Она вернулась в деревню, к дому с горой велосипедов на заднем дворе, Катерина встретила ее на пороге. Внутри было тесно, но чисто и довольно уютно. Закатный солнечный свет бил сквозь плотные шторы, и все пространство внутри было словно окрашено в мягкие оранжевые тона. На столе стояла уже початая бутылка коньяка.

— Ну, есть ведь то Общество по усыновлению брошенных детей. Оно собирается в Колумбии каждую неделю. Можем сначала съездить туда, попробовать что-то выяснить.

— Знаете, это как раз то, что меня волнует меньше, чем вы думаете. В конце концов, я могла бы взяться за это дело и выяснить все, что вы хотите узнать, заработать кучу денег и не забивать себе голову мыслью о том, что выдоила вас досуха. Просто я не уверена, что хочу работать на вас.

— Чаю? — не дожидаясь ответа, хозяйка поставила чайник на плиту и уже засыпала заварку в френч-пресс. Пока чайник со свистком на носике тихо сопел на плите, она села напротив Даши, смотрела на нее с прищуром, как сквозь клубы сигаретного дыма. Взгляд у нее был масляный, пьяненький. Она, очевидно, была из тех людей, которые, выпив, грустнеют, предаются печали и тоскуют о былом. Достала с полки фотоальбом и положила на накрытый старой порезанной скатертью стол, пододвинула к Даше. На первой странице было две семейные фотографии: еще молодая Катерина, ее муж и девочка лет семи. Девочка была совсем не похожа на кадавра в болотах.

— Но почему?

— Видишь? — сказала Катерина. Даша едва заметно кивнула, пролистала альбом. Она так боялась спугнуть Катерину, что едва дышала: пусть говорит, главное не сбивать ее с мысли.

— Потому что вы обманули меня, навешали мне лапши на уши, а потом небось всласть посмеялись, когда я все это проглотила. Да-да, помню, вы уже обожглись раньше. Но неужели вы не могли придумать более достойный способ проверить, насколько я заслуживаю вашего доверия? Знаете, не могу избавиться от ощущения, что в глубине души вы даже наслаждались этой игрой, выставив меня полной дурой и заставив бегать, высунув язык, в поисках сестры «Мэри Броуди». Не слишком приятно чувствовать себя марионеткой, когда кто-то, дернув за веревочку, заставляет тебя плясать под свою дудку. Да и потом, вы же умная женщина, у вас наверняка куча связей, учитывая, что вы работали на бизнесменов и политиков. Вы без труда сможете сами все узнать. И даже еще быстрее, чем я.

— Я знаю, что ты думаешь. Что я… — Катерина повертела пальцем у виска. — Я читала об этом расстройстве. Когда люди думают, что кадавр — это их погибший ребенок. Это не мой случай. Моя дочь пропала без вести и через год появилась на болотах в виде кадавра, и я могу это доказать. — Она постучала пальцем по запястью левой руки. — Шрам, — и после паузы пояснила. — У девочки в болотах шрам на запястье. Вот тут. У моей Вари был такой же. Слишком явно для совпадения.

— Вы правы — с головой у меня все в порядке. И я достаточно преуспела в жизни — кстати, куда больше, чем вы, моя дорогая.

— Можно я, — Даша положила диктофон на стол, — включу запись?

— Спасибо, что напомнили, — криво усмехнулась Тесс.

Катерина кивнула и дождалась, пока Даша включит запись. Потом склонилась и громко сказала прямо в динамик, словно обращалась к большой аудитории:

— Проверьте шрам у нее на запястье — это главное доказательство. Только я знаю, откуда он взялся. Она витрину высадила. Когда ей было семь, мы с рынка шли и она увидела торт. На Юбилейном проспекте была кондитерская, можешь проверить, она и сейчас там, такая, с вензелями, лепниной. Вот Варя и увидела торт в этой проклятой витрине, глаз отвести не могла. Я говорю, идем. А она, нет, нет, давай еще посмотрим немного. Стояла, смотрела на торт, и вся, знаешь, прижалась к стеклу — смотрит как на чудо и спрашивает: а эти розы на нем, они из чего? Какие они на вкус? А ты когда-нибудь ела торт? А как его едят? Ложкой? С чаем, наверно, да? А я отвечаю что-то — не помню уже что — а сама плачу тихо, носом шмыгаю, сердце щемит, с работой было не очень, мужа тогда сократили, и я себя прям ненавидела, что не могу дочке торт купить.

И, знаешь, с трудом отлепила ее от стекла, она уходить не хотела, все спрашивала про крем, — а что там внутри? А он мягкий или твердый? Ну, все, все, говорю, пойдем. Пришли домой, а у меня ком в горле, потому что на ужин у нас суп «куриный» — хотя там, сама знаешь, ни курицы нет, ни мяса, ничего, только концентрат, кубики эти.

Она поела и гулять пошла, а потом через час соседка прибегает, говорит — в больницу ее, стеклом порезалась. И что ты думаешь: вернулась к витрине, еще хотела на торт посмотреть, и так прижалась, что витрина лопнула — и она в эту гору стекла.

И я бросаю все, ноги в руки. Захожу, называю фамилию, ведут меня к ней — она рыдает в голос, белугой воет, трагедия. Врачи с толку сбились, не могут понять, в чем дело — стекло-то вытащили, запястье зашили ей, конфет принесли, а она — ни в какую.

Я подхожу, обнимаю, в лоб целую, что такое, что, мой маленький, что, мой хороший. А она аж задыхается от рыданий. И говорит: мама, торт ненастоящий. Я, говорит, попробовала его — а он из картона. Зачем они его там, если он ненастоящий?

Так ей обидно было. И в общем, левая рука у нее была такая вот, стеклом сухожилья порезало, пианисткой не стала бы. Так что вот. Я знаю, ты мне не веришь, мне все равно. Мою девочку я везде узнаю. Сердце не обманешь, а мое мне говорит — это она.

Чайник на плите засвистел, Даша вздрогнула. Катерина встала, залила заварку кипятком и вернулась за стол.

— Насчет одежды, — Даша тщательно подбирала слова, — там, на болотах, вы сказали, что надели на нее куртку, потому что она мерзнет. Не могли бы вы прояснить этот момент? Сейчас лето, почему вам кажется, что она мерзнет?

Катерина нервно стучала костяшками по столу.

— Это зимой случилось, на озере. Она под лед провалилась. Поэтому у нее синие губы, понимаешь? Ей все время холодно, я пытаюсь ее согреть. То костер разожгу, то одеяла вот принесу, то одежду.

— Погодите, вы говорили, что она без вести пропала.

