— Вы куда?
Таня Тарамонова, всклокоченная, запыхавшаяся, злобно обернулась на нее, сдула упавшую на лицо прядь.
— Подальше отсюда, у мамы поживем пока, в Краснодаре.
Вечером с работы вернулся Матвей, закрыл дверь на все замки и стоял в пороге, смотрел в глазок. Затем прямо в обуви прошел к окну в зале, выглянул, задернул шторы. Взял телефон с тумбочки, набрал номер и пару минут ходил кругами, наматывая телефонный провод на палец:
— Да. Да, видно. — Пауза. — Я не знаю. — Пауза. — А ты куда? — Пауза. — И че, совсем ничего в этих, в новостях? — Пауза. — А если они везде?
— Что случилось? — Даша стояла в дверном проеме.
Матвей вздрогнул и обернулся на нее — он словно забыл, что она тоже тут живет. Лицо у него было бледное, сведенное ужасом.
— Там, — сказал он и запнулся. Потер переносицу, показал на окно. — Там какая-то дичь творится.
Даша выглянула на улицу. Кроме полицейских, теперь по площади перед парком ходили люди в желтых костюмах биозащиты, в масках и с баллонами за спиной. В остальном улицы были тревожно-пусты — зевак разогнали.
— Они говорят, — Матвей снова запнулся, ему как будто пришлось приложить усилие, чтобы выговорить фразу до конца. — Говорят, в поле ребенка нашли. Мертвого. На него комбайн наехал.
— Это я слышала уже. А техники столько зачем пригнали?
Матвей покачал головой, с трудом сглотнул, поморщился.
— Ты не поняла, — он несколько раз открывал рот, чтобы сказать что-то еще, но не находил слов. Затем, пересилив себя, все же прошептал: — Мертвый ребенок. Стоит в поле. Как живой. Но мертвый. И с ним что-то происходит как будто. — Он поднял на нее взгляд и сказал громче: — Не смотри на меня так, я знаю, как это звучит… Я сейчас с Романычем на связи, у него приятель в мусарне, он, это самое, говорит, город закроют скоро, выехать не сможем. Режим ЧП. Валить надо.
Из спальни вышла мама в халате.
— Куда?
Матвей пожал плечами.
— Не знаю, мам, на дачу к Романычу, куда-нибудь на юг. Подальше отсюда. Собирай вещи.
— Матвей, какой юг? Ты чего несешь? — Даша хотела коснуться его, но он схватил ее за плечи, вцепился в нее пальцами и затряс так, словно пытался разбудить.
— Даша, родненькая, послушай меня, собирай вещи, ладно? Потом вопросы, потом все обсудим, а сейчас собирай вещи.
— Да я просто не понимаю.
Раздался стук, Матвей затравленно посмотрел на дверь. Подошел, посмотрел в глазок, открыл. На пороге стоял Романыч, сутулый, насупленный, с помятым, небритым лицом, одетый в куртку хаки и карго штаны, с сумкой на плече. От него вечно пахло жареным луком, а сейчас — особенно.
— Готов?
— Почти. — Матвей кинулся к шкафу, заталкивал вещи в спортивную сумку.
Романыч заметил Дашу, нахмурился.
— А она че не одета? Нам уже выходить.
Из спальни раздался голос мамы.
— Даша? Матвей? Тут это, по телевизору…
Даша заглянула в спальню, по местному каналу шел экстренный выпуск новостей.
Новости были обрывочные: в Пятигорске, Краснодаре, Ростове-на-Дону, Владикавказе и еще нескольких городах юга введен режим чрезвычайного положения, фотографии бронетехники на дорогах. Власти пытаются не допустить паники, но что именно случилось, от чего все бегут — непонятно. Затем появилось первое видео, мыльное, нечеткое. В кадре сцена словно из фильма-катастрофы: лесополоса, расставленные кругом фонари на штативах, люди в костюмах биозащиты. Фонари светят на ребенка, он стоит в траве застывший, неподвижный. Лицо у него сине-зеленое, и что-то с глазами, веки словно блестят — это соль? Голос на видео говорил примерно то же, что и Матвей: что ребенок очевидно мертв и стоит вот так, запрокинув голову, и непонятно откуда он взялся. «Очень похоже на спланированную акцию, — говорил усатый мужик в погонах в официальном обращении от МВД, — речь идет о сотнях «стоячих трупов», террористический акт федерального масштаба». В зоне риска дети от 6 до 12 лет, добавил он. Но, возможно, и старше. Враг пришел за нашим будущим, за детьми! Так он сказал. Но что именно за враг — было совершенно неясно.
Через пять минут они ехали в «Ниндзе», толкались дворами, за рулем был Матвей. Всюду пробки, бесконечный красный пунктир габаритных огней в темноте. Им так и не удалось выехать. На дорогах тромбами стояли БТРы, город замер. Даша из окна с тревогой наблюдала, как люди, бросая машины, катят чемоданы по асфальту, идут по обочине, навьюченные сумками, с детьми и животными, и исчезают в темноте. Матвей с Романычем ругались без устали, искали варианты, пробовали срезать через промзону, но и там впереди лупили лучами прожекторов блокпосты, горели фары, мерцали огоньки патрульных машин.
Уже за полночь, когда Матвей пытался прорваться через поля, их заблокировали патрульные. Часа три они провели в ОВД на Дунаевского, все это время Матвей убалтывал местного начальника их отпустить, и в итоге уставший после тяжелой смены мент просто махнул рукой: ой, да валите уже отсюда, забирайте паспорта и валите! И они, уставшие, измотанные и все еще перепуганные, вернулись домой.
Первые дни после возвращения Даше казалось, что Пятигорск совершенно вымер, город-призрак, ветер гонял рваный белый пакет по совершенно пустым улицам. На площади под окнами все еще паслись черные автобусы со спецтехникой, какие-то люди, вроде ученые, то и дело выезжали в поля, к мертвецу. Но с каждым днем их было все меньше, и однажды утром, выглянув из окна, Даша обнаружила, что площадь пуста, все разъехались — и как не бывало.
Прошло еще немного времени — две, кажется, недели или, может, немного больше — и вечером, возвращаясь из магазина, Даша возле лифта столкнулась с соседкой Таней Тарамоновой.
