но мозг пьющего человека живет совсем по другим законам. Борис зачем-то максимально увеличил изображение зайца-уродца на телефоне. Налил очередную. Полную. Чокнулся с экраном. И залпом выпил.
* * *
Борька видел ее сообщение с Тюбиком — мессенджер отчитался двумя синими галочками. Но не отозвался.
И тогда Лия решила беднягу больше не мучить.
Отец, по ее просьбе, прислал из деревни селфи. Сидят на крыльце вместе с Поршем. Собака-то и раньше улыбаться умела, но папаню с довольным лицом дочь видела впервые.
Эту фотографию брату и переправила. Написала: «Отец жив. Мы с ним помирились. Я в Москве».
Борька перезвонил мгновенно.
— Л-лия. Т-ты из-здеваешься?
Она сразу поняла, что он пьян.
Выдохнула:
— Какой ты козел!
— К-как он м-может быть жив?
— Да вот так! А как ты мог просто бросить меня?! Врал про дела, а сам бухаешь!
— Л-лия. П-прости. За все п-прости.
Просто фу.
Хотелось послать. Но вместо этого вытребовала у Борьки адрес. В аптеке приобрела физраствор, глюкозу, аскорбинку, витамины В1 и РР. Никаких пьяных разговоров вести не стала. Уложила брата в постель, поставила ему капельницу. Пока раствор поступал в кровь, вылила недопитую водку, разгребла минимально бардак. Борька глядел виновато, и вид побитой собаки ему очень не шел.
Лия презрительно спросила:
— Змей, червячков, пауков нигде не видать?
Обиделся:
— Сроду я до «белочки» не пил.
— Ну и хорошо. На клинику наркологическую у меня денег нет. Еще хоть каплю — я тебя вообще не знаю.
Не удержалась, прибавила:
— Что за мужики пошли!
Брат серьезно ответил:
— А наша страна на женщинах только и держится.
Глаза Борькины постепенно яснели, он требовал отчета, и Лия смилостивилась. Поведала о возвращении отца, его исповеди, страданиях ревнивца. Укорила:
— Зачем меня обманывал? Нельзя разве было все рассказать, прежде чем в горы тащить? Я-то маленькая была. Совсем забыла: и про яхту, и про мамин перелом тогда в Геленджике. И про скандал в Питере ничего не знала. Только когда отец в те времена вернул, начало в памяти всплывать.
И твердо добавила:
— Я хочу найти этого ее одноклассника.
Достала из файла мамину школьную фотографию:
— Узнаешь здесь кого-то?
Не сомневался ни секунды — сразу ткнул в прыщавого Барбашева:
— Вот.
— Точно? — с сомнением протянула сестра. — Посмотри внимательно.
Даже не взглянул:
— Точно.
Она показала на сухощавого Осокина:
— А мне кажется, этот.
Борька хмыкнул:
— Лия. Ты в интернете что-нибудь смотришь, кроме «Тик-тока» и котиков?
Нашкодивший старший брат торопился вернуть лидирующие позиции.
— Как можно не знать, кто такой Барбашев?
— Депутат, что ли?
— Президент компании «Дом-М». Номер два в топе крупнейших застройщиков России. Сын директора сталелитейного завода, который умело воспользовался возможностями, что предоставили ему жизнь и отец.
— Это разве он был с нами на яхте? — протянула с сомнением.
— Разумеется. В 1996 году Барбашев как раз начинал строить свой первый проект в Геленджике. Называется «Квартал солнца». Сдан в эксплуатацию в двухтысячном. Выручка восемь миллиардов. По итогам сразу попал в рейтинг Форбс, в сотню крупнейших частных компаний.
— То есть ты всегда знал, что именно он — мамин одноклассник?
— Ну, в Геленджике еще не знал, слишком мелкий был. А в Питере — да, уже выяснил. Даже следить за ним ходил. Они доходный дом девятнадцатого века сносили под свою застройку, а активисты под колеса бульдозеров бросались.
Усмехнулся:
— Я очень маму уговаривал: бросить папашу и уйти к этому челу. Но она сказала, чтобы я не давал идиотских советов.