— Да, говорила, — Катерина задумчиво смотрела в сторону, словно настраивалась на нужную волну памяти. — Это на праздник случилось, — сказала хрипло после длинной паузы. — Под новый год ярмарка была на озере, салюты обещали. Ну мы и поперлись туда, посмотреть. У нас даже в декабре обычно уже под ноль максимум, но тогда холода бахнули, мороз был лютый, и я все что в шкафу нашла на себя и на Варьку напялила. Ну и, в общем, пошли мы на эту ярмарку, салюты смотреть. А когда салюты загрохали, лед и треснул, и вся ярмарка, все, кто на льду стоял, в воду и ушли. Можешь погуглить, я не вру, скандал был, в газетах писали. Вся ярмарка под лед ушла, и мы тоже. Варя вцепилась в меня, в воротник, почти душила, мы барахтались у края, я хватаюсь, а там скользко, хрен зацепишься. От холода все нутро свело, даже на помощь не позвать. Да и кого звать — вокруг только руки да головы над черной водой. Самое страшное было, что кричать не можешь и не услышит никто — в небе салюты, грохот, из динамиков гимн России орет, а мы тонем. Нарочно не придумаешь. Я видела, как в кино бывает, тонущие говорят друг с другом, как в «Титанике», успокаивают, но это все бред. В ледяной воде ты даже думать не можешь. Мне почти удалось вылезти, но Варя была слишком тяжелая, я не могла ее вытащить, одежда промокла и тянула якорем. Я несколько раз цеплялась и соскальзывала, ногами месила как сумасшедшая, так жить хотела, билась об лед реально, меня утянуло течением, смотрела на лед снизу, подсвеченный салютами, а вокруг целый вихрь пузырьков, страшно было капец. — Она помолчала, взяла стакан с коньяком на дне, подняла, поднесла ко рту, но остановилась, передумала, поставила стакан обратно. Минуту молча разравнивала складки на скатерти. — Ну и, в общем, барахтаюсь я в воде, хватаюсь за край палатки, она в воду съехала. И я бы выбралась, я кое-как зацепилась за ткань, а пальцы уже не слушаются, и на шее у меня Варя, мычит что-то, я прошу ее не мешать, но она в истерике, и мы снова срываемся, она тащит меня за собой. И тут… я не знаю, как это описать. Было так черно и холодно, что я хотела только одного — чтобы все прекратилось. Я уже не могла думать толком, только инстинкт остался. И я — я просто отодрала ее руки от своего воротника. Отцепила уже окоченевшую Варю и отпнула ее ногой, понимаешь? Отпнула и поплыла вверх. Я потом много читала про материнские инстинкты, про то, как матери совершают чудеса, убивают медведей, останавливают машины голыми руками, чтобы спасти родное дитя. У некоторых этого инстинкта нет. Она была сложным ребенком, Варенька моя, иногда просто бесила меня. Я родила ее в восемнадцать, по залету. Дура была. Что ты знаешь о жизни в восемнадцать? Сама еще ребенок. Я очень старалась, но не скажу, что была хорошей матерью. Иногда меня накрывало, я смотрела на нее и на мужа и думала, как бы все было, не роди я так рано. Я думала много плохих мыслей. Я же потом еще ходила на встречи, ну, была у нас такая группа. Группа взаимопомощи. Женщины в основном, некоторые пытались убить своих детей. Или как бы случайно калечили их. А у меня ведь… однажды Варя меня так выбесила, что я ей в лицо сказала: «Какая же ты тварь мелкая, жалею, что ты моя дочь». Или что-то в этом роде. А потом извинялась весь день, обнимала ее и плакала. И вот мы падаем под лед, и она хватается за меня, почти душит, так ей страшно. А я… я пытаюсь ее сбросить, как балласт, не дать ей утащить меня. Девчонки из группы взаимопомощи меня поддержали, они говорят, я ни в чем не виновата. Выбор был — или она умрет, или мы обе. Иногда я думаю, лучше бы обе. Лучше бы я осталась там вместе с ней. А еще иногда думаю: может, я на самом деле именно этого и хотела? И в тот вечер в воде мне просто подвернулся удобный случай? Убить дочь и выйти сухой из воды. — Она криво улыбнулась и выдохнула струю дыма. Даша и не заметила, как она закурила. Сидела, стряхивала пепел в глиняную самодельную пепельницу. — Еще был случай, за год до того, я помню, мы стояли на смотровой площадке, и Варя подтянулась и перегнулась через перила. Опасно перегнулась. И на секунду у меня мысль: «Мы тут одни, падать ей метров пятьдесят, просто толкни ее, и ты свободна». Тогда я эту мысль отбросила… испугалась… а теперь думаю, может, я всю жизнь только и ждала нужного момента? Когда я выплыла, меня почти сразу на лед вытащили. За шкирку, багром, как тюленя. Стянули мокрую одежду, обернули в одеяло. И тут до меня дошло, что я сделала. Мне казалось, сейчас все поймут, что случилось, догадаются, узнают, что я за человек, что я отпихнула собственного ребенка, утопила, чтобы выжить самой. А потом стало ясно, что ее не могут найти. Тело. Тело не могут найти. И от этого стало еще хуже, весь город словно сговорился свести меня с ума. Какие-то журналисты писали статьи про мою так называемую «трагедию». По какой-то безумной случайности именно моя дочь оказалась единственной, кто не выжил в тот день. Единственной, кто пропал. Сраные волонтеры расклеивали объявления с Вариным портретом и убеждали меня и окружающих, что пока не нашли тело — надежда есть. Какие-то психи рассказывали, что ночью первого января видели, как Варя с согревающим одеялом на плечах якобы шла через парк и с ней был какой-то мужчина в военной форме, вел ее за руку. Я слушала все это и… ну просто пиздец. — Она всплеснула руками и только тут заметила, что уже докурила почти до фильтра, затушила бычок о дно пепельницы. — Я-то знаю, что случилось, я была там, я утопила ее, она не могла выбраться. Не могла, я знаю. Потом прошел год, или побольше, и в самом начале осени на болотах возник кадавр. Сначала все всполошились, потом привыкли. Кто-то ходил смотреть на нее, а я боялась. Я п-чему-то точно б-ла уверена — это Варюша моя. Конечно, она, кто же еще?

Катерина была уже сильно пьяна, взгляд у нее был отупевший, темп речи замедлился, язык заплетался. Она подалась вперед.

— Я за нее отвечаю теперь, п-нимаешь? — Она указала пальцем на окно, в сторону болот, потом ткнула себе в грудь. — Я.

«Пора закругляться», — подумала Даша и остановила запись, стала собирать вещи.

— Спасибо, что… — она запнулась, — что поделились.

— Всегда пожалуйста. Заходи еще. Ты и чай-то не пила? Ты чего? Вкусный же чай, с мятой.

Даша встала и уже шла к выходу по коридору, когда заметила что-то краем глаза. Это были иконы в углу. Одна из них привлекла ее внимание. Святой с молотком в руке. Даша обернулась на Катерину, показала на икону.

— Можно еще вопрос? Я не в первый раз вижу эту икону. Вот эту, с молотком в руке. Я понимаю, что и так уже слишком много вопросов задала, но это может быть важно. Не могли бы вы сказать, откуда она у вас?

Катерина махнула рукой. Вопрос об иконе совершенно ее не смутил.

— Да был тут один турист проездом. Лысый такой мужик с безумными глазами. Как и ты, приехал типа посмотреть на мертвую. Я его отвела, сижу на камне, смотрю. А он подходит к ней и шепчет ей что-то на ухо, по голове гладит, потом на меня смотрит, грустно так, и говорит: «Я все знаю». Так и сказал. Она, говорит, тебя не отпускает, ты ее оплакать не можешь. Я испугалась сначала, ощущение было, как будто он мне в голову залез и ковыряется там, в мозгах моих. В глаза мне смотрит и говорит: «Это можно прекратить. Есть один способ». И гвоздь протягивает. Когда совсем тяжко станет, просто вбей этот гвоздь ей в голову. Он как сказал это, я охренела аж. «Чего? — говорю. — Ты, старый, совсем ебу дал? Чтоб я своей дочке — да гвоздь в голову». А он ничего не говорит. Только смотрит глазами своими.

— А можно посмотреть? На гвоздь.

— Да он там, под иконой и лежит.

Даша взяла гвоздь, взвесила в руке. Сантиметров двенадцать в длину, с причудливой гравировкой на стержне.

— Он сказал, гвоздь принесет облегчение. Сама не знаю, верю ему или нет. Но гвоздь не выбросила. Вот храню теперь. Может и правда, если совсем тяжко будет, возьму молоток и… — она склонила голову. — Сосед говорил, кто-то уже пробовал, и вроде даже помогло кому-то.

— В каком смысле помогло?

— Ну. Они перестали видеть детей, перестали слышать их. Так он сказал. Но я пока не готова, я хочу ее видеть, хочу чувствовать, знать, что она всегда рядом, пусть мертвая, но хоть так. Лучше мертвая, чем никакая. Это больно, страшно, но это лучше, чем… чем ничего.

>>>

Даша вернулась в город, но ехать на мамин праздник не спешила, сказала себе: «Дела доделаю — и тогда уже». Сняла номер в гостинице. В углу стоял вентилятор, работал он с трудом, иногда хрипел, словно пытался откашлять мокроту, а то и вовсе выключался, и Даше приходилось вставать, чтобы снова его запустить. Сегодня было полегче, небо заволокло облаками, поднялся ветер — не сильный, но все же — и к вечеру жара чуть спала. Еще тут был холодильник, Даша заморозила бутылку с водой и иногда прикладывала ее ко лбу и к виску — помогало. Лежа на полу, она открыла ноутбук и хотела заняться отчетами, но вместо этого открыла браузер и вбила в строку поиска «святой с молотком». Поиск выдал ссылки на трех святых: первый был святой Элуа, покровитель ювелиров, часовщиков и кузнецов, вторая — великомученица Марина Антиохийская, на всех изображениях и фресках она замахивалась молотком на беса; по легенде, дьявол пришел совращать Марину, а она схватила молоток, отоварила его по рогатой башке. В статье, которую Даше удалось найти, так и было написано: «Отоварила его по рогатой башке», — возможно, неточный перевод.