— Я почему-то была уверена, что вы совсем съехали, — сказала она.
Таня поморщилась и стала жаловаться, что они, мол, пытались продать квартиру, но из-за «этого» цены на недвижку рухнули. Кроме того, «этих» находят теперь повсюду, так что бежать, в общем, особо некуда; «эти» везде, и спрятаться от них совершенно негде. Многие вернулись в Пятигорск, кто-то хочет пересидеть, посмотреть, что будет, дождаться более удобного момента, у кого-то просто нет денег на переезд, или родня тут, или мама болеет — у всех свои причины уехать или остаться.
Весь следующий месяц Даша наблюдала за тем, как город постепенно оживает: в магазинах снова появились продукты и очереди, на дорогах — пробки, в кофейнях — посетители, на бельевых веревках на балконах — простыни, рубашки и джинсы, а в Парке культуры и отдыха — бегуны, собачники и мамы с колясками. Через два месяца или чуть больше город, казалось, вернулся к привычному ритму и выглядел так же, как и до появления «этих». Власти разослали всем так называемую «памятку», в которой, кроме прочего, примечательно было, что авторы текста старательно избегали слова «мертвый», труп ребенка назвали «специальным природным явлением» и сообщали, что СПЯ прошел проверку и признан полностью безопасным для человека, и потому нет совершенно никаких причин для паники. Мертвый и правда не доставлял живым каких-то особенных хлопот. Иногда зеркала и дверные ручки в квартирах покрывались соляными корками, но, как опять же сообщала памятка, выбросы соли абсолютно безопасны. Живые быстро усвоили правила сожительства с мертвецом: если его не трогать — ничего не будет; а лучше — от греха подальше — на него и не смотреть.
Глава без номера
Контекст и маргиналии
Постный салат на поминки, рецепт с грибами и солью мертвого дитятки
(источник: сайт поминки-и-традиции. рф)
Ингредиенты:
капуста квашеная;
картофель (предварительно отваренный);
вареные грибы;
репчатый лук;
укроп;
петрушка;
растительное масло;
сахар;
черный перец;
соль мертвого дитятки.
Способ приготовления:
1. Репчатый лук нарежьте полукольцами, залейте доведенной до кипения водой, оставьте на пару минут и слейте воду.
2. Квашеную капусту отожмите от лишнего сока и мелко порубите.
3. Отварной картофель нарежьте кружочками, а грибы (если выбрали шампиньоны) — пластинами.
4. Укроп, петрушку и лук мелко нарежьте ножом.
5. Для заправки перемешайте подсолнечное масло, сахар и черный перец.
6. Ссыпьте все содержимое в глубокую салатницу, перемешайте и полейте заправкой.
7. Добавьте соль дитятки.
Внимание: в последнее время в Сети стал распространяться рецепт поминального салата с использованием консервированной фасоли! Не дайте себя обмануть! Настоящий рецепт салата с грибами и солью дитятки ни в коем случае не должен содержать консервов!
ВАЖНО! Не используйте покупную соль дитятки, опасайтесь мошенников! Соль дитятки для поминального салата необходимо собрать самостоятельно! О том, как правильно собирать соль с тела дитятки, смотрите соответствующую статью — по ссылке «Как правильно собирать соль кадавра: советы новичкам, лайфхаки, распространенные ошибки»
[5].
Глава шестая
2022–2027
Первое: не привязывайся к вещам. Или еще короче: не привязывайся.
Пока жила в Германии, Даша переезжала в среднем четыре раза в год. Добравшись до Берлина, она какое-то время мыкалась по друзьям, потом заселилась в комнату без окон площадью 11 квадратов, потом сменила жилье на поменьше, хотя, казалось бы, куда уж меньше; каждый новый переезд как будто отсекал у нее еще немного пространства, и в разговорах с друзьями — а обсуждение съемного жилья и его стоимости было чуть ли не главной темой во время их совместных посиделок: «сколько платишь за хату? А коммуналка? У-у-у, фигасе!» — она шутила, что с такими темпами уже через пару лет пространство вокруг нее схлопнется, и квадратура жизни уйдет в минус.
У Кржижановского есть рассказ «Квадратурин», там в руки главному герою попадает тюбик с волшебной эссенцией: промажь этой эссенцией углы комнаты — и комната расширится. В юности Даша читала рассказ, и он казался ей веселой абсурдистской шуткой, и только теперь, таская два покоцанных чемодана из одной комнаты в другую и полностью утратив ощущение собственности, она вдруг поняла, прочувствовала на собственной шкуре трагизм «Квадратурина». Все понаехавшие старались относиться к квартирному вопросу с юмором, но сквозь шутки всегда просвечивало отчаяние, и иногда хотелось биться головой о стену (что было несложно, учитывая тесноту помещений). Над кроватью Даша повесила листочек — девять правил выживания, девять советов самой себе.
Второе: помни, что стыдной работы не бывает; всякая работа — хороша, если позволяет платить по счетам.
Первый год она жила на пособие. С работой не клеилось, немецкий она знала плохо, пыталась учить, но без особых успехов, должность в университете выбить не удалось, и чтобы хоть как-то поправить положение, она хваталась за все подряд, иногда отправляла резюме даже не вчитываясь в объявления, и когда ей все-таки перезванивали, часто не сразу могла сообразить, чего от нее хотят:
— Я сейчас читаю [нрзб], — сказал голос с сильным восточным акцентом, — и хотел уточнить пару [нрзб]. Ваше имя, «Да-ри-а». Я правильно его [нрзб]? Откуда вы?
— Из России, — угрюмо ответила она.
— Я не очень [нрзб] из письма, какой у вас [нрзб]?
— Какой у меня что, простите? Плохо слышно.
— Какой у вас [нрзб]. Меня плохо [нрзб]? Я буду [нрзб], хорошо? Какой у вас [нрзб]. Вы указали, что уже работали в [нрзб].
Даша запнулась. Звонивший, конечно, представился, но говорил он так невнятно, что она совершенно не могла разобрать, о какой именно вакансии речь?
— Да, работала, — сказала она зачем-то.