Лия взглянула на школьную фотографию. Потом взяла телефон, попросила поисковик показать картинки по запросу Барбашев. Увеличила самодовольное, брюзгливое лицо с метками от выдавленных в юности прыщей. Протянула с сомнением:
— Не могу даже представить, как мама с ним могла…
— В Геленджике мы абсолютно точно были на его яхте. И передачу эту — «Раздражай» — я смотрел. Там действительно Барбашев и мама. Ужинают в ресторане гранд-отеля «Европа».
— Почему ты мне не сказал раньше?!
Насупился:
— Потому что нам с тобой олигарх Барбашев — никто. И ничем не обязан. Предал нас обоих именно отец. Родной отец.
Обличать папу Лия не стала. Произнесла задумчиво:
— Значит, эти десять тысяч злосчастные мама у Барбашева просила.
И твердо добавила:
— Я хочу выяснить, почему он ей не помог.
— С какой стати он должен? Помогать чужим детям? А вот отец…
— Все, хватит про него, — оборвала Лия. — Нам нужно прорваться к этому Анатолию. Давай придумаем, как.
* * *
Барбашев привык жить без оглядки на то, что кого-то ранит, и тем более категорически плевал — что о нем подумают или скажут. А если журналюги осмеливались статейки публиковать — команда карманных юристов мигом налетала на СМИ или интернет-ресурс и всегда возвращалась с мировым соглашением или компенсацией за моральный ущерб.
Бизнес в расейских реалиях (Барбашев у самых истоков стоял) выдубил, высмолил, выхолостил. Его самого никто ни разу за все годы не пожалел. И сам тоже ни к кому не знал снисхождения.
Анатолий Барбашев был непоколебимо уверен: волю сломить можно каждому. Кто только не восставал против него — даже премьер-министр, когда новостройка на набережной закрыла для правительственного дома вид на Москву-реку. Однако ж и мэрия, и общественность, и даже политики в больших чинах всегда затыкались.
Если на него шли войной, Барбашев даже радовался. Аккумулировал все внутренние резервы, подбирался, становился особенно безжалостен. А когда подавишь, растопчешь, расшвыряешь в клочья врага — такое состояние всегда накатывало приятное, ни с каким наркоманским кайфом не сравнить.
Сейчас в разгаре очередная буча против нового его амбициозного проекта рядом с Ботаническим садом, и он тоже не сомневался: протестанты рано или поздно с позором отползут. И не такие проблемы решал. Но бесконечные пикеты, жалобы, проверки, стримы, блоги и статьи благодушному настроению, вестимо, не способствовали.
На время боевых действий против неугодной москвичам стройки Анатолий Барбашев сократил общение. Категорически не встречался ни с кем из незнакомых — среди них всегда могли оказаться ушлый журналист или депутат. Перестал обедать в ресторанах и посещать публичные места. И когда вечером увидел под собственным забором — в охраняемом, заметьте, поселке с тотальным видеонаблюдением — двух рыл, по виду типичных журналистов, велел шоферу: «Дави».
Но помощник с переднего сиденья прошелестел:
— Не надо.
Тормоза взвизгнули в метре от парочки. Девушка шарахнулась. Парень не шевельнулся.
По статусу Барбашеву давно бы надо на двух машинах ездить, во второй — парни верные-накачанные, но он не хотел. Полагал: захотят грохнуть — и взвод автоматчиков не поможет. Передвигался с водителем при оружии и помощником, верным псом.
Но службу безопасности поселка точно надо разогнать. Как могли допустить посторонних под его забор?
Хотя нет: все-таки среагировали. Запоздало явились. Вывалились из дежурной машины толпой, бросились к незваным гостям.
И в этот момент помощник сказал:
— Это дети Василисы.
— Что?
— Лия и Борис. Дочь и сын Федоскиной.
Поселковая охрана напирала на пришельцев, пыталась загнать в авто. Те возмущались, парень тряс каким-то удостоверением.
Служба безопасности у них — все из бывших. Даже если ксива у пацана настоящая, все равно вышвырнут, еще и по шее накостыляют. Но пару минут, пока все устроится, придется торчать в машине.
Василиса — давнее и неинтересное прошлое. На ее детей тоже плевать.
Однако все ж спросил у помощника:
— Что им нужно?
— Дочка хочет поговорить.
— О чем?
— О своей маме.