Еще был святой Элигий. Однажды он столкнулся с взбесившейся лошадью, в нее якобы вселился дьявол и не давал ее подковать («Зачем дьявол вселился в лошадь? — подумала Даша. — Ему, видимо, совсем скучно было»). Тогда Элигий отрезал лошади ногу, прибил подкову к копыту, а потом чудесным образом прирастил отрезанную ногу обратно. («Какая бессмысленная трата чуда, — заметила Даша, размышляя о прочитанном. — Ты мог использовать волшебство ради блага, но предпочел просто выпендриться перед зрителями. С тем же успехом мог бы кролика из шляпы достать».) Читать о побивании бесов и отрезанных лошадиных ногах было занимательно, но Даша быстро поняла, что идет по ложному следу: Марина, Элуа и Элигий не те святые, кто ей нужен.

Она достала из кармана украденный у Катерины гвоздь, вертела его между пальцев, как вертят ручку или карандаш. На телефон пришло оповещение — писал Матвей. Даша смахнула его имя с экрана. Тут же пришло еще одно — в этот раз Видич.

Vidic: Даша, этот Хлебников, про которого ты писала из Краснодара. Кажется, мы знаем, где он. Он сейчас в Пятигорске, в больнице лежит, в реанимации. Его два дня назад задержали, он ходил по улице и призывал людей вбивать в кадавров гвозди, проповеди читал. Его бросили в СИЗО, хотели судить по статье «вандализм» и «призывы к вандализму», но он, если я правильно понял, стал буянить и вбил гвоздь себе в лоб…

Selene:???

Vidic: Да. Я тоже удивился. Мне сказали, он приставил гвоздь к голове и с размаху шарахнулся о стену. Стержень гвоздя пробил лобную кость черепа и поразил префронтальную кору. Почти лоботомия, необратимые повреждения. Никто, конечно же, не верит, что он сам это с собой. Пятигорские менты известные шакалы, у них за последний год несколько дел о пытках, трое сотрудников под следствием. Есть версия, что Хлебников просто разозлил их, и они его «наказали». Не знаю.

Я пытался связаться с врачами в больнице, где он лежит, но сама понимаешь… россияне до смерти боятся общаться с «иностранцами». Есть, впрочем, и хорошие новости. В клинике работает один китаец, ссыльный профессор. Я через китайских коллег пробил, они сказали, он согласен поговорить. Его зовут Ван Шо, он встретит вас завтра в девять утра.

>>>

Даша шла по улице, которая серпантином взбиралась в гору и зигзагами виляла между плотно стоящими домами. Стены домов были зеленые — покрытые плющом и пожелтевшим, пожухлым, побитым выбросами хмелем. Клиника была где-то тут, но нужный дом Даша нашла не сразу, никакой вывески не было, обычный двухэтажный коттедж с внушительными трещинами в кирпичной кладке и ветхим деревянным забором. Даша нажала кнопку звонка возле калитки, и во дворе затявкала, загремела цепью собака.

На крыльцо вышла женщина в голубом халате, с полотенцем в руках, подошла к калитке, открыла. Даша объяснила, кто она, и спросила, где найти профессора Ван Шо.

Женщина кивнула на вход, а потом замахнулась полотенцем на рвущую глотку собаку.

— Я те щас полаю! — И та замолчала и потупила взгляд, словно смутившись.

Профессор Ван Шо был невысокий, опрятно одетый мужчина с аккуратной бородкой и ежиком седых волос на голове. Он заговорил с Дашей по-русски, почти без акцента. В его кабинете было сразу три вентилятора, и два из них работали так усердно, что расклеенные на маркерной доске исписанные иероглифами желтые стикеры трепетали от ветра как крылышки насекомых. Казалось, они живые. Несколько стикеров потоками воздуха сорвало на пол и унесло в угол, под табуретку, но, кажется, профессор совершенно этого не заметил. Он сидел за столом, стиснув зубы, под мышками — темные, мокрые пятна. Он постоянно протирал лицо и шею платком, но это не помогало — через минуту в морщинах на лбу и под носом снова блестели крупные бисерины пота. Ему явно было нехорошо, и он прикладывал огромные усилия, чтобы оставаться в сознании.

Даша достала диктофон и выложила на стол.

— Вы не против, если я запишу разговор? Собираю свидетельства для отчета.

Увидев диктофон, профессор оживился. Возможно, он неверно понял Дашину просьбу, решил, что она берет у него интервью, и начал рассказывать о себе. Говорил минут десять, в основном жаловался, и слушать его было тяжело, как продираться сквозь бурелом, Даша все никак не могла улучить момент, чтобы вклиниться в его речь и задать хоть один вопрос. Китаец жаловался, что местные считают его оккупантом, колонистом, хотя он тут даже не по своей воле, он «боча-хули», хромой лис. Этот оборот китайские изгнанники принесли в русский язык вместе с другими атрибутами своей культуры — у выражения «боча-хули» было несколько значений: в основном так называли бестолковых, бесполезных для общества людей, окруженных аурой невезения, но еще так называли ссыльных. Одним из таких «боча-хули» и был профессор Ван Шо. В Китае он был известным ученым, написал несколько научных работ о посттравматическом стрессовом расстройстве, но пару лет назад его арестовали и обвинили в передаче данных иностранцам только на том основании, что он выезжал за границу; его бросили в тюрьму, а затем в соответствии с новым «законом о помиловании» депортировали сюда, в ОРКА, в бывшее Черноземье, формально здесь он мог продолжать заниматься исследованиями, по факту же — теперь на нем было клеймо, его социальный рейтинг обнулился, и уехать из Пятигорска он не мог, ни о какой научной карьере — в Китае или где-либо еще — не могло быть и речи. Китай был для него тюрьмой, Россия стала лимбом, хромой лис как он есть — везде чужой, нигде не нужен.

Когда он, наконец, заговорил о пациенте, Даша вздохнула с облегчением.

— Ну что я все о себе, — улыбнулся он. Он, очевидно, давно хотел выговориться и был рад, что нашел, наконец, свободные уши. — Вы приехали узнать про Хлебникова, — сказал он уже более серьезным, профессорским тоном. — Я полагаю, вам известен термин ССГ. — Даша кивнула. — Михаил Юрьевич, судьбой которого вы интересуетесь, уверен, что аномалии — это его погибшие родственники. — Один из вентиляторов в углу затрещал и остановился. Профессор поднялся из кресла и, ругаясь, подошел к нему. Он был в сланцах на босу ногу, при ходьбе сланцы шлепали по кафелю: сцок-сцок. Он ударил вентилятор, словно бы дал ему подзатыльник, и вентилятор снова затарахтел. Пару секунд профессор с закрытыми глазами стоял, подставляя лицо под поток воздуха, что-то тихо сказал по-китайски, потом вернулся за стол и стал читать с монитора.

— Эм Ю Хлебников. 48 лет. ССГ в тяжелой форме. Третья фаза. — Он посмотрел на Дашу поверх папки, затем глазами указал на диктофон. — Это нужно объяснить? Для отчета?

— Я была студенткой профессора Видича…

— Видич, — Ван Шо перебил ее, махнул рукой, — Видич — профан. При всем уважении. То, что происходит с Хлебниковым и ему подобными, — это более тяжелая форма, последние пару лет я наблюдаю подобное у многих пациентов. Синдром развивается постепенно, у него есть несколько четких фаз. Видич знал только про первую: узнавание. Пациент видит в лице кадавра черты умершего родственника. Но есть еще две фазы, вторая фаза — слуховая. Пациенту кажется, что он слышит плач, стоны, а иногда и голос погибшего. Эта фаза чаще всего сопряжена с бессонницей, плач слышится по ночам. Так было и у Хлебникова, вернувшись с войны, он годами скрывал галлюцинации от близких.