— Хорошо. Очень хорошо. [Нрзб]. Можете [нрзб]?
— Что?
— Приехать. [Нрзб]. Приехать можете?
— Когда?
— Сейчас. Сегодня.
Даша посмотрела на часы.
— Сейчас?
— Сейчас.
— А куда?
Он назвал адрес, продиктовал по буквам, это был самый центр, рядом с ж/д вокзалом, хороший район, поэтому Даша решила съездить посмотреть. В здании было почтовое отделение, но на стойке ей сказали, что никаких вакансий у них нет и собеседований они не проводят. Даша обошла дом по кругу и с нехорошим предчувствием остановилась у входа в ресторан китайской кухни.
— Вокошная, прикинь?
— Чего?
— Вокошная!
Ее соседка по квартире, Аня, засмеялась так, что чуть не упала со стула. Смех у нее был заразительный, немного зловещий.
— Ты угораешь?
— Нет. Воки — китайская кухня, лапша в коробочках.
— Я знаю, что такое вок, Даш. Ты реально отправила резюме в вокошную?
— В том-то и дело, что нет! Хотя я уже не уверена, я много куда отправляла, но чтоб в вокошную…
— И чего? Пойдешь туда?
— С ума сошла?
— А чего? Я бы сходила, — Аня мечтательно откинулась на спинку стула. — Это Берлин, детка.
Аня была права, Берлин — город-перформанс, количество безумных и странных людей и событий на единицу времени-пространства тут зашкаливает. — Плюс это же отличный материал, не? — Даша вопросительно вскинула брови, и Аня пояснила: — Ты сама жалуешься на писательский блок, а тут — вон какой прикол, пойти поработать в вокошную в Берлине.
Третье: научись доводить дела до конца; хотя бы роман!
Даша и правда — в который уже раз — пыталась вернуться к писательству, но ничего не получалось, ее ужасно злило, что все ее заметки выглядят как типичный эмигрантский булщит, который она сама высмеивает и презирает, когда видит в книгах других авторов. Ночью она ворочалась в кровати и представляла, как пишет о своем опыте работы в ресторане — а что? Из этого ведь и правда может получиться неплохая глава для книги?
Четвертое: береги башку; кроме нее, у тебя ничего не осталось.
В работе в вокошной был один огромный и весьма неожиданный плюс: работа не оставляла пространства для мыслей о будущем, а значит — для тревог. Тяжелый труд действительно снижал страх, ведь пока ты в поту и в потоке жаришь курицу и лапшу, ты не думаешь о завтрашнем дне и тебе не страшно. Это хорошо.
В юности Даша сторонилась кухонных дел, стояние за плитой казалось ей пережитком патриархального уклада, и, наблюдая за судьбами своих бывших одноклассниц, она боялась превратиться в такую вот типичную жену, функцию. Но штука была в том, что она и правда любила готовить, готовка успокаивала, в создании блюд — даже примитивных, вроде яичной лапши с курицей и карри — было что-то медитативное. Готовка давала ощущение контроля.
Вот так и получилось: то, что началось как прикол — «ха-ха, пойду работать в забегаловку, отличный материал для книги» — в итоге на несколько лет стало важнейшей частью ее жизни и ежедневного быта. Иллюзий на тему новой работы она не питала: знала, что будет физически тяжело и тесно, но — тем лучше.
Пятое: порадуй себя, купи плейстейшн; знаю, что дорого, все равно купи.
Работа в вокошной порой открывала весьма неожиданные перспективы. Тут был настоящий Вавилон: хозяин — его звали Сюй Ян — китаец, на кухне — в основном тоже китайцы, но есть и корейцы, и вьетнамцы. Все были мужчины, все — беглецы-беженцы и говорили все в основном на смеси своих родных языков и английского, с редкими вкраплениями немецких артиклей или ругательств. Первое время, еще осваиваясь на кухне, Даша все не могла взять в толк, как они понимают друг друга? Да и вообще очевидно же, что она тут чужая, почему ее взяли?
— Ты понравилась моей маме, — ответил Ян, когда она спросила прямо, и рассмеялся. — Серьезно. Мама была тут, когда ты пришла на собеседование. Я не собирался тебя брать, но мама [нрзб] дать тебе шанс. Сказала: у нее очень грустные [нрзб], Ян, я думаю, надо ее взять. Еще сказала: она нас точно не обворует, а это уже [нрзб]. — Он помолчал и серьезно добавил: — Честно говоря, я был [нрзб], что ты [нрзб] с первой же смены. Мы даже ставки делали, — он вздохнул, — я продул десять евро Вьету. Он единственный, кто в тебя [нрзб].
Вьет был старшим смены, ее прямым начальником. Маленький, худой мужик с комплекцией мальчишки, он ходил по кухне в идеально чистом, тщательно выглаженном фартуке и бейсболке козырьком назад и раздавал команды таким тоном, словно они были пиратами и готовились к абордажу. В первую смену именно он учил Дашу обращаться с плитой так, чтобы не сгореть заживо и не превратить ресторан в красивый огненный столб. Параллельно он яростно обсуждал что-то с коллегой, Даном, у соседней плиты, из их перебранки Даша понимала от силы тридцать процентов слов, и ей приходилось прикладывать кучу усилий, чтобы понимать контекст и угадывать незнакомые слова, но даже так она очень быстро сообразила, что повара обсуждают видеоигры, спорят о том, какое именно оружие нужно выбирать на старте в Bloodborne:
— Секира охотника — это мощь. Обожаю ее усиленную атаку.
— Это если ты силу качаешь. А если ловкость — надо брать трость-хлыст. Она быстрее и добивает дальше.
— Трость-хлыст? Ты что — Оскар Уайльд? Мы говорим про мир, где нужно убивать чудовищ, а не писать гейские стихи!
— Ой, да завали ты! Отличное оружие.
— Отличное, да, если хочешь, чтобы твой враг умер от смеха.
Дан показал Вьету средний палец.
— А вот давай у cô gái mi спросим, — Вьет посмотрел на Дашу. — Вот скажи, если тебе предстоит битва с чудовищем, какое оружие ты выберешь: огромную роскошную секиру или гейскую трость?
