— Не очень, уж прости. Ни меня, ни моих юристов. Они собрали кое-какие материалы, и вот… тут есть бумаги… да, вот. Они очень сомневаются, что вы сможете обеспечить моей сестре достойный уход. Моя сестра Лидия в данный момент проживает в условиях какого-то постоянного балагана — посмотрите, сколько тут народа, — причем рядом с ней находятся подозрительные агрессивные элементы. У нее даже нет собственной профессиональной сиделки! А окна в ее комнате не забраны решетками, что было бы уместно, учитывая ее диагноз. У вас со Славой, Милочка, маленькие дети, это также нежелательное окружение для больного, шум и крики могут стать причиной страха и паники. Да еще эта собака!

— С решетками на окнах и жутко опасной таксой все понятно, а с нами, простите, что не так? — поинтересовалась Вера. — Мы с моим супругом почему не можем заботиться о маме? И что там у вас было про агрессивные элементы? Я вообще ничего не поняла.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь. — Михаил Андреевич картинно закатил глаза. — Твой супруг Дмитрий неоднократно проявлял по отношению ко мне агрессивное поведение и, более того, применял ко мне физическую силу. Вот тут, — он порылся в листочках, — у меня есть медицинское освидетельствование из центра «ПолиМед». Да! В нем написано, что мне были причинены травмы и побои! После моего прошлого визита в ваш дом!

— Дядя Миша, — устало сказала Мила, пока Вера пыталась удержать Диму. — Ну вы же сами понимаете, что это какой-то бред космического уровня. Нас тут было пять человек свидетелей того, что Дима только слегка подержал вас за шиворот. О каких побоях идет речь?

— Это официальный документ, Мила! Из уважаемого коммерческого медицинского центра! — взвизгнул Михаил Андреевич.

— Да пусти же меня! — попытался вырваться Дима.

— Я прошу вас меня извинить, — тихо, но уверенно сказал Леонид Сергеевич таким голосом, что все мгновенно затихли и посмотрели на него. — Давайте сначала закончим с перечнем претензий, для того чтобы я смог дать Михаилу Андреевичу полный развернутый ответ. А то ведь, чего доброго, можем упустить важное. Вы претендуете еще на что-нибудь, Михаил Андреевич?

— Да, — рьяно кивнул Мишенька. — Мои имущественные претензии также распространяются на трехкомнатную квартиру по адресу…

— На родительскую квартиру?! — подскочила Вера.

— Конечно. — Михаил пожал плечами. — А как же? Вот и документы все имеются, подтверждающие мои права. Все по закону, Вера, все официально!

— Да я сейчас… — Вера вдруг кинулась на него, и теперь уже Дима попытался схватить ее и оттащить от дядюшки.

— Михаил Андреевич, — все тем же ровным тоном сказал Леонид Сергеевич, — у меня, конечно, нет с собой распечатки всех законов и нормативных актов, но я на досуге тоже ознакомился с вашей семейной ситуацией и могу ответить вам на все ваши претензии. Причем это не займет много времени. И я думаю, этот наш с вами диалог будет последним в нашем общении и расставит все точки над «i». Начнем с того, что вы абсолютно правы — Лидия Андреевна нездорова и не может самостоятельно принимать важные решения, особенно касающиеся имущества в виде дорогостоящей недвижимости и компаний, приносящих серьезный доход. Но ее родственники, разумеется, приняли все необходимые меры, рекомендуемые в этом случае, и в соответствии со всеми положениями, статьями и законодательными актами Лидии Андреевне был назначен официальный опекун, который и будет принимать за нее все решения. Эта процедура завершена, опекун назначен соответствующими органами, так что по всем вопросам вы можете обратиться напрямую к нему, если пожелаете. Но уверяю вас, это крайне адекватный и очень достойный человек. Разумеется, он прошел все необходимые проверки и имеет справки: и о несудимости, и об образцовом поведении, и характеристики с места работы, а также подтверждения того, что он не состоит на учете ни в психиатрическом, ни в наркологическом диспансере. Кроме того, это близкий родственник Лидии Андреевны, который прекрасно знает ее и желает ей только добра.

Несколько минут Мишенька хлопал глазами, потом обвел изучающим взглядом всех присутствующих, прищурился и расплылся в улыбке.

— Веруша, дорогая моя! Моя любимая племянница! Ну, с тобой же мы всегда сможем найти общий язык, мы ведь хотим одного и того же — действовать во благо твоей мамы.