— Погодите, — Даша терла переносицу, пытаясь собрать слова врача в единую картину, — если он верил, что кадавры — это, м-м-м, его родственники, зачем он вбивал им в голову гвозди? Зачем призывал других людей делать то же самое? Это как-то…

— Но когда речь идет о том, чтобы общаться с людьми, которые обладают надо мной определенной властью — в особенности с белыми, — то я этого преимущества лишаюсь. Вы сможете это сделать. А я в таких случаях жутко смущаюсь и либо начинаю что-то невнятно лепетать, либо угрожаю передать дело в суд. Согласитесь, не самый удачный способ что-то узнать.

— Это одна из последних стадий ССГ, о которой профессор Видич, — фамилию коллеги Ван Шо произнес с нажимом, — ни черта не знал. Местные верят, что, если в кадавра забить гвоздь, он замолчит, перестанет скулить. Вы, возможно, видели все эти иконы с молотками и гвоздями. Они оттуда и взялись. Это святой Самаэль, покровитель кузнецов. Он известен тем, что забил гвоздь в голову своей дочери.

— Один гвоздь? Я видела кадавра, в которого вбили восемь.

У Тесс появилось странное чувство — кажется, это называется дежа вю. Во всяком случае, она могла бы поклясться: она заранее знает, что Джекки имеет в виду. Директор школы Гвиннз-Фоллз, неразговорчивая Кейша, бывшие соседи Била, даже Нельсоны — все они тоже вежливо, но твердо дали понять, что не желают иметь с ней никакого дела. Какой-то заговор молчания. Все они словно сговорились, намеренно уводя разговор в сторону, ничем не помогая ей, и все лишь потому, что она была для них человеком другой расы.

Ван Шо пожал плечами.

— Ладно. Услуга за услугу, — кивнула Тесс.

— Что вы имеете в виду?

— Так работают навязчивые состояния. Пациента мучают видения прошлого, он забивает в кадавра гвоздь, и его отпускает, пациент чувствует эйфорию, освобождение. Но проходит время, и они возвращаются. Тогда пациент берет еще один гвоздь и опять калечит кадавра. Его снова отпускает. Но если в первый раз состояние покоя длилось, скажем, неделю, то второй вбитый гвоздь уже не так эффективен, и все возвращается уже через шесть дней. Это как наркотик, чем чаще пользуешься, тем слабее эффект, тем сильнее зависимость. В случае с Хлебниковым эффект быстро исчерпал себя — спустя месяц он уже вбивал в тело кадавра по два гвоздя в день, потому что иначе голоса прошлого не желали уходить. Причем на самом деле гвозди, конечно же, не дают никакого эффекта — чистое самовнушение.

— Я возьмусь за ваше дело. Но кроме денег мне понадобится от вас ответная услуга. Мне нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы вы вместо меня поговорили кое с какими людьми. С людьми, которые не станут говорить со мной. Это касается другого дела, над которым я сейчас работаю.

— Эти гвозди, — сказала Даша, — мне показалось, они непростые, там какая-то гравировка на стержнях и на шляпках.

Ван Шо кивнул.

Взгляд Джекки сразу стал жестким, и в нем мелькнуло нечто вроде презрения.

— Где горе — там мошенники. Люди с ССГ не пользуются обычными гвоздями, они покупают так называемые гвозди Самаэля. Считается, что только эти особенные гвозди помогают. Это, конечно, бред. Гвозди самые обычные, просто разрисованы рунами. Но местные мошенники рекламируют их как единственный способ заставить кадавров замолчать. А люди в отчаянии, как вы понимаете, готовы на все. Вот и возникла целая индустрия — продажа красивых ритуальных гвоздей.

— Вы имеете в виду цветных, не так ли? Что, по-вашему, у нас есть какой-то тайный язык, на котором мы общаемся между собой? Что, какой-нибудь несчастный цветной парнишка с радостью примется изливать душу своей сестре, которая разъезжает на «лексусе» последней марки и одета в шикарные шмотки вроде моих?!

>>>

— Может быть. Я готова поставить последний цент, что вы сможете убедить школьного директора, что вы родственница одного из его питомцев. Естественно, мне это не удалось. Вот вам и задание — будем считать, что это для начала. А там посмотрим.

Даша вернулась в гостиницу, выпила обезбол, наклеила пластыри вдоль позвоночника, расстелила коврик и легла на пол. Открыла ноутбук, наспех набрала отчет для Видича, отправила, пару минут просто смотрела в экран, открыла видео SMB и смотрела, как Настя прыгает между пролетами на заброшке.

Тут им принесли горячее, и Джекки накинулась на свой pompano en croute с жадностью, которую Тесс нашла даже трогательной. Во всяком случае, она была ей хорошо знакома. Сама она тоже уткнулась в тарелку и не стесняясь уплетала за обе щеки. Однако Джекки, судя по всему, даже отдавшись еде, не потеряла обычной ясности мысли.

На экране блокировки висело несколько новых сообщений от Матвея, Даша смахнула их. Телефон издал новый звук: иконка с грустным Колином Фарреллом на фоне Брюгге — письмо от Кристины. Даша вскинула бровь и тихо выругалась: письмо отправлено с обыкновенной почты, ну кто так делает-то, а? Талдычишь им про безопасность, а потом такие детские ошибки? Ладно, что там у тебя?

— Ладно. Но если я помогу вам в том, другом деле, могу я, по крайней мере, потребовать скидки?

Открыла письмо:

— Нет уж, дудки, — весело хмыкнула Тесс. — За прошлые грехи приходится платить. Тем более вы ведь с самого начала морочили мне голову. Считайте, что это маленькая месть с моей стороны.


«Привет,
Слушай, кажется, я нашла его. Твоего святого с молотком. Когда ты мне про него рассказала, я сразу подумала, что могла где-то слышать о нем. У меня есть приятель, он докторскую писал по христианским апокрифам. Я у него спросила, и он прислал мне тут. Почитай».


Наконец Джекки улыбнулась. Однако улыбка была холодной, даже надменной.

К сообщению был приложен pdf-файл, сканы какой-то старой книги. Слева на странице сирийский текст, справа несколько переводов: на современные французский, английский и русский. Сам текст апокрифа предварялся кратким объяснением:

— Браво! Вижу, вы усвоили урок. А он необходим каждой деловой женщине, особенно если она начинает с нуля. Никогда не сдавайся — только если нет другого выхода.

— Неужели вы никогда не сдавались?


«Базовым текстом для перевода, оригинал которого дошел до нас только на сирийском языке (древнееврейский подлинник утрачен), послужил французский перевод: Livre de Samaël. Introd., trad. et comment. Par P. Bogaert. Part. I–II. Paris 1969, с учетом английского перевода: R. H. Charles. The Apocrypha and Pseudepigrapha of the Old Testament in English (Oxford: Oxford University Press, 1913). Деление на части есть только во французском тексте. Деление на главы и стихи в английской и французской версиях совпадают. Перевод выполнен иноком ИПХ Илларионом (Самарским)».


— Представьте себе, нет. Но мне везло с самого начала.



1:1 Был человек в земле Уц, имя его Самаэль; и был этот человек хороший в своем деле — ковал железо для пастухов и пахарей и был тем известен в каждом дворе.

1:2 И была у него семья: жена и дочь.

Глава 9

1:3 Имения у него было: кузня, конюшня и хороший дом.

В город они вернулись вместе. К сожалению, Тесс пришлось потом сделать большой крюк, но она оставила свою машину возле дома Джекки. К тому же ей нужно было объяснить той, каких именно ребят она ищет, показать ей квартал, где они когда-то жили, и оставить список вопросов, ответы на которые она рассчитывала получить. Но самое главное, она не нашла в себе сил преодолеть искушение еще разок прокатиться на роскошной машине Джекки, вообразить себя важной персоной, которой нет нужды самой усаживаться за руль. Естественно, у нее и в мыслях не было говорить об этом Джекки.



Даша читала стихи, снабженные рисунками в стиле православных фресок. На первой фреске Самаэль стоял в кузне и заносил молоток над наковальней.