— Я всегда беру пилу-топор, — ответила Даша по-английски, сосредоточено разделывая курицу большим ножом. — Зазубренное лезвие, больше урона в сражениях с озверевшими боссами.
Вьет с Даном переглянулись, Даша ударила ножом по разделочной доске.
— Но секира мне тоже нравится. Усиленная атака у нее и правда крутая.
— Вот, — Вьет торжествующе поднял палец, — слышал, Дан? — Повернулся к Даше: — Любишь Bloodborne?
— Любила. Консоль пришлось оставить в России. Теперь жалею, что не взяла.
— Эй, Дан! Отдай свою плейстейшн cô gái mi, ты все равно играть не умеешь. Я куплю тебе трость, если хочешь.
Дан снова показал средний палец, Вьет рассмеялся, посмотрел на Дашу.
— Не переживай. У меня есть приятель, достает плойки по скидке, я дам телефон.
Шестое (на самом деле первое, просто лень переделывать список): пиши письма политзекам в Россию, хотя бы раз в месяц.
Первое письмо на зону Галине Родченко Даша написала уже из-за границы — такую возможность предоставляли волонтеры из организации «Росузник», они переправляли письма для политзаключенных. Родченко ответила, просила ее не отчаиваться и беречь себя. Читая ее письмо, Даша думала: «Какая нелепость, я тут, в безопасности, на свободе, а она в тюрьме, сидит ни за что, и при этом она успокаивает и поддерживает меня, а не наоборот».
Они и до того были знакомы, Даша бывала на круглых столах в Институте, но в письмах не было смысла соблюдать субординацию, они были как бы на равных и очень быстро подружились. Галина восхищала Дашу своей стойкостью, о своих трудностях — а их было много, вплоть до угроз пытками, а возможно, и самих пыток, — она писала с юмором, стараясь разбавить черноту и безнадегу, и если и жаловалась, то только на скуку. Она скучала по работе, по исследованиям, и часто в письмах сокрушалась, что не успела собрать достаточно данных о кадаврах, не успела толком изучить их. «Если бы знала, что посадят, поторопилась бы», — писала она.
Впрочем, даже там, в колонии, она пыталась продолжать исследования и иногда просила Дашу прислать ей ту или иную статью кого-то из известных танатологов — все, что касалось кадавров.
В письмах Родченко часто шутила: «Мы как астрономы — работаем без прямого доступа к предмету изучения, изучаем свои аномалии на расстоянии, по снимкам, данным о выбросах соли и прочим остаточным эффектам».
И все же даже в письмах Родченко не оставляла надежды, что рано или поздно у российских ученых вновь появится возможность приблизиться к мортальным аномалиям без риска уголовного преследования.
Седьмое: перестань оплакивать прошлую жизнь; никто не любит нытиков.
Пять лет назад из-за закрытия Института оборвалась ее карьера. Она тогда готовилась к защите докторской и отправляла документы в Германию и в США — надеялась получить стипендию и уехать преподавать, писала книгу о региональном фольклоре. Но все пошло под откос одним днем, когда сперва минюст объявил КИМА нежелательной организацией, а затем, вечером, в архив Института с обыском пришли менты и изъяли всю технику, компьютеры, оборудование. Клеймо «нежелательной организации» означало, что теперь любую попытку сотрудников Института передать данные о кадаврах третьим лицам государство будет расценивать как госизмену. Сотрудники были в шоке еще и потому, что никто не мог толком понять, чем продиктованы действия государства: «мы изучаем чертовы трупы в полях, с какой стати власти вообще есть до этого дело? Они годами делали вид, что кадавров не существует, а теперь возбудились — с чего это?» Родченко собрала всех в актовом зале и сообщила, что им придется «на время приостановить деятельность», она говорила о «заморозке», по факту же речь шла о демонтаже, все это понимали. Государство окончательно озверело, и в новых реалиях ни о каких исследованиях мортальных аномалий не могло быть и речи.
Так Даша, как и многие другие в то время, оказалась на улице, без работы и без перспектив. Через пару дней стало известно, что Родченко задержали. Даша купила билет в Тбилиси транзитом через Ереван, последнюю неделю перед вылетом, опасаясь обыска, она старалась не появляться в квартире, скрывалась у подруги. Вернулась в ночь, собрала два чемодана, в последний раз прошлась по родному району, утром села в такси и уехала в аэропорт.
Восьмое: почаще гуляй, прогулки полезны.
У Даши был выходной, она уже второй день безвылазно сидела в комнате и в очередной — уже, кажется, в шестой — раз перепроходила Bloodborne, когда на телефон пришло сообщение. Это был Видич. Вестей от него не было уже четыре года, и тут — на тебе:
Дорогая Даша,
Надеюсь, вы еще проверяете эту почту. Я пишу по делу, есть предложение, которое, возможно, покажется вам интересным. Мой телефон [номер]. Или, если удобнее, напишите свой, я перезвоню.
Даша позвонила. Видич был уже очень стар и говорил с трудом, по-ельцински медленно, он и до этого не блистал скоростью речи, его восточно-европейский акцент всегда был предметом шуток среди коллег, но теперь стало еще хуже — казалось, кто-то поставил запись его голоса на скорость х0.7. Он спросил ее о работе, и Даша, запнувшись, сообщила, что в данный момент безработная.
— Что ж, — сказал он, тяжело вздохнув, словно даже произнесение этих слов отнимало у него уйму сил, — значит, я вовремя позвонил. Хотел пригласить вас в Институт, собираем старую гвардию…
— Погодите. В какой институт?
— В тот самый, Дашенька, в наш Институт. Мы возрождаем проект. Поэтому я вам и звоню.
Она приехала в берлинский офис, Видич встретил ее лично. Формально он теперь занимал место директора Института, пока Родченко отбывала срок. Он выглядел очень уставшим, хотя одет был хорошо, в новый пиджак и рубашку, которая топорщилась на его большом, круглом животе.
— Дашенька, душа моя, как же я рад вас видеть! — Видич ко всем сотрудникам относился по-отечески, женщинам пытался делать комплименты, чаще всего кринжовые, но до сальностей никогда не опускался. Заметив у Даши седую прядь волос, он улыбнулся. — Ой, Дашенька, ну вы прямо Сьюзан Сонтаг, очаровательно, просто очаровательно!