— Нет-нет, — улыбнулся Леонид Сергеевич, — вы ошиблись. Опекун Лидии Андреевны — это супруг Веры Юрьевны, Дмитрий Игоревич.

Лицо у Михаила вытянулось и побледнело, он несколько раз открыл и закрыл рот, как будто собирался что-то сказать, но так и не произвел ни звука.

— Что касается остальных ваших имущественных претензий. Вы знаете, я тут связался со службой судебных приставов, и, удивительное дело, мне открылось столько интересной информации. У вас, Михаил Андреевич, оказывается, имеется целых четверо детей, причем двое из них — несовершеннолетние. И на их содержание, да-да, ни одному из этих детей вы не выплачивали алименты. Более того, у матери вашего младшего сына вы позаимствовали крупную сумму денег, о чем у нее имеется долговая расписка. И до сих пор не отдали ей ни копейки. Кроме того, у вас имеется несколько серьезных правонарушений, в том числе ДТП с вашим участием, по которым суд присуждал вам довольно крупные штрафы, от которых вы до сих пор умудряетесь уклоняться. Там есть еще много интересного, но я не буду долго вас задерживать, просто обобщу: ни на какое имущество вашей сестры претендовать вы не можете. Ни на клинику, ни на квартиру. Более того, ваше право собственности на принадлежащую вам сейчас квартиру тоже может быть оспорено. Поверьте мне, мои коллеги запросто разбирались с подобными вам персонажами. Если вы не хотите оказаться в лучшем случае раздетым на улице, а в худшем — в арестантской робе в местах заключения, то мой вам совет — оставьте семью вашей сестры в покое, а вот эти ваши бумажки выкиньте, а лучше сожгите, потому как за подделку документов, я сейчас про эти ваши справки про несуществующие побои, вам тоже грозит наказание. Статья 327 Уголовного кодекса, ознакомьтесь, не поленитесь. Что касается условий проживания Лидии Андреевны, то с ними все в порядке, решетки скорее светят вам, а не ей. И только посмейте натравить на нас социальную службу, органы опеки, да хоть кого. Вмиг весь ваш послужной список ляжет на стол в прокуратуре. Задолженности ваши на данный момент составляют сумму размером в стоимость примерно трех квартир, подобных той, в которой вы проживаете. И мой вам совет — начинайте выплачивать прямо сейчас. Я буду за вами следить. Пристально. Вы, кажется, хотели поговорить с официальным опекуном вашей сестры — пожалуйста. Мне кажется, он готов помочь вам буквально с чем угодно.



— Вас проводить? — тихо спросил Дима.

Вечером Леонид засиделся с бумагами и поднялся наверх, когда Вера уже помогала Лидии Андреевне лечь в постель и мазала ей руки кремом.

— Давай я, Верочка. — Он взял у нее тюбик.

— Спокойной ночи, — сказала она, улыбнулась им и вышла из комнаты.

Он взял Лидочку за руку, выдавил немного крема и стал тихонько массировать, она ничего не говорила, только улыбалась. Он долго гладил ее руки, потом поцеловал их, поправил ей подушку и хотел пойти выпить чаю и принять душ, но она вдруг потянула его к себе.

— Ленечка, — сказала она. — Полежи со мной.

Он прилег рядом с ней; она устала, глаза у нее закрывались.

— Ленечка, — снова сказала она. — Я к тебе прилетела. Я все-таки к тебе прилетела. Я так устала, так устала.

— Поспи, моя дорогая, — он погладил ее волосы. — Ты так долго летела.

— Да. Очень долго.

— Поспи, отдохни, а завтра у нас будет новый хороший день.

— Да, я посплю. А ты говори со мной, ладно? Что-нибудь мне говори.

— Я очень тебя люблю, Лидочка…

— Как хорошо. Как хорошо, что я к тебе прилетела…

Николай. Сейчас

Ему так хотелось, чтобы время остановилось, ему не нужно больше было новых рассветов, не нужно было новых дней. Если бы кто-то сказал сейчас: все, это твоя последняя ночь, ничего больше не будет, жизнь закончилась, — он бы не расстроился, он все равно был бы счастлив и благодарен. Все изменилось раз и навсегда. Потому что его жизнь вдруг стала такой, как он всегда и мечтал. Кто-то сжалился и распахнул двери рая, а может, они с Фериде пробрались туда в темноте, пока боги любовались звездами и зазевались. И пусть это было счастье всего на одну ночь, но ему его подарили, и оно было таким ярким и таким сильным, какого не было ни в его юности, ни во всей его жизни. Он и сам не мог в это поверить — что любви иногда нужно ждать почти восемьдесят лет, и ей наплевать и на прошлое, и на будущее. Вот он, этот момент, — подставляй свои морщинистые артритные руки и лови это счастье, так щедро отсыпанное с небес. Ему хватило бы одной этой ночи, но он все равно умолял ее не уходить.