Была середина дня — самое жаркое время. И Тесс невольно позлорадствовала в душе, представляя себе, как Джекки в своих элегантных туфлях на высоченных каблуках ковыляет по Фэйрмаунт-авеню от дома к дому, расспрашивая соседей.

По легенде, мимо дома Самаэля проходило войско и солдаты потребовали починить им доспехи и выковать новые мечи. Самаэль выполнил работу, а через пару дней узнал, что солдаты, которым он помог, сожгли соседнюю деревню.

— Я бы с большим удовольствием пошла с вами, — с лицемерным вздохом объяснила она. — Но боюсь, это все испортит. Увидев меня, они разом захлопнут рот, словно устрицы, и после этого из них и слова не вытянешь.



— Да. Наверное, вы правы, — протянула Джекки. — Ну, а вы чем займетесь, пока меня не будет? — Видимо, Джекки очень не хотелось, чтобы Тесс прохлаждалась, пока сама она работает.

1:14 И вот, приходит вестник к Самаэлю и говорит:

— Я, пожалуй, пока подумаю, что делать дальше и как искать нужную нам информацию, — заверила ее Тесс.

1:15 то войско, что прошло мимо тебя, не пощадило соседей. Дома преданы огню, а дочь твою поразили острием меча; и спасся только я один, и принес тебе весть о смерти ее.

Следующий час прошел очень приятно — Тесс учила Искей выполнять команду «Апорт!», бросая карандаши в угол комнаты напротив дивана, на котором уютно устроилась. К тому времени как Джекки вернулась, припадая на стертую ногу и морщась от боли, в углу уже скопилась такая куча карандашей, что вполне можно было развести костер.



— Совсем забыла, что летом тут тротуары раскаляются чуть ли не добела, — пробормотала Джекки, взяв из рук Тесс бокал с ледяной кока-колой и со стоном облегчения приложив его к вспотевшему лбу. — Грязь, вонь, ужас! Вот многие ужасаются, в каких, дескать, нечеловеческих условиях живут люди в странах третьего мира. Господи, их бы сюда, в восточный Балтимор!

Даша смотрит на фреску: на ней Самаэль слушает вестника, лицо его темное, мрачное, глаза огромные, в них ужас. На заднем плане полыхает огонь, и в огне римский солдат заносит меч над головой девочки.

— Удалось что-нибудь найти?



— Вообще говоря, да. Немного, конечно, но уже кое-что. — Джекки самодовольно улыбнулась. Судя по этой улыбке, она была страшно довольна собой. А почему бы и нет, в самом деле? Ведь ей удалось добиться победы там, где Тесс ушла несолоно хлебавши. В общем-то для этого Тесс и послала ее вместо себя. И все равно это было неприятно… мысль о том, что существуют некие невидимые барьеры, за которые ей никогда не удастся проникнуть, люди, которые ни за что не захотят с ней говорить, саднила, словно заноза в пальце. Сделав над собой усилие, Тесс включила компьютер и отыскала файл с делом Лютера Била. Да, немного же ей удалось выяснить, мысленно укорила она себя. Кроме скупых сведений, которые ей не без труда удалось вытянуть из неразговорчивой Кейши Мур, тут было только то, что рассказал ей сам Бил. Иначе говоря, почти ничего.

1:18 После того открыл Самаэль уста свои и проклял день свой, и дом свой, и дело свое. И направил стопы свои в храм, призвать к ответу ложных богов своих.

— Расскажите, что вам удалось узнать.

1:19 И тишина была ему ответом.

Джекки изложила добытую ею информацию в точности так же, как если бы это был перспективный план увеличения чьих-либо фондов, подготовленный ею для очередного клиента, — иначе говоря, быстро, четко, не тратя слов попусту.

1:20 И бросил он камень в ложного идола и покинул храм.

1:21 И скитался по землям, и не вернулся в дом свой к жене своей.

— О двоих не удалось узнать ничего. Я имею в виду Саламона Хоукинса и Элдона Кейна. Соседи уверяют, что с того самого дня, как погиб самый младший из них, эти двое тут не показывались. Где они сейчас, что с ними, никому неизвестно. А вот с близнецами, Трежером и Дестини, картина совсем другая. Оказывается, они никуда и не уезжали. Официально их передали под опеку тетки, которая живет где-то на Биддл-стрит, но соседи твердят, что видят их постоянно. Предполагаю, что дети как жили тут, так и живут.



— У них что — собственная квартира? Кто же станет снимать квартиру для двух близнецов?

Даша листала дальше: Самаэль оставил кузницу и скитался «великое множество лет», пока не встретил на дороге монаха. Монах привел его в монастырь, где Самаэль принял постриг и обратился в христианство. Годы шли, он обрел себя в служении, стал пастухом. Но память о дочери всюду следовала за ним, он видел ее черты в лицах других детей и постоянно находил свой молоток — под кроватью в келье, в ведре для воды, на столе в трапезной. Образ дочери и орудие прошлой жизни преследовали его. Самаэль выбрасывал молоток в море, топил в колодце, сжигал в печи, но ничего не помогало. Тот самый молоток, которым он вбивал заклепки в доспехи римских солдат, всегда возвращался. Самаэль молился и призывал Иегову к ответу:

Джекки посмотрела на Тесс таким взглядом, словно гадала, что это — временный приступ умопомешательства из-за жары или она просто от природы такая тупая? Потом на губах у нее мелькнула надменная усмешка — примерно таким же взглядом она смотрела на Тесс, когда та появилась на пороге ее дома в Колумбии.



— Естественно, нет, — фыркнула она. — Кому это придет в голову снять им квартиру?! Просто поселились в каком-нибудь брошенном доме, да и живут себе. Их тетка появляется тут время от времени — все пытается уговорить их вернуться домой. Иной раз ей это удается, но потом они все равно возвращаются. Трежер, как мне сказали, уже подсел. Крэк. Он на цепи.

3:14 И послал Господь ему с неба голос свой: ты ведешь праведную жизнь, молвил Он, и вера твоя сильна, но жена твоя и братья твои до сих пор ходят к ложному богу и тревожат мертвых.

— На Цепи?!



Еще один снисходительный, насмешливый взгляд.

На следующей фреске монах Самаэль шагал к горизонту с небольшим узелком на плече.

— Знаете, как он добывает еду? Ходит по кругу — обходит забегаловки одну за другой и забирает, что осталось. Сегодня — в одну, завтра — в другую, если эта закрыта, и так далее. Дестини до этого не унижается. Она из «голосующих».



— А это что еще такое? — Может быть, если она честно признается, что ничего не смыслит в подобных вещах, Джекки снизойдет до объяснения?

4:1 И вернулся он в дом свой и увидел праздник, семейный ужин.



— Проститутка, из начинающих. Она стоит на шоссе, останавливается машина, мужчина предлагает ее подвезти. Естественно, всем понятно, что ему на самом деле нужно, да и она ясно дает понять, что рассчитывает кое-что получить за свои услуги, однако Дестини все-таки не совсем еще опустилась. Соседки говорили, у нее вкус к хорошим вещам, она любит шмотки от Версаче, да и сумочки у нее из настоящей кожи и все такое. Насколько мне удалось узнать, у нее есть постоянный дружок, который, судя по всему, полностью содержит ее и дарит ей подобные вещички. А по машинам она просто подрабатывает… так сказать, деньги на карманные расходы. Ну, и на наркотики для брата. Готова спорить на что угодно, что так оно и есть.

На фреске «Возвращение Самаэля» был длинный стол, за которым, совсем как на «Тайной вечере», сидели с десяток колоритных персонажей и праздновали. В маленьком окошке на заднем плане виднелось лицо Самаэля, он заглядывал внутрь.

— Версаче?! Неужели ее парень может позволить покупать одежду от Версаче?



— Ну, насколько я слышала, он у нее что-то вроде владельца фармацевтической фабрики, — хмыкнула Джекки, выразительно вскинув одну бровь. — Имени его, похоже, никто не знает, да и знали бы, вряд ли сказали. В этих местах люди предпочитают никогда не упоминать имена, особенно когда речь идет о людях, которые имеют в квартале хоть какой-то вес. Словечком не обмолвятся — хоть пытайте.

4:3 Среди гостей Самаэль заметил ее, свою дочь. Прошло уже много лет со дня ее смерти, но она сидела там, совсем не выросла, еще ребенок.