Он разлил чай по чашкам, достал мятные пряники и пригласил Дашу за стол, и после недолгой светской беседы — про жизнь в эмиграции — перешел к делу:
— Теперь у нас есть финансирование, скромное, но все же. Мы хотим продолжить исследования, — Даша открыла было рот, но Видич перебил ее. — Да, я знаю, вести исследования, находясь в другой стране, непросто. Но… сейчас я вам кое-что покажу. — Он достал планшет, пару минут воевал с ним, пытаясь отключить блокировку экрана. Наконец, открыл файл и протянул Даше. На планшете была карта России, на ней — россыпь красных крестиков. Вокруг каждого крестика — белый ореол. Ореолы шевелились и расширялись.
— Красные кресты — это те, что выбрасывают соль ежедневно. — Даша вскинула бровь, Видич кивнул. — Белые ореолы — это объемы соляных выбросов, они растут.
— А власти что?
— По классике: отрицают, утверждают, что все под контролем. Наблюдателей из Европы не пускают, — Видич постучал пальцем по экрану. — Мы попытались спрогнозировать последствия, результат не очень. Если так будет продолжаться — нас ждут бесплодные земли на всем материке. Кадавры находятся на территории России, но их соль уже долетает до соседей, проникает в почвы и грунтовые воды на границах. Мы хотим понять, что происходит. Когда пять лет назад Институт закрывался, большинство аномалий «спали». Что-то явно произошло. И мы, — он кивнул на экран планшета, — прозевали какую-то вспышку. Я постарался объяснить все это начальству здесь, в Германии. Проблемы России, сами понимаете, не особо тут кого-то интересуют, но карта с кадаврами произвела на них впечатление. Радиус выбросов увеличивается, это многих тут беспокоит. Нам выделили деньги, дали карт-бланш. Я собираю новые экспедиции и ищу проверенных людей. И ваше имя звучит все чаще: вы ориентируетесь в теме, плюс, — Видич понизил голос, словно выдавал какую-то опасную тайну, — вы выросли на юге…
— Погодите, вы серьезно? Предлагаете мне вернуться в Россию?
— Зачем сразу «вернуться»? — Видич поморщился. — Съездить собрать данные. Не возвращение — экспедиция. Бывшее Черноземье теперь — зона объединенной коалиции, но это для вида, на самом деле землю попросту сдали китайской стороне. А значит, у китайских ученых там теперь есть свои привилегии и действие российских законов там ограничено ОРКА. Мы хотим воспользоваться этой лазейкой. Коллеги из пекинского университета обещали помочь.
— Я не уверена, что понимаю…
— Вы поедете в Россию с китайским разрешением. Российским ученым до сих пор запрещено собирать данные о мортальных аномалиях, а китайским нет. Никто не сможет арестовать вас или препятствовать вашей деятельности на территории Краснодарского и Ставропольского краев. Это шанс. Мы можем собрать данные, вернуться к полноценным исследованиям.
Видич замолчал, очевидно, ожидая реакции. Даша нервно засмеялась.
— Простите за грубость, Владимир Маркович, я вас очень уважаю, и все же: вы с ума сошли? Я даже как частное лицо в Россию побаиваюсь ехать, меня могут прямо на границе задержать.
Видич вздохнул.
— Никто вас не задержит, Дарья Николаевна. Все будет официально. Это будет экспедиция, организованная совместно с китайскими коллегами.
— А не проще ли связаться с сотрудниками, которые остались в России? Кристина Друбина в Армавире сейчас живет с родителями. Она уже, считай, на месте.
— Нет, это небезопасно. Плюс мы не можем сделать китайское разрешение на работу сотруднику, который уже на территории ОРКА. Нужен кто-то снаружи, и вы — идеальный кандидат.
— Поправьте, если ошибаюсь, но Галина Михайловна уже пятый год в тюрьме сидит буквально за обмен данными об аномалиях с иностранными коллегами.
— Да, тогда за это сажали, а теперь — нет. Полный бред, я знаю, но за годы все изменилось — изменилось, понимаете? — теперь Китай уже фактически занял юг, там законы другие. То, что тогда было госизменой, теперь — привилегия. И это притом, что у власти абсолютно те же сумасшедшие. — Видич устало развел руками, открыл рот, хотел еще что-то добавить, но, кажется, не нашел слов.
Девятое: забудь о возвращении в Россию.
Даша позвонила маме и сообщила, что в ближайшее время вернется на родину. Мама встретила новость радостным лепетом, и Даше пришлось пояснить: я не возвращаюсь, в смысле, не насовсем, это по работе. Недели на три, максимум месяц. И тут же осеклась, подумала: зачем я это сказала, как будто оправдываюсь?
— Это что же получается, — сказала мама, — ты и на мой юбилей сможешь приехать!
— Нет, мам, п-погоди, — Даша заикалась, словно ее загнали в ловушку. — У меня экспедиция, я в пяти городах минимум должна побывать.
— Но ты же сама сказала, что на юг едешь. Тебе водитель нужен.
— Не просто водитель. Скорее фиксер, решала. Плюс я с оборудованием буду. Оно тяжелое, его таскать надо.
— Матвей сейчас в Новочеркасске живет, позвони ему.
— Что? Зачем?
— Если ты в Ростов прилетаешь, он тебя встретит и привезет. Он как раз тоже собирался в Пятигорск на мой день рождения.
Разговор явно вышел из-под контроля, и Даша панически перебирала в голове варианты ответов. Она стала объяснять, что Матвей не справится, что ей нужен специальный человек и что…
— Глупости говоришь, — перебила мама, — Матвей прекрасный водитель и знает дорогу на юг лучше всех.
— Мам…
— Я бы очень хотела, чтобы вы вдвоем приехали на юбилей. Это будет такая радость!
Даша, зажмурившись, терла переносицу большим и указательным пальцами.
— Нам необязательно приезжать вместе.
— Даш.
— Мам…
— …несмотря ни на что, он твой брат.
— Мам, мы не общаемся.