Но рассвет наступил, и нужно было делать вид и притворяться. Когда они оставались вдвоем, то никак не могли оторваться друг от друга, им надо было если не сжимать друг друга в объятиях, то хотя бы касаться, хотя бы держаться за руки, а иначе они уже не могли дышать. Но при каждом шорохе у входа, при каждом скрипе они бросались в разные стороны и начинали играть свои роли: как будто он был просто гостем, заброшенным в ее дом, а она — радушной хозяйкой с золотым сердцем, что заботилась о нем и выхаживала. Как назло, «мальчики» почти все время толклись у матери, то один, то другой, то сразу оба — что-то привозили, шумели, ели, хохотали, обсуждали, — в семье был большой праздник, день рождения у Фериде и в тот же день у старшего сына Кемаля, Исмета. Праздновать решили в саду у Фериде, с раннего утра тут уже сновали невестки, тетушки, сестры, племянники, бегали дети — огромная семья, все как должно быть. Он боялся, что будет мешать и чувствовать себя посторонним, и предложил уехать в отель, он уже поправился, ему стало намного легче. Он, вообще-то, не осмеливался признаться, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше, чем сейчас, но именно так и было. Конечно, никто никуда его не отпустил, и, как ни странно, его не воспринимали как чужака, наоборот, он был нарасхват: его все время звали что-то пробовать, танцевать какие-то мужские танцы, вовсе не похожие ни на лезгинку, ни на сиртаки, все наперебой пытались что-то ему наливать, рассказывать и показывать фотографии, а когда узнавали, что он не понимает, пытались учить его турецкому или придумывали способы коммуникации, от переводчиков в телефонах до языка жестов. Приходили новые гости, и он очень пугался, когда кто-то пытался целовать ему руку и прикладываться к ней лбом — оказалось, так приветствуют старших. Жена Керима, веселая молодая девушка в брюках и футболке, без платка и паранджи, ловко усадила к нему на руки сразу двух малышей, а сама куда-то умчалась. Он не успевал следить за всем происходящим, не успевал соображать, что говорить и что делать. Потом к нему подсел Кемаль, и он стал задавать миллион вопросов обо всем, например, почему кто-то из женщин в длинных платьях и платке, а кто-то в шортах и майке?

— Мы не в шестнадцатый век сейчас уже, все люди разные, — улыбнулся тот. — Есть кто старый традиции почитает, а мы уже росли в город, учились в большой город, образование, дипломы, по свету ездили, у нас женщина как везде в мире, эмансипация, мы их в темницу не держим и гарем не держим. — Он развел руками. — У меня дома я главный начальник, но, — он перешел на шепот, — что жена говорит, то и делаю, — и громко засмеялся. — Мы как весь мир. Если бы мы по старой традиции, мы бы мама никогда с незнакомый мужчина не оставлять один дома. Но мы вам доверять, мы много стран были, мы не дикие, Николай-бей.

«Значит, голову мне не отрежут, — подумал он. — Или отрежут, но хотя бы не сразу».

Он страшно боялся скандала, всего, что начнется, как только сыновья и родственники Фериде обо всем узнают, а еще больше боялся сказать ей самой, что уже послезавтра он улетит. Ему нужно было вернуться домой, он хотел сделать это как можно скорее, чтобы уладить все дела, чтобы сделать все, что он решил, чтобы сказать правду.



Тамарочка все-таки позвонила. И после этого звонка ему стало совсем неспокойно. Не потому, что он не слишком хотел с ней говорить, и не потому, что она щебетала с ним с невиданной наигранной пылкостью, нет, просто он терпеть не мог лжи, он всегда чувствовал ложь за версту и сейчас сам не хотел врать. Больше ни дня. Ее звонок показался ему странным, как будто из другой реальности, настолько издалека, что он чуть было не засомневался — его ли это жизнь была там, в Москве? Настолько большим был контраст между его прошлым и тем, что случилось за эти недели, между холодом и теплом. Во всем.