— Я удивляюсь, как вам вообще удалось вытянуть из них хотя бы это? В жизни бы не поверила, что такое возможно! — льстиво пробормотала Тесс, втайне надеясь, что Джекки поделится с ней своим секретом.



Даша пригляделась, среди гостей по левую руку от матери действительно сидел ребенок. Девочка отличалась от остальных, она была бледная и худая, щеки впалые.

— Дело в том, что я не смотрю на них, словно они — полное дерьмо, слова доброго не стоят. Говорю, что, дескать, пытаюсь отыскать ребят, которые когда-то жили в семейном детском доме, в том самом, где несколько лет назад застрелили маленького мальчика. Забавно — в этом квартале пальба чуть ли не каждый день, редкая неделя проходит, чтобы кого-то не убили, но, оказывается, все помнят ту ночь, когда погиб маленький Донни. Помните, я вас предупреждала — здесь до сих пор лютой ненавистью ненавидят того, кто его застрелил.



4:4 И Самаэль распахнул дверь и ступил на порог, и братья, и друзья обступили его, и пригласили за стол, и выпили за него.

— Лютера Била? А что говорят о нем?

— Говорят, что вечно задирал нос, а по здешним меркам хуже этого ничего и быть не может. Считал себя лучше других и не делал из этого никакой тайны. Люди могут простить вам многое, но только не это. Что бы вы там ни думали, никогда нельзя дать людям понять, что вы хотите от жизни больше, чем они и их дети.



Тесс внезапно пришло в голову, уж не имеет ли Джекки в виду себя. И свой горький опыт в этом смысле.



На следующей фреске Самаэль сидит за столом вместе со всеми, гости держат в руках чаши с вином, а Самаэль неотрывно смотрит на дочь.

К тому времени, когда они вернулись в школу Гвиннз-Фоллз, занятия уже закончились. И снова Тесс попросила Джекки сходить на разведку. На первый взгляд, ее выдумка оказалась на редкость удачной. Во всяком случае, какую-то информацию им уже удалось раздобыть. Но на этот раз они опасались осечки. Суровая директорша может наотрез отказаться сообщить хоть что-то о нынешнем местопребывании своего бывшего ученика, Саламона Хоукинса, по одной лишь причине — она, мол, знать не знает, кто такая Джекки и зачем ей это знать.

— Наверное, нужно ей соврать, что я из театрального кружка? — предложила озадаченная Джекки. — Вообще говоря, сначала я решила представиться его родственницей. Но если уж выдумывать какие-то байки, то тогда уж что-нибудь экзотическое. Сказать, что я из художественной школы, например. Неплохо звучит, верно?



— Угу… В любой другой школе, да просто в другом районе тут же сделали бы пару звонков и преподнесли бы, вам этот адрес на блюдечке. Итак, вы из театрального кружка, к следующему сезону репетируете новую постановку, где главный герой — юноша его возраста. Роль довольно большая, много диалогов, и вы слышали, что этот самый Саламон Хоукинс умеет прекрасно держаться на публике и вообще неплохо играет.

— А название пьесы?

4:5 Наконец-то ты вернулся. Мы так тебя ждали, и теперь семья снова в сборе, мы можем жить как раньше, прошлое больше не властно над нами.

— Название? Черт возьми, Джекки, придумаете что-нибудь по ходу дела!

— Я предпочитаю продумывать все заранее, — отрезала та.

«Держу пари на что угодно, что так оно и есть!»

4:6 И сказала жена, что вестником, сообщившим о смерти их дочери, был демон Азазил. И что целью его было разрушить семью, и что дочь их все это время была жива.

— Ладно, пьеса называется… — Тесс глянула через дорогу. Они припарковались напротив того места, где раньше был парк аттракционов, а прямо перед ним когда-то стоял фургончик, где ее мать летом покупала зелень и овощи у одного знакомого фермера. Со временем фургон сменила небольшая лавка, где появился отдел, где торговали рыбой и морепродуктами. Пару лет назад здесь неизвестно почему вспыхнул ужасный пожар, и магазинчик сгорел дотла, а семья фермера куда-то исчезла. Теперь на этом месте стояла небольшая церквушка. Но Тесс до сих пор помнила написанную от руки вывеску, которая висела как раз над прилавком, где на льду лежала свежая рыба.

— Пьеса называется «Свежая речная форель». Пусть это будет драма в стиле Августа Уилсона — об одной местной семье, торговцах зеленью и рыбой. Отец и сын постоянно ссорятся, отец требует, чтобы сын остался дома и торговал вместе с ним, вместо того чтобы отправиться в колледж. Ну, как вам это?

4:7 И размягчилось сердце Самаэля и вновь забилось молодостью, и взял он чашу с вином и выпил вместе со всеми, и распевал песни.

— Не слишком оригинально, но, думаю, сойдет.

Итак, театральный кружок решил поставить «Свежую речную форель», и нам позарез нужен юноша, который может хорошо держаться на сцене и выразительно читать диалоги.

4:8 И потянулся, и обнял дочь, и она была холодна и тверда как камень, но он все равно обнял ее, так сильно скучал. И тотчас же принял решение остаться, быть с семьей своей в доме своем.

— Правильно. И вы вспомнили, что слышали что-то об этом Саламоне Хоукинсе от одной из ваших кузин, дочери которой принимали участие в каком-то конкурсе финалистов, где был и он.



У Джекки был такой вид, словно она не знала, плакать ей или смеяться.

— Этим вы и зарабатываете себе на жизнь? Вешаете людям лапшу на уши?

Даша читала дальше и делала заметки: в пятой главе Самаэль выходит из зала и возвращается в кузницу, которую оставил много лет назад. Он думает о том, как вновь вернется сюда и будет подковывать лошадей и делать плуги для крестьян, он увидел свой молоток, лежащий прямо на наковальне, когда в печи вдруг затрещала зола и зажегся огонь.

— Правда, конечно, куда лучше, только проку от нее чуть. Попробуйте признаться, что вам нужно на самом деле, и люди мигом выставят вас за дверь. Поверьте мне, Джекки, когда я начну искать вашу дочь, вы сами поразитесь, насколько эффективней иной раз бывает хорошо состряпанная ложь.

На фреске изображен Самаэль, смотрящий в печь, в которой в языках пламени показалось суровое лицо.



Дети стайками выбегали во двор, а без них опустевшая разом школа сразу стала усталой и какой-то потерянной. Тесс, удобно устроившись в машине Джекки, принялась ждать. Она даже не рискнула опустить стекло, боясь, что сердитая директриса, утром выставившая ее за дверь, может вообще позвонить в полицию. Не женщина, а огнедышащий дракон. С такой и выдумка насчет театрального кружка может не сработать. Тесс поежилась, жалея, что ничем не может помочь Джекки. Ну, хотя бы придумать что-нибудь еще, если их первоначальная затея не пройдет. Вообще говоря, если забыть о том, что Джекки удалось изрядно поводить ее за нос, не похоже, что она привыкла врать. Вдохновенная ложь требует, чтобы мистификатор сам получал удовольствие от процесса, тогда все пройдет без сучка без задоринки. А если вы думаете только о том, для чего вы это, собственно, затеяли, то пропадает весь эффект. Вы уже не ловите кайф. Вы теряете то ощущение абсолютной свободы, когда парите высоко над другими людьми, наслаждаясь ветром, который бьет вам в лицо. И потом, выдумка насчет театрального кружка была, так сказать, любимым детищем Тесс. Она с удовольствием преподнесла бы ее самолично — хотя бы для того, чтобы полюбоваться произведенным эффектом.

5:5 И волосы встали дыбом на нем. И огонь говорил с ним.

5:6 Двадцать лет ты клялся мне в верности, и всего одной ночи хватило, чтобы отречься?

Прошло пятнадцать минут. Школа быстро опустела и теперь выглядела совсем заброшенной. Джекки предусмотрительно припарковала машину в тени, но в салоне стояла невыносимая духота, кожаные сиденья противно липли к влажному телу. Тесс наконец решилась опустить стекло, высунула наружу голову и, высунув язык, тяжело задышала, представив себя на месте Искей. Жаль, что она не прихватила ее с собой. В конце концов, ей все равно придется возвращаться опять в Колумбию за своей машиной, а без Искей на заднем сиденье ехать будет скучно. Но Джекки пришла в такой ужас при мысли о том, что в ее элегантном авто будет вонять псиной, что Тесс сдалась. Ссориться с Джекки не стоило, хотя она до сих пор не была уверена, что поступила правильно.