— Но вы все еще семья. Твой брат пережил большое горе…
— Я знаю…
— …и он только-только начал выкарабкиваться, и твой долг как сестры поддержать его.
— Мам.
— Я просто говорю.
— Мам, пожалуйста.
— Мы семья, мы должны держаться вместе и в горе, и в радости. Ты думаешь, мне легко? Это ты уехала, у тебя другая жизнь, а мы что? — Голос матери задрожал, вот-вот заплачет. — А я тут, Дашенька, я тут одна. Ты уехала, и Настенька умерла, и все под откос пошло, и мы, знаешь, как горевали, знаешь…
— Хорошо, хорошо, — Даша, до этого нарезавшая круги в тесной комнате, остановилась в проеме, стучала лбом в дверной косяк. — Я позвоню Матвею, только не плачь.
Есть такие события, к которым ты не готова, даже если готова. Эмиграция, например, или возвращение из нее. Даже если заранее знаешь, что тебя ждет, даже если могла бы заглядывать в будущее и предвидеть последствия — ты не готова. Годы назад, собираясь бежать из страны, Даша убеждала себя, что это ненадолго, всеми силами давила в себе мысль, что, может быть, никогда не вернется — в конце концов, в этом плане у россиян богатый опыт, несколько волн эмиграции. Затем был первый год за границей, и мысль, что эти скитания и бесприютность теперь навсегда, уже не казалась такой страшной. Стало ясно, что жизнь без корней — тоже жизнь. Иногда накатывает и кажется, будто мир сузился и теперь целиком умещается в груди, между легкими, но даже с этим можно справиться, приспособиться как-то, научиться дышать заново.
И вот — она возвращается. Думала ли она, что когда-то снова купит билет в Россию? Разумеется. Много раз представляла. Но никогда даже помыслить не могла, что это будет вот так, и все пыталась осознать происходящее, как-то разложить все по пунктам. Итак, она отправляется:
(1) в экспедицию,
(2) в Россию,
(3) по китайским документам,
(4) руководит экспедицией человек, сидящий в российской тюрьме,
(5) который отбывает срок за предыдущую точно такую же экспедицию,
(6) но ей, Даше, при этом как бы ничего не угрожает, потому что см. пункт (3),
(7) хотя вроде бы именно из-за пункта (3) случился пункт (5).
Проходя таможенный контроль в Стамбуле, Даша ждала, что ее вызовут в кабинет с серыми стенами и будут допрашивать, заставят отдать телефон и компьютер или вовсе не пустят через границу. Но — ничего такого. Таможенник, скучающий молодой парень, просто открыл ее паспорт, попросил снять очки, сверился с фото, поставил печать и пропустил в зеленый коридор. Так, впервые за годы, формально оказавшись на территории России, Даша испугалась еще сильнее. Сначала она боялась, что ее в Россию не впустят — что где-то в базе таможенного контроля есть особый список имен бывших сотрудников Института и в нем, конечно же, есть и ее имя. Теперь, оказавшись по ту сторону, она подумала, что совершила ужасную ошибку и больше не сможет выехать. Что ее впустили специально, с умыслом, что это ловушка. Она вспомнила рассказ своего друга, журналиста, который однажды, нервно смеясь, рассказывал ей, как ночью в кромешной темноте пересекал пешком границу с Финляндией с рюкзаком за спиной и любимым джек-расселом в слинге на животе.
Спустя еще четыре часа самолет выпустил шасси и коснулся ростовской земли. Даша ждала этого мгновения и очень удивилась, когда поняла, что ничего не чувствует — ни волнения, ни страха. Она много раз представляла себе, как вернется, какие эмоции испытает. Но все оказалось проще — никаких особых чувств. Возвращение в Россию ощущалось как обыкновенная командировка. Возможно потому, что это не было возвращение в полном смысле.
Спустилась по трапу на землю и огляделась — все выглядело привычным и обыденным, за вычетом того, что все вывески, включая название аэропорта, теперь дублировались на китайском. На выходе из зоны выдачи багажа ее ждал Матвей. Она смотрела на него и не могла поверить: как тот обаятельный мужчина из ее воспоминаний всего за пять лет превратился в располневшего, лысеющего «кузьмича»? Тони Сопрано мценского уезда. Они пару раз общались по видеосвязи, но на экране масштаб трагедии был не очень заметен, она знала, что время беспощадно, но чтобы настолько! Впрочем, сама она тоже изменилась: в день сорокалетия решила больше не красить волосы, принять свою седину и носить ее с гордостью. Ей нравилось, но она уже с ужасом предвкушала, что скажет мама, когда увидит.
Шагая за братом по раскаленной солнцем парковке, Даша заметила первые изменения: машины были битые, отремонтированные вручную, или китайские, каких в Европе не найти, а ведь прошло всего ничего, разве может мир измениться так быстро? Она вспомнила, как ее приятель, писавший книгу об истории Кубы, говорил, что изоляция страны лучше всего заметна на парковках и дорогах; именно это он и имел в виду. Даша шагала по раскаленному асфальту мимо старых автомобилей и чувствовала себя обманутой — впрочем, так ей и надо, сама себя обманула — она думала, что возвращение на родину спустя годы будет более — значительным? эпохальным? — но ничего подобного. Она просто прилетела, ее просто встретил подурневший и располневший брат, она села в машину — как будто не было всех этих сомнений, этой тоски по утраченному. По эту сторону границы мир почти не изменился, за вычетом авто на парковке все выглядело почти так же, как и в год, когда Даша улетала.
Россия была как будто законсервирована в собственном прошлом. То, что там, по ту сторону границы, казалось крахом, концом света, в России ощущалось как повседневность.
Она села в «Самурая» и пристегнула ремень.
Глава седьмая
Краснодар
До Краснодара добрались уже затемно, навстречу двигались пучки горящих фар, Даша ехала медленно, и другие авто, обгоняя, сигналили ей, недовольные, видимо, тем, что кто-то зачем-то соблюдает здесь скоростной режим. Матвей лежал на заднем сиденье, громко дышал, иногда скулил и канючил:
— Даш, прости ради бога. Я к утру оклемаюсь, правда, я не подведу тебя. Не подведу.