Он сидел в саду под старым деревом и смотрел, как кипит, живет, смеется на разные голоса и дышит разными красками праздник в саду. Смотрел, как едят гости, как смеются, обнимаются, как много жестикулируют, как все время целуют детей, а самых маленьких передают друг другу, чтобы все как следует могли восхититься — ай да красавец, ай да маленький лев! Они ели вкусно, пили вкусно, смеялись и танцевали от души, и никто ни перед кем не заискивал. Он не понимал по-турецки ни слова, но знал, что все эти люди тут не ради карьеры, не ради репутации, это не «достойные и нужные» люди, а самые главные в жизни — просто близкие, просто любимые. Он сидел, смотрел, тихонько улыбался и не сводил глаз со своей Фериде.

— Надо разговор говорить, — услышал он за спиной. Керим протянул ему маленькую чашку с кофе, сам сел рядом.

— Спасибо, — кивнул он и взял чашку. — Какой день хороший. Спасибо вам за все. Спасибо, что позвали на праздник.

— Не надо спасибо, — покачал головой тот. — Вам спасибо, вы наш гость. Я на маму смотрел весь день. И сейчас очень смотрел.

— Ваша мама спасла мне жизнь, — сказал он. — Вы с братом и ваша мама.

— Мама танцует, — сказал Керим и посмотрел на него почему-то очень строго. Хотя он тут же догадался почему. — Весь день танцует. И вчера танцует. Я был тут, я видел. Никогда не видел, а сейчас видел. Глаз яркий, смеется. Танцует мама, значит, очень счастливая. — Он вдруг трогательно сморщил лоб, насупил брови, подбородок у него задрожал, и голос вдруг тоже дрогнул — Николай испугался, что он заплачет. — Мы когда вас находили, привозили, вы тут у нас был, в наш дом лежал, плохо был, болел, потом здоровил, совсем здоровил, но все равно был старик. Простите мой слова. Но так был. Выздоровился, но старик был. Глаза не горел, спина кривой. — Керим опять замолчал и снова посмотрел на него очень пристально. — На тот неделя был старик. Мы с брат разговорили про вас — хороший человек Николай, мы видим, хороший человек, светлый душа, не старый совсем, но внутри старик. А потом я пришел, мама танцует, а вы — не старик, вы — глаз яркий, спина крепкий, сила молодой, душа танцует. Так? Эвет?

— Эвет, — кивнул он. Зачем было врать. Если они решат отрубить ему голову — значит, так тому и быть. Оно того стоило.

— Я ругаться хотел. Гнать из дома. Кричать. Драться хотел. Кемаль сказал, нет. Сказал, я дурной. Сказал, мама танцует. Сказал, мама вся жизнь — одна, работа, работа, нас поднимать, опять работа, нас учить, еще работа, дом держать, хозяйство вести, одна терпела, не было ей танцевать, душа не пела. А теперь поет. Сказал мне, молчи. — Он и в самом деле надолго замолчал, а потом сказал: — Мама счастливая, мама танцует. Без тебя не танцевала. — Он опять помолчал. — Я не буду кричать, не буду драться. Но ты мне клялся, и если так будет, что ты маму обижаешь, — я убью. Везде найду. Если мама плакать — убью.

Николай почему-то вспомнил тот день, когда ему кричал «Убью!» муж Фаины, а потом — как его обещал закатать в цемент отец Тамарочки. Но тогда он был молодым, а в те времена старшее поколение почему-то считало себя облеченным безразмерной властью и требовало бесконечного уважения и полного подчинения просто на основании своих седин. Он ждал, когда и сам доживет до «возраста уважения» — того момента, когда ты отдаешь приказы, пожинаешь плоды, собираешь призы и знаки почета, в каком виде они бы ни были. Но чем старше он становился, тем чаще оказывалось, что старость — это бессилие. Старость — время, когда все решения принимает за тебя кто-то другой. Он мог бы сейчас встать и возмутиться, и даже ударить этого юнца, но ничего не сделал, потому что любил его мать и понимал, что все слова, которые он только что услышал, были не со зла, а по той же причине — Керим тоже очень любил ту же самую женщину, свою маму. Поэтому он не испугался, ему нечего было бояться, он обнял парня за плечи и сказал:

— Если твоя мама когда-нибудь заплачет из-за меня, я и сам себя убью, сынок, поверь мне. Но, пока я живу, я сделаю все, чтобы она танцевала. Потому что она теперь — моя жизнь. Хаятым.



Он прилетел в Москву, рейс был ранний, и он очень устал. Но он знал, что ему предстоит важный разговор и важные решения, выпил таблетки, которые назначил ему Селим, и отправился домой. Он поднялся на свой этаж, достал ключи, но не успел даже коснуться замочной скважины, как дверь распахнулась, и ему на шею вдруг бросилась Тамарочка.