— Ты откуда знаешь?
— Они уже неделю к тебе прорываются. В офис приходили, через пиар-службу подкатывались.
У Барбашева своих детей не было. А маленькая девочка с красивым именем Лия запомнилась. Даже умилила немного. Носилась когда-то по его яхте, бесстрашно сигала в бассейн, рвалась к штурвалу. Совсем ребенок, но движения плавные, женственные, улыбка кокетливая. Казалось: вырастет красавицей неописуемой. Но получилась самая обычная. Полненькая. Охранник поселковый уже схватил ее за предплечье, грубо волочет прочь. Еще трое пытаются старшего брата угомонить.
Служба безопасности полностью в своем праве, и гостей нежданных допускать к дому нельзя, но все-таки слишком грубо с девушкой. И опасности от детей Василисы ему никакой. Распахнул дверь машины. Рявкнул:
— Отпустить!
Поселковые стражи замерли.
Начальник показал на Бориса:
— У него травмат был.
— Возьми себе.
Хмуро взглянул на потрепанных в схватке с охраной брата с сестрой:
— Зачем пришли?
— За правдой, — с вызовом отозвался Борис.
— Уверен, что оно тебе нужно? — усмехнулся Барбашев.
Глупое правило, что о покойных надо говорить только хорошее, всегда его бесило.
И когда сам был зол — о других тоже не получалось по-доброму.
Но если детки хотят правду — пусть получат.
Кивнул:
— Пошли.
Водитель, как всегда, если посторонние, двинулся было к основному дому, но Барбашев отмахнулся:
— Езжай. До завтра свободен.
— Я нужен? — прошелестел помощник.
Он присутствовал при всех его встречах, но сегодня Барбашеву не хотелось, чтобы тот находился рядом.
— Иди к себе.
Ординарец его по имени Виктор проживал в том же поселке — в домике, разумеется, рангом попроще.
Но прислужник не зря с ним бок о бок всю разумную жизнь. Показал глазами на Бориса. Верно. Парень крепкий. И без травмата может проблемы доставить.
Щелкнул пальцами — ладно, к ноге. Охраняй.
Прошли вчетвером в каминный зал. Помещение огромное, удивительное, интерьерный журнал больших денег предлагал за съемку. Барбашев хотел, чтоб как в рыцарском замке, но дизайнер уговорил на стимпанк. Название жуткое, но если без труб, то нормально выходит. Темное дерево, шоколадные панели на потолке, черная кожа кресел, латунные светильники Edison Light Globes со старомодными лампочками накаливания. Гости вошли робко. Борис пытался делать вид, что и сам живет в роскоши, но Лия выглядела откровенно смущенной, в скользкое, холодное кресло присела на самый краешек.
Анатолий Барбашев поместился на диване напротив, буркнул:
— Фуршета не будет. Десять минут на вопросы — и прочь.
Девушка смотрела на него во все глаза. Прошептала:
— Вы правда у моей мамы сочинения списывали?
Барбашев махнул на помощника (тот, как и положено по рангу, присел на почтительном расстоянии):
— Он да, списывал. А мне было проще купить.
Борис и Лия переглянулись. Парень спросил:
— Вы, что ли, все вместе учились?
Олигарх Барбашев кивнул:
— Ну да.
Девушка выпалила:
— И в кого из вас моя мама влюблена была?
Стул, где сидел Виктор, проскреб кафельный пол. Барбашев взглянул удивленно — помощнику, видно, полагалось соблюдать строжайшую тишину, когда шеф ведет разговор.
Показал в сторону своего прихлебателя:
— Виктор за Луизкой таскался. С самыми у нас в классе большими титьками. А мама твоя красивой жизни хотела. Поэтому за мной бегала. Я ж мог ей: и часики электронные, и сланчики с бисером. А уж за плеер японский на все готова была.
Лия плохо представляла, как сдержанная, всегда с большим, даже в нищете, достоинством, мама обхаживает этого омерзительного типа. Борис с насмешкой спросил:
— На все — это как?
— Хоть в койку, хоть ротиком, — отрубил Барбашев. — Но цену себе набить умела. Отдалась в итоге за джинсы. Wrangler ей взял из «Березки». У спекулей такие двести пятьдесят стоили.