Впереди замаячил зеленый крест аптечной вывески, Даша купила еще три пачки обезбола и пластырей — с запасом.
— Ты до номера-то сам дойдешь?
— А мы приехали? — тихо спросил он. — Мы где вообще?
— В Краснодаре. Тут кадавр недалеко. Я схожу утром, поговорю с местными, потом вернусь и дальше двинем.
Краснодар встретил их блэкаутом, город давно страдал от перебоев электричества, и в темноте казалось, что улицы мертвы. Редкие окна светились тусклым, дрожащим оранжевым светом. «Почти Ярнам», — подумала Даша.
Ближайшая гостиница выглядела сомнительно — это был бывший Дом культуры, обитый бледно-голубым сайдингом. Внутри гремел дизельный генератор, и лампы в пыльных абажурах помаргивали в ритм его дребезжанию. На стенах блестели остатки советских мозаик, одну из них, стоя на стремянке, закрашивал белой краской похожий на цаплю долговязый маляр. В фойе на потолке помимо огромной люстры виднелся впечатляющих размеров барельеф с изображением пятиконечной звезды, колосков пшеницы, красных флагов и идущих в атаку со штыками наперевес красноармейцев. Барельеф выглядел не очень надежно, весь в трещинах, облупленный по краям, и когда они вошли, Даша старалась встать так, чтоб в случае чего красноармейцы не свалились ей на голову. Она звякнула колокольчиком на столе, маляр ловко спрыгнул с лестницы и подошел. Отложил кисть на край стола, вытер заляпанные краской руки о штанины, снял бейсболку, пригладил сальные волосы и спросил, чем может помочь. Все в нем было тонким, хрупким, от запястий до голоса — совсем еще юноша. Похоже, он был тут за всех — консьерж, маляр, реставратор. Даша сняла две комнаты, заполнила формы. Уже собиралась уходить, но вернулась и спросила, часто ли у них останавливаются туристы, парень пожал плечами: случается и такое.
Даша помогла Матвею добраться до комнаты, открыла ему дверь. Он свалился на кровать, замычал от боли. Даша расстегнула рюкзак, достала аптечку.
— Перевернись на живот, подними майку.
— Чего?
— Я тебе пластырь приклею. Полегче станет.
— Откуда у тебя пластырь?
— У меня всегда с собой. Я всю жизнь спиной мучаюсь, але.
В своем номере Даша первым делом проверила матрас — опять дешевая поролоновая дрянь. День был долгий и нервный, Матвею сейчас больнее, но и ее поясница, мягко скажем, далека от идеала. Даша встала перед зеркалом, кое-как наклеила несколько лечебных пластырей вдоль позвоночника, выпила таблетку нурофена, расстелила на полу коврик и улеглась. Стало полегче.
Что ж, еще одна ночь на полу, что поделать. А еще: нас теперь двое калек с травмой спины, кто оборудование будет таскать?
Стены были тонкие, как картон, она слышала, как за одной из них то и дело всхлипывает от боли Матвей. Окно в номере она открыла — плевать на комаров, хочется воздуха.
Ночь была тихая, лишь иногда тишину прерывал шум проезжающих машин — свет фар геометрически полз по потолку и стене. То и дело она слышала, как под окном — номер был на втором этаже — проходили люди. Шаги приближались и удалялись. Медленный ритм шагов успокаивал, и она задремала. Ей снились комнаты с портретами детей на стенах. Лица на портретах были разные, но она точно знала, что это один человек, кто-то смутно знакомый, хотя и не могла вспомнить, кто именно. Когда во сне она пыталась сфокусироваться на портретах — лица размазывало по холсту. Из сна Дашу вырвала смутная тревога, она открыла глаза и сперва не поняла, что именно не так. Под окнами кто-то шмыгнул носом, и до нее дошло — шаги затихли. Пока спала, она слышала шаги, кто-то шел по улице, и звук приближался, а затем затих — шаги не удалялись. У нее под окном прямо сейчас стоит… кто-то.
Даша поднялась с коврика, осторожно подошла к окну, отдернула штору и выглянула, посмотрела вниз. Фонари на улице не горели, и разобрать что-то было непросто, но на секунду ей показалось, будто на тротуаре действительно кто-то есть, стоит, вскинув голову, смотрит прямо на ее окно — только лица не разобрать, лица как будто и нет. Из-за угла появилась машина, желтый свет ее фар прокатился по стене, и стало ясно — тротуар пуст, никого нет.
Даша захлопнула старое окно и задернула штору. Пару секунд постояла неподвижно, прислушиваясь к тишине, и пошла в ванную. Включила свет и, щурясь от моргающей из-за перепадов напряжения лампочки, посмотрела в зеркало. Заметила странное — на подбородке была ссадина. Она повернула голову, чтобы получше рассмотреть, и поморщилась — в боку стрельнула боль. Даша подняла майку, бок был весь в синяках и ссадинах, словно ее избили во сне. Или сбросили с высоты на груду битого бетона.
Она склонилась над раковиной и увидела капли крови на белом фарфоре.
— Это еще что такое?
Сперва решила, что кровь пошла носом — но нет. Боль вдруг отдалась в левой руке. Ноготь на указательном пальце был синий, из-под него сочилась темная, густая кровь. Даша подняла руку и пару секунд смотрела на палец с изумлением — словно это не ее рука, словно эту руку она видит впервые в жизни. Изувеченный ноготь болел, но не это ее смутило. Она совершенно не помнила, как и где умудрилась его ударить. Она только что закрыла окно, может, ушибла рамой?
Она сунула палец под струю холодной воды. На белом фарфоре раковины заблестели новые красные брызги. Холод притупил боль, но лишь отчасти — на каждое движение палец отзывался нервным уколом. Даша сдернула с сушилки полотенце, замотала в него руку и вышла из ванной. Расстегнула рюкзак — а сделать это одной рукой оказалось не так просто — и стала вытаскивать из него вещи. Где же аптечка? Она точно помнила, что брала с собой йод, перекись, бинты и пластыри. По белому полотенцу тем временем расползалось красное пятно, капли крови стучали по линолеуму.