— Николаша! — пылко провозгласила она. — Мой дорогой! Ну как же так можно? Зачем же ты меня бросил? Мой милый! Ты вернулся! — Она начала липко целовать его в лоб и в щеки, а ему стало противно, и он осторожно попытался отодвинуть ее от себя.

— Тамара, дай я зайду, — попросил он. — И, пожалуйста, не виси на мне, у меня еще очень болят ребра.

— Да! — воскликнула она, наконец разжав хищные объятия. — Это так ужасно, Леонид все мне рассказал! Какая страшная авария! Как ты мог? — Она вдруг размахнулась и влепила ему смачную пощечину. — Почему ты все от меня скрыл? Как ты посмел подвергать свою жизнь опасности?

— Ты с ума сошла?! — У него перехватило дыхание от ее хамства и наглости.

Ему захотелось заорать на нее во весь голос и высказать ей, наконец, все, что накопилось, все обиды за целую жизнь, за все ее издевательства, за унижения, обиды и за то, что она так бессовестно им пользовалась. Прямо сейчас развернуться и уехать обратно, и оставить разбираться во всем адвокатов. Наверное, так и следовало бы сделать, наверное, это было бы правильнее всего. Но он зачем-то сдержался. Снова сдержался, и этот раз чуть было не стоил ему жизни.

Он отодвинул Тамару, прошел в прихожую, стащил ботинки и пошел на кухню. В доме пахло чем-то чужим. Как будто это был не его дом. Он вымыл руки под краном на кухне и опустился на стул.

— Прости меня, прости! — Тамарочка примчалась за ним, начала лихорадочно открывать шкафы и ящики, видимо, в поисках чашек или тарелок. Она отлично знала только, где стоят винные бокалы. — Не понимаю, что на меня нашло, это все нервы, все нервы, я не находила себе места, я не спала ночами, я металась тут как птица в клетке, я не знала, увижу ли я тебя живым…

— Тамара, ты за месяц с лишним не прислала мне ни единого сообщения, — сказал он. — Я очень тебя прошу, прекрати балаган. И сядь, пожалуйста, нам нужно поговорить.

— Да! — решительно сказала она. — Нам непременно нужно поговорить. Ты никогда, слышишь, никогда больше не поедешь никуда один, а тем более с этим твоим малахольным Леонидом. Он — дурная компания. Я никуда тебя больше не отпущу, мой милый! Я теперь всегда, слышишь, мой дорогой, я всегда буду рядом!

— Вот именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Я от тебя ухожу, Тамара. Я больше не хочу, чтобы ты была рядом. Не утруждайся.

— Что значит «ухожу»? — Она так вошла в роль и так разошлась, что ей трудно было притормозить и сообразить, что происходит. Хотя чего-то подобного она и ожидала. Она была готова. Она была очень умна. — То есть как «ухожу»? Нет, постой, пожалуйста. Давай сначала спокойно посидим, выпьем немного вина, ты отдохнешь, ты просто устал с дороги.

— Я не устал.

— Ты плохо себя чувствуешь, ты еще слаб после аварии. Я уже обо всем договорилась, мы завтра едем в больницу, сразу к профессору Филиппову, он ждет нас с самого утра, ты пройдешь полное обследование, мы займемся твоим здоровьем, мы поставим тебя на ноги! Ох, мне не надо было тебя отпускать, ох, не надо было.

— Тамара, перестань, пожалуйста. Ты слышишь, что я тебе сказал? Мы с тобой больше не будем жить вместе. Ни жить вместе, ни ездить вместе к профессору Филиппову — хотя этого мы и раньше вместе не делали. Мы с тобой теперь не вместе. Мы с тобой теперь будем по отдельности. Мы расстаемся, Тамара. Мы разводимся.

— Ой-ой, — сказала она и обхватила ладонями лицо, — ой-ой-ой… Николаша… Николашечка… Леонид предупредил меня, но я вижу, что все гораздо серьезнее. Ты не понимаешь, что ты несешь. Тебе нужно прилечь и отдохнуть. Я прилягу с тобой. Я буду рядом. В радости и в горе. Как и клялась у алтаря! Боже, какое горе… Сейчас мы выпьем вина… — Она опять полезла в шкафчик.

— Да что ж это такое, господи, — он потер виски, — Тамара! Мы разводимся!