5:7 Неужели годы ничему тебя не научили, мудрость не коснулась тебя, не проникла в глаза и уши твои?

— Выглядит прелестно, — хмыкнула Джекки, незаметно подойдя сзади.

5:8 Неужели страх сильнее правды?

— Решила, что неспроста же собаки дышат открытой пастью. И при этом высовывают наружу язык. Знаете, а в этом что-то есть. Сразу стало легче. Ну, как дела? Справились?

5:9 Неужели глаза твои неспособны отличить память от соблазна? Мои деяния и от деяний Диавола? Неужели ты веришь, что там, за столом — твоя дочь, а не голем, слепленный из горя и памяти?

Джекки обошла машину и забралась на водительское сиденье.

5:10 И устыдился Самаэль и упал на колени и стал молиться, просил у Господа указать ему верный путь.

— Это было так просто… и в то же время неприятно. Пришлось поболтать с директрисой пару минут, чтобы успокоить совесть. На редкость приятная женщина, даже как-то неловко ее обманывать. Короче, выяснилось, что Саламон Хоукинс получил стипендию в одной весьма престижной частной школе. Мне удалось узнать ее координаты — Пенфилд-скул, она сказала, это в Батлере.

5:11 И обратил он взор свой на молоток и на лежащий рядом гвоздь.

— В самом сердце Техаса! — хмыкнула Тесс. — Бьюсь об заклад, что так и есть. В самом Батлере жители делятся на две категории — те, кто держат шорную мастерскую, и остальные, иначе говоря, владельцы винных лавочек. Говорю же вам, настоящий Техас.

5:12 И вернулся за праздничный стол, и гости радовались его приходу и воссоединению семьи и видели в этом знамение и славили ложных богов, славили идолов.

— Что чернокожему мальчишке делать в таком месте?

5:13 И дочь кинулась в объятия его и обняла его и назвала папой, и сердце его заболело.

Тесс пожала плечами:

5:14 Она была холодна и тверда как камень, но это был ее голос, Самаэль точно помнил.

— Знаете, администрация частных школ очень печется, чтобы их нельзя было обвинить в расовых и иных пристрастиях. Насколько мне известно, в каждой из них непременно есть два-три паренька из трущоб, которые учатся бесплатно. И если Саламон Хоукинс действительно талантливый парнишка, то многие частные школы наверняка были бы счастливы заполучить его к себе.

5:15 И до конца праздника он сидел неподвижно, и сердце его было полем битвы, ангел и черт сражались за него.



— А может, им просто нужен цветной мальчишка, чтобы стоял на крыльце в ливрее и с лампой в руках.

На фреске: снова гости за праздничным столом, все радуются, бледная дочка тянет к Самаэлю руки, а он сидит прямо, и на лице его ужас, а от его головы к потолку возносится вихрь, ураган, в котором видна битва белых и красных крылатых существ.

Они как раз проезжали через Вудлоун, когда угодили в пробку. Тесс чертыхнулась — и как это она не вспомнила, что в это время здесь вечно пробки из-за городских автобусов?! Надо было заранее подумать об этом. Самой ей и в голову бы не пришло соваться сюда в такое время, куда лучше было свернуть на J-70, одну из немногих автомагистралей между штатами, где в такое время нет ни души. Она поймала себя на том, что злится — впрочем, люди, которые понятия не имели о закоулках Балтимора и не знали, как срезать дорогу, всегда приводили ее в бешенство.



— Знаете, кое-где в Балтиморе, как я заметила, по-прежнему можно встретить этих мальчиков на побегушках, — продолжала Джекки. — Правда, они мажут лица белым, но это может обмануть разве что идиотов.

5:16 И когда дочь коснулась его руки и спросила, зачем он принес молоток,

— Ага, и вы по-прежнему можете видеть керамических котят на стенах кирпичных домов. Вон там как раз один, кажется. О боже, скорей звоните в Общество защиты животных!

5:17 он приставил гвоздь к ее лбу и ударил.

— Это не одно и то же! — твердо сказала Джекки.



— Я в том смысле, что это не тот случай, из-за которого стоит поднимать шум. В конце концов, идиотов хватает везде. Во всяком случае, таких, для которых нанять мальчика на побегушках — еще один способ заявить о себе миру. Можно подумать, вы с такими никогда не встречались — учитывая, чем вы зарабатываете себе на жизнь.

На фреске — вся палитра эмоций: гости отпрянули от Самаэля, кто-то в ужасе схватился за голову, кто-то отвернулся, кто-то скорчился так, словно это его сейчас ударят, жена тянет руки к дочери в надежде защитить ее.

— Ну, тогда, если следовать подобной логике, вам следовало бы бегать с подписным листом Общества поддержки сыновей ветеранов конфедерации. Или вы считаете, что свобода бывает разная?



На этом текст обрывался. В статье, приложенной к апокрифу, Даша прочла, что последние три или четыре строки пятой главы были утеряны, кроме того — неизвестно, сколько всего глав было в изначальном тексте, пять или, возможно, больше. Исследователи полагают, что в изначальной версии апокриф завершался вторым уходом Самаэля из дома и вечными скитаниями по Земле.

— Лично я считаю, что все это мелочи, которые не стоят того, чтобы тратить на это время. И нервы, кстати. С таким же успехом можно портить себе кровь из-за грузовиков, обклеенных рекламными плакатами с большегрудыми красотками. Что же мне теперь — на стенку лезть? Или тащить их в суд за то, что они оскорбляют мои чувства?

На последней фреске Самаэль стоял над телом дочери, во лбу у нее был гвоздь, а над головой Самаэля светился нимб, он смотрел прямо на читателя, стоял с молотком в руке, а вокруг — мрачные гости-язычники. И его жена, ее лицо, сведенное горем.

— Ну, рекламой власти штата не занимаются.

— А зря. Могли бы и заняться. Во всяком случае, на этом они заработали бы побольше, чем на цветистых фразах насчет Конфедерации. Послушайте, Джекки, вы моя клиентка. Вы мне платите. Но у меня нет ни малейшего желания спорить с вами до хрипоты из-за вещей, до которых мне, если честно, нет никакого дела.

Даша смотрела на фреску, и ее затошнило. Она зашла в туалет, сунула два пальца в рот, но ничего не вышло. Открыла окно, легче не стало — воздух на улице был влажный, душный и пах застоявшейся водой и речной тиной. Тогда она вышла из номера, долго стояла на улице, озиралась, где-то тут была круглосуточная аптека, нет? Пока шла по тротуару, стало полегче, но появилось и другое — старое, из прошлой как будто жизни — ощущение, словно кто-то смотрит ей в затылок. Она увидела человека на той стороне улицы. Он, казалось, шел за ней уже целый квартал. Прибавлял шагу, если она ускорялась, и замирал, если она оборачивалась — словно играл с ней в «море волнуется». Она никак не могла избавиться от стремного чувства, будто она — убийца, вернувшаяся на место преступления, а этот незнакомец — детектив, который все эти годы выслеживал ее и, наконец, настиг. Она иногда думала о нем, представляла себе крутого, уставшего от жизни частного детектива, с сигаретой в уголке рта, типа Филипа Марлоу или Мейера Ландсмана, который нашел ее следы в заброшке на Кучуры и обнаружил пачку «Кента» в котловане, аккуратно упаковал ее в пакет для улик и отправил экспертам «снять пальчики».

— Жаль, что я не могу позволить себе роскошь не портить себе кровь из-за этих «вещей». Но это невозможно. Видите ли, это моя жизнь. Это касается меня.

Ближайшая аптека была закрыта, и пару секунд Даша взвешивала вариант разбить витрину булыжником. Она дошла до следующей, но под вывеской с зеленым светящимся крестом висела табличка «инвентаризация». Третья аптека также встретила ее запертой дверью и погашенным внутри светом. А незнакомец все еще был там, на той стороне, и Даша подумала, что не стоит пока возвращаться в гостиницу, ведь так он узнает, где она остановилась. Хотя, возможно, он уже знает, и все это неважно. Конечно же, он знает. Он знает все, что знает она.