>>>
К утру Матвей так и не оклемался — лежал, постанывая, и все извинялся.
— Я все устрою, Дашуль, правда. У меня тут фиксер знакомый есть, Муратом звать, он отвезет куда скажешь, в лучшем виде. Ща позвоню ему, — Матвей попробовал подняться, но тут же рухнул обратно на подушку и сморщился, — бля…
Мурат прислал Даше адрес — какой-то автосервис в промзоне на юге. Написал: выезжаем отсюда. На стене была вывеска «ШИНОМОНТАЖ. СХОД-РАЗВАЛ. АВТОХИМИЯ. АНТИФРИЗ. ТОСОЛ. ФИЛЬТРЫ». У входа в гараж сидел худощавый дед с копной седых, тонких волос на голове. Казалось, если на них подуть, они разлетятся как семянки с одуванчика. Дед командовал группой рабочих, крутившихся возле грузовика с помятой, сплющенной мордой, явно только после аварии. Рабочие откручивали от грузовика все, что можно: колеса, ручки, зеркала, двери. Не церемонясь, выдирали кресла из салона. Они были похожи на муравьев, разделывающих труп майского жука, все снятые детали утаскивали в темноту автосервиса.
Даша спросила, где найти Мурата. Дед ответил ей что-то — он говорил на другом языке, буйно жестикулировал, словно был недоволен тем, что Даша к нему обратилась. Из гаража вышел высокий мужчина, встал между Дашей и дедом:
— Тут на русском не говорят. Только на адыгейском, — сказал он.
Даша растерянно смотрела ему в лицо. Хотела сказать: «а вывеска у вас на русском», — но вовремя прикусила язык, вспомнила, что именно с магазинной вывески все и началось. Подошедший мужчина перекинулся парой фраз с дедом. Дед буйно жестикулировал и тыкал в Дашу пальцем, мужчина пытался его успокоить. — Что ж вы, приезжаете к нам, а порядков не знаете, — сказал укоризненно и протянул руку, — я Мурат. Идемте.
Когда зашли в темноту гаража, Мурат заговорил на адыгейском с мужиками у верстака. У Даши было время разглядеть его: рваные джинсы с цепями на поясе, черная футболка с принтом Iron Maiden и джинсовая куртка с обрезанными рукавами. Лицо, впрочем, совершенно не соответствовало одежде: очки в тонкой оправе, ямочка на подбородке, длинные, черные, собранные в хвост волосы. Он выглядел как студент-первокурсник, который украл одежду у байкера или нарядился автослесарем на Хеллоуин.
Кадавр, по словам Мурата, стоял недалеко, к югу от Краснодара. Он помог ей перетащить оборудование в УАЗ, и они тронулись в путь. Мурат почти сразу съехал с бетонки и некоторое время петлял мимо ям, объезжал разрушенные участки сползающего в кюветы асфальта. Даша не сразу сообразила, что дыры в дорожном полотне — это воронки от бомб. Она, конечно, читала об обстрелах Владикавказа, Нальчика и пригородов Краснодара. Федеральные власти называли это «контртеррористической операцией», а местные ополчения — войной за независимость. Даша видела фото, но снимки никогда не могут передать весь масштаб катастрофы: южный район Краснодара был не просто заброшен, но стерт с лица земли, как Грозный во время первой чеченской. На выезде из города Даша увидела две панельные пятиэтажки с черными ореолами сажи вокруг пустых, выгоревших изнутри оконных проемов, стены иссечены осколками, дырами от снарядов. И рядом — ржавые, закопченные кузова сгоревших, изрешеченных осколками автомобилей, Даша смотрела на колеса: покрышки полностью прогорели, на дисках путаница почерневшей проволоки.
— Год назад русские выдавили наших сюда, окружили и закидали кассетными бомбами. С тех пор район не трогают, даже местные сюда не суются — говорят, тут до сих пор все заминировано.
«Он сказал “наших”», — подумала Даша и тут же заметила наколку у Мурата на предплечье: овал и вписанный в него крест — немного похоже на перекрестье снайперского прицела. Символ местного ополчения: КОДА. Мурат проследил Дашин взгляд и дал ей разглядеть наколку получше — он явно гордился ею.
— КОДА, — сказала Даша шепотом, словно боялась, что тут, в машине, их могут подслушать.
Он кивнул.
— Работал в тылу, поэтому остался жив, — последнее он произнес с сожалением, как будто чувствовал вину перед погибшими товарищами за то, что до сих пор ходит по земле, а не лежит в ней.
— А это не опасно — светить такую наколку?
Он усмехнулся.
— Жена по утрам заклеивает ее пластырем, а я прихожу на работу и отклеиваю. Не хочу прятаться, как крыса, — голос его был холодный, и Даша вдруг подумала, что он специально выставляет свою наколку напоказ, демонстрирует незнакомцам, это его способ хоть как-то оправдаться перед мертвыми соратниками за то, что выжил. Возможно, он надеется, что его арестуют и будут судить, в его этической системе координат это куда лучше и благороднее, чем скрываться и заклеивать свои убеждения пластырем. Поэтому он настолько откровенен сейчас: он не просто не боится, что Даша его сдаст, в глубине души он на это надеется, искушает судьбу.
— Москва, — вдруг произнес он, с презрением, как ругательство. — Когда начались первые беспорядки, мы поняли — это наш шанс. И мы были готовы. И мы, конечно же, ожидали, что москали попросят помощи у Китая. — Он выдержал паузу. — Но не думали, что Китай поможет. Это нас и подвело. Пекин предложил Москве сделку: нас не хотели отпускать и удержать не могли, и в итоге просто продали Китаю, как будто мы — товар, рабы. — Он помолчал, затем поднял кулак с символом КОДА на предплечье. — Но ничего, мы еще поборемся.
Они проехали разрушенный район по касательной, дорога закончилась, автомобиль натужно, завывая мотором, пробуксовывая, взбирался вверх по насыпи, деревья ветками скребли по стеклам. Они въехали на серпантин — впереди стояли бетонные блоки, а дальше обрыв, дорога осыпалась. Мурат открыл дверь и вышел из машины.
— Тут чутка осталось, пешком дойдем.