— Я слышала! — вдруг резко сказала она совершенно холодным тоном. — Я слышала, что ты говоришь ерунду. Никто не разводится. Никто в нашем возрасте не разводится! Это ерунда и чушь! Да, ты загулял, это бывает. Я прощаю тебя. Я прощу тебе любую девку, какую хочешь, хоть пять девок, хоть десять. Но разводиться? У тебя просто травма, ты плохо соображаешь. Ты хоть понимаешь, какой удар это будет для твоей репутации? Ты понимаешь?

— Тамара, мне плевать на мою репутацию. Моя репутация настолько железобетонная, что наш развод нисколько на ней не скажется. Люди, с которыми я работаю, знают меня так хорошо и уважают меня настолько, что никто даже не обратит внимания на мой развод. И вообще, я не собираюсь обсуждать с тобой этот факт. Потому что это уже факт, Тамара: мы с тобой — совершенно чужие друг другу люди!

— Это все из-за секса? — Она наконец-то перестала шарить по шкафам, нашла початую бутылку вина, два бокала и уселась напротив него. — Да? Тебе было мало секса? Ну хочешь, трахни меня. Да хоть прямо сейчас. Делов-то. Я, правда, не знаю, насколько ты еще на это способен, и вообще, насколько это безопасно для твоего здоровья. Я же как раз заботилась о твоем состоянии, Николаш, я читала статьи, читала… в интернете читала, что мужчины твоего возраста могут, знаешь, получить инсульт от излишнего напряжения. Я не хотела, чтобы ты… ну знаешь, из-за какого-то вялого перепихона поднял себе давление, заработал инсульт и — хлобысть — пускал слюни всю жизнь. Да и потом, ты же ведь давно отцвел? Разве нет? В смысле, у тебя же уже сто лет как не стоит.

Ему вдруг показалось, что его сейчас стошнит. Настолько это было мерзко.

— Отцвел? — спросил он. — Я что, хризантема в саду, Тамар? Я нормальный здоровый мужчина. И я хочу нормальной счастливой жизни. Без оскорблений, без придирок, без этих твоих званых ужинов, без тебя, Тамара, без тебя!

Она налила себе почти полный бокал и выпила его залпом. «Ну, сейчас рванет по полной программе», — подумал он.

— И как же ты собрался? Ну, это, без меня? — спросила она неожиданно спокойно. — Где и на что ты собрался жить?

— У меня есть квартира, есть большой дом, и есть мое предприятие, которое приносит достойную прибыль.

— Угу. Ты про эту квартиру?

— И про эту тоже. У меня есть еще две и студия, как ты помнишь, но в них сейчас живут наши дети, и я не собираюсь их у них отнимать.

— Ну еще не хватало. А что за наезды по поводу этой квартиры? Моего семейного, родового гнезда! Папочкиного наследства, между прочим!

— Тамара, — вздохнул он. — Эта квартира, конечно, родовое гнездо, но она давным-давно принадлежит мне. Я выкупил ее у твоего отца. В тот период, когда…

— Не сметь! — заорала она так громко, что у него зазвенело в ушах. — Не сметь врать! Каждый человек может оступиться! А с твоей стороны это низко, низко и подло — напоминать об этом. Да, ты помог папочке, но это был твой долг! Твой сыновий долг! И попрекать меня этим каждый раз!

— Тамара! — Он не выдержал и сильно ударил по столу ладонью. — Прекрати. Я не хочу с тобой говорить. Не хочу и не могу, потому что все разговоры с тобой превращаются в бред и в фарс, и мне уже на пятой минуте начинает казаться, что я сумасшедший! Я связался с юристами, бумаги будут готовы завтра, и я хочу, чтобы ты все подписала как можно скорее.

— И с чем мы меня оставишь?

— Твоя жизнь ничуть не изменится, поверь мне, она станет даже лучше. Потому что главного твоего раздражителя, неудачника и свиньи, то есть меня, в ней не будет. Дети останутся при своих квартирах, машинах и даже при даче. Одной на троих, но она большая, они уместятся, разберутся. У тебя, Тамарочка, будет вот эта прекрасная квартира, и две машины, и достаточно средств на счету.

— Достаточно для чего? Любые средства, Николаша, очень быстро заканчиваются.

— У тебя их более чем достаточно. Ты можешь нанять консультанта, грамотно их вложить и жить на проценты, а еще, Тамара, у тебя есть дети, на которых ты можешь рассчитывать. Ведь так ты всегда говорила? Ты же их воспитывала, ты всегда кричала, что была главным воспитателем, пока меня «носило непонятно где» — это я сейчас позволил себе процитировать тебя же. Так что дети всегда тебе помогут.