Тесс какое-то время молчала. Она много чего могла сказать по этому поводу… но делать этого не следовало. В конце концов, Джекки действительно была ее клиенткой, даже если забыть о том, что этим утром они занимались расследованием как напарники. Кроме того, по разным причинам разговор на данную тему был чреват многими опасностями. Никто, даже самые близкие друзья не могут откровенно говорить на такую тему, как расовые проблемы, — слишком велик риск, что дружба просто не выдержит подобного испытания. И Тесс мудро решила оставить эту тему. Откинувшись на мягкую спинку сиденья, она прикрыла глаза и притворилась, что дремлет. Однако усталость взяла свое, и она действительно провалилась в сон. Когда она снова открыла глаза, то не сразу сообразила, что машина стоит перед домом Джекки. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как торжествующая Тесс стучалась в эту дверь, гордая тем, что напала на след Джекки Вейр, иначе говоря, Сьюзан Кинг. А ведь с тех пор прошло всего несколько часов.

Так, перестань накручивать себя. Выдыхай.

— Опекунский совет заседает по понедельникам, — напомнила ей Джекки, пока Тесс разминала затекшее тело. — Вы ведь поедете со мной, да?

Она решила поплутать немного, сбросить хвост.

— Мы же договорились. И потом, хороша бы я была, если бы отказалась от вашего дела после того, сколько вы сделали для меня сегодня!

Какой хвост? Что ты несешь? Совсем уже? Ты ведь даже не пьяна.

— Вы бы удивились, если бы узнали, как часто люди напрочь забывают о своих обещаниях, — резко бросила Джекки.

Нет, не пьяна, но это идея. Аптеки закрыты, но есть и другие способы снять тревогу, избавиться от тесноты в груди.

Будь на ее месте кто-нибудь другой, Тесс приняла бы все это просто за неудачную шутку. Но, проведя почти весь день в обществе Джекки, она уже успела убедиться, что с чувством юмора у нее слабовато.

Где-то вдали звучала музыка:

— Еще один подводный камень, о котором следует помнить деловой женщине?

— Не только деловой. Вообще женщине. Лично я убедилась в этом давным-давно. — С этими словами Джекки исчезла.



You’re good
Good
Good
Good
You’re good
Good
Good
You’re good



Тесс заметила, что она старательно избегает опираться на левую ногу, хотя так и не сняла свои туфли на высоченных каблуках. И хоть она сегодня обегала в них добрую половину восточного Балтимора, на каблуках этих не было ни малейшего пятнышка.

Даша шла на звук. Впереди красно-синим неоном замаячил караоке-бар, на вывеске был рак с микрофоном в клешне. Даша зашла и села за стойку, заказала джин с тоником, потом еще один, и еще. Песня группы Morphine оборвалась, и теперь на сцене какая-то девушка пыталась изобразить Blue Valentines. Получалось чудовищно, но зал все равно аплодировал, поддерживал ее. Даша тоже хлопала. Ей показалось, что такое неловкое, плохое исполнение очень идет этой песне, усиливает ее грусть. Когда девушка ушла со сцены, Даша спросила у бармена, можно ли ей тоже что-нибудь спеть. Бармен позвал кудрявого парня, стоявшего у пульта, тот подошел и, перегнувшись через стойку, спросил: «Какую песню?»

— Земфира[7], «Ариведерчи». Можно?

Глава 10

— Ее — нельзя. Иноагент. У нас проблемы будут.

— Ладно. А Стинга можно? Он хотя бы не иноагент?

Когда Тесс с Искей на следующее утро явилась в контору, она сразу поняла, что что-то не так. Даже с противоположной стороны улицы бросалось в глаза, что входная дверь слегка колеблется от ветра. Нет, она не была распахнула настежь — просто неплотно прикрыта. И при этом не заперта.

— Надо проверить, но, кажется, нет.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что замок взломан. Точнее, выломан — болт подцепили какой-то острой железякой, а потом попросту выдрали с мясом.

— Поставьте его.

— Вам бы лучше поставить металлическую дверь, — посоветовал Лютер Бил, в ожидании Тесс устроившийся в кресле напротив ее стола.

Парень молча протянул микрофон. Даша вышла на сцену и, щурясь под софитами, посмотрела в зал. Людей в баре было совсем немного, человек пять. Пять темных силуэтов — лиц не разобрать — молча смотрели на нее. Никто не курил, но все вокруг тем не менее было словно в дыму. Появился еще человек, он зашел в зал только что и отличался от прочих. Он стоял на месте, но всякий раз, стоило Даше моргнуть или чуть отвернуться, он, казалось, стоял все ближе к сцене.

— Разве мы с вами договаривались встретиться сегодня? — удивилась Тесс, разглядывая место, где раньше красовался замок, пока Искей с невозмутимым видом устраивалась на своем любимом диване.



Море волнуется раз,
Море волнуется два,
Море волнуется три…



— Нет, но я решил заехать, узнать, как продвигаются дела. Когда я подошел, дверь уже была взломана.

Когда заиграли первые аккорды I Hung My Head, Даша поморщилась. Она вдруг вспомнила слова Видича о том, что песня — это талисман и оберег. И очень важно выбрать правильную, своя песня однажды спасет тебе жизнь, говорил он. Даша подумала, что если прямо сейчас выберет другую песню, если угадает, — это казалось очень важным: угадать, — то он, Филип Марлоу, уйдет, оставит ее в покое и, что еще важнее, позволит ей остаться. Она с предельной ясностью поняла, что именно он сейчас решает, что будет дальше, решает, куда она отправится. И еще поняла, что больше не хочет никуда ехать. Она хочет остаться, хочет земли под ногами, и именно сегодня, сейчас — по взгляду Марлоу было очевидно — у нее есть такая возможность, есть шанс. Она сможет остаться, надо только понять, какая именно песня — та самая?

Тесс приперла дверь толстым телефонным справочником, чтобы она не распахивалась. Пока и так сойдет, решила она. Во всяком случае, до появления слесаря продержится. Настроение у нее было великолепное. Хоть и было угро субботы, но Тесс, преисполненная благородного рвения, решила заскочить ненадолго в контору, сделать кое-какие дела, а уже потом заехать за Тайнером, пригласившим ее на обед. Но варварски выдранный из двери замок вмиг развеял эйфорию, в которой она пребывала, и разом уничтожил ее грандиозные планы. Тесс приуныла — похоже, она застряла тут на несколько часов.

Даша подошла к краю сцены, склонилась к кудрявому парню за пультом.

— Я тут ни при чем, — добавил Бил тоном человека, привыкшего, что его вечно винят во всех смертных грехах.

— Я передумала. У вас есть The Man Comes Around? Или нет, не надо. Знаете что? Давайте ту же, что сейчас пела та девушка до меня.

Парень посмотрел на нее злобно, словно она нарушает какое-то табу, словно это неприлично — просить замены, когда музыка уже играет, или петь два раза подряд одну и ту же песню. Но, помешкав, все же запустил минус Тома Уэйтса.

— Да я и не думала, что это вы, — успокоила его Тесс, оторвав голову от бумаг. Она рылась в столе в поисках визитки ее домохозяина, где был указан его телефон. Оставалось только надеяться, что ей удастся уломать его взять на себя расходы по установке нового замка. Наверное, нужно было сначала позвонить в полицию, чтобы они составили рапорт, а уже потом сообщить хозяину дома — тогда бы все расходы покрыла страховка. Крохотный, сморщенный старичок, он был одним из тех, кто еще помнил ее деда. Разговорчивый до ужаса. И страшно нудный, вздохнула Тесс, вспомнив о его привычке сводить все разговоры к тому, что он, мол, ухитряется идти в ногу со временем, в то время как другие — иначе говоря, ее дедушка — имели несчастье разориться. И это при том, что просто купались в золоте — не то что он сам.

Даша снова вышла под софиты. Марлоу замер у самой сцены, стоял, вскинув бровь, скрестив руки на груди. Он тоже, кажется, не ожидал такой замены — неужели угадала? — и теперь хотел послушать.