— Они не обязаны. И они еще сами не встали на ноги.

— Если они до сорока с лишним лет не встали на ноги, то уже и не встанут. Я дал им образование и обеспечил жильем. Обставил это жилье мебелью, регулярно оплачивал их отпуска и разные прихоти. Я даже купил им по машине! А они ни разу в жизни не назвали меня папой. Когда я лежал весь переломанный после аварии, ни один из них не примчался ко мне на помощь, они вообще не захотели со мной разговаривать. У нас хорошие дети, Тамара, очень хорошие. Но мне за них стыдно… Мне стыдно за себя. Я плохо их воспитал. Я виноват.

— Это все твои гены.

— Да. Как скажешь.

— Это ты испоганил мою породу! Мою благородную кровь!

— Это я тоже слышал миллион раз. И, прости меня, больше не хочу этого слушать.

— Так что ты прикажешь мне теперь делать?! Ты бросаешь меня одну! Совсем одну!

— Я не знаю, Тамара! — вдруг закричал он в ответ. — Делай, что хочешь! Ты молодая, красивая! У тебя куча денег, у тебя взрослые здоровые дети, я оставляю тебе все, слышишь, все! Я забираю себе только мою компанию, к которой ты не имеешь никакого отношения, потому что я построил ее с нуля своими собственными руками. Ты можешь купаться в деньгах, можешь делать, что хочешь!

— Да как это так? Что это значит — «что хочешь»?!

— Не знаю! Займись чем-нибудь, как все люди! Запишись в танцевальный кружок. Получай пенсию!

— Пенсию?! — Она поперхнулась вином, а глаза у нее стали большими, как блюдца. Большего оскорбления нанести ей он бы не смог. — Пенсию? — повторила она. — Ах, прости, так вот, оказывается, ради чего я выходила за тебя замуж? Чтобы на старости лет остаться одной и жить впроголодь на одну пенсию?! А я ведь так и знала! Я так и знала! Господи, ну почему, почему я не вышла замуж за Эдика? Я погубила всю свою жизнь! Пенсия?! Значит, пенсия?!

— Тамара, — выдохнул он и поднялся. — Просто отпусти меня. Не трудись, я видел столько твоих спектаклей, они давно перестали на меня действовать. Ты почти каждый день столько лет твердила мне, как жестоко ошиблась, когда вышла за меня замуж, и обвиняла меня во всех своих воображаемых бедах. И ты знаешь, я тоже понял, что и я ужасно ошибся, когда женился на тебе. Я очень старался быть самым лучшим мужем и хорошим отцом, но у меня, Тамарочка, не получилось. Прости меня за это. Но тут я не виноват — я просто ошибся. И ты ошиблась. Нам не надо было встречаться, не надо было жениться, не надо было быть вместе. Никогда. Но есть и хорошее, даже очень хорошее — нам еще не поздно исправить все наши ошибки. И стать счастливыми людьми. Хоть ненадолго, насколько нам там осталось. Так что отпусти меня, Тамара, и давай, не теряй времени, исправляй ошибки! Выходи замуж за Эдика, живи как хочешь. Я буду очень за вас рад.

Он поднялся и вышел из комнаты. Ему показалось, что у него за спиной сейчас взорвется тяжелая дверь, но в нее полетел всего-навсего винный бокал и разлетелся вдребезги.

Тамара. Тогда

С самого рождения Тамарочка знала, что она не такая, как все обычные люди, не такая, как другие девочки в детском саду и в школе — нелепые одинаковые нищенки по сравнению с ней — избранной принцессой. И садик, и школа были далеко не простыми, тут учились дети высокопоставленных чиновников, известных артистов и дипломатов, но даже рядом с ними Тамарочка была единственной и неповторимой, звездой и бриллиантом, прекрасным совершенством, даром с небес, вымоленной и выпестованной драгоценностью, сокровищем своего всемогущего папочки. Только эти слова она слышала о себе всю жизнь, и никто не смел в них усомниться. Ее властный отец мечтал о наследнике, ему нужен был сын — его гордость, доказательство генеральской силы, продолжатель рода. Но когда после десяти лет отчаянных попыток, часто переходящих в настоящие боевые действия на супружеском ложе, и бесконечных обсуждений стратегий и тактик в кабинетах лучших врачей-репродуктологов роскошная голубая детская в доме генерала так и осталась пустой, генерал почти отчаялся и возмолил к небесам, упрашивая их дать им с женой хоть какого-нибудь ребенка, хоть хворенького, хоть кривенького… да ладно уж, пусть хоть девочку. И небеса ответили: однажды они прислали генералу из самого элитного роддома его бледную жену и тихо пищащий зефирный сверток дорогих кружевных одеял, и в тот же миг его сердце раскололось и растаяло. О таком прекрасном ребенке он даже не мечтал! Она действительно оказалась даром с небес, его доченька, его красавица, его Тамарочка, его ангелочек. Ею можно было только восхищаться, ее можно было только боготворить — и это правило быстро усвоило все генеральское окружение. Она нелепо топала толстыми ножками под елкой, притворяясь снежинкой, — и ей несли корзины цветов, она едва выговаривала стихи про косолапого мишку, а на нее обрушивался шквал аплодисментов. Ее портреты заказывали лучшим художникам страны, а вокруг летало как заклинание, как мантра: «Тамарочка красавица! Тамарочка умница!» Она привыкла к этому очень рано, ничего другого она о себе не слышала, она просто всегда знала это — весь мир в нее влюблен, и по-другому не может быть. Конечно, и сама она часто влюблялась, и всегда получала желаемое — лучшие платьица, невиданных в то время кукол Барби с целым гардеробом, изысканные лакомства, дорогие сапожки, соболиные шубки, а на восемнадцатилетие папочка вложил ей в ладошку ключи от собственной красненькой машины! Для нее никогда не было ничего невозможного, перед ней склонялись все головы, распахивались все двери, ей прощались любые шалости и проступки, даже тот случай, когда под ее новенькую машину бросилась какая-то полоумная идиотка прямо на пешеходном переходе, — папочка быстро все замял, а Тамарочку спешно отправили к морю, в санаторий в Сочи: принять ванны и восстановить нервы, девочка ведь так испугалась. Ее нежили, холили и лелеяли, ни одна пушинка не смела упасть на ее идеальные локоны, словно все ангелы по приказу ее папочки бросили свои дела и спустились на землю, чтобы обмахивать ее крыльями и петь ей небесными голосами о том, как она прекрасна.

Но однажды эта отличная система такого правильного мира дала неожиданный и подлый сбой.

Она увидела Венсана на приеме, который устраивала дипломатическая академия. Ей показалось, она видела его раньше, во всех романтических французских фильмах: да, это был он — красивый, элегантный и галантный, совсем не такой, как папочка — папочка был глыбой и императором, а Венсан — прекрасным принцем. Он целовал ей руки, шептал на ушко приторные нежности бархатным голосом с акцентом, от которого она покрывалась мурашками, он улыбался ей и кружил ее на руках, как делал это всегда весь мир, и в его улыбке было что-то незнакомое, что-то запретное, сладкое и заветное. Он него пахло Францией, заграницей, сказкой и надеждами. Тамарочка снова влюбилась. Но в этот раз ей захотелось не шубку и не бриллиантовый браслетик, ей захотелось Венсана. И Францию. Она знала, что непременно получит все, что захочет, и никак не ожидала, что ее волшебная система даст сбой. А она не просто дала сбой, она окончательно сломалась.

Прекрасный принц превратился в чудовище и исчез, как в самой нелепой и отвратительной сказке. Французский мираж, уже такой реальный, уже ее собственный — с Эйфелевой башней и огромной квартирой на бульваре с названием словно воздушный десерт, — растворился в воздухе, и вместо него, вместо чудесных мурашек вдруг вылез наружу отвратительный липкий страх. Во всех других ситуациях Тамарочка знала, что предпринять, — бежать к папочке, но сейчас сделать этого она не могла, потому что понимала: она нарушила единственное правило в своей жизни — она расстроила папочку. Никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя было расстраивать папочку, а она это сделала. От мурашек не осталось и следа, вместо бабочек в животе у нее поселился ребенок. Когда-то, лежа на груди у Венсана, она мечтала о малыше, смеялась и болтала длинными ногами. «У нас ведь будут дети?» — спрашивала она, а он говорил ей: «Да, шери, конечно, бон-бон, у нас будет много детей, и первого мы назовем Жан-Луи». Она смаковала это волшебное имя, и даже теперь, хоть никакого Венсана больше не было, она все еще надеялась на крошку Жана-Луи. Но и он не смог ее спасти. Все двери захлопнулись, все головы отвернулись. А папочка назвал ее таким гадким словом, которое никто и никогда не смел даже шепотом произносить в ее присутствии. Уже взрослая Тамарочка всю жизнь старалась забыть то, что произошло с ней потом, когда все открылось: и ссылку в Тверь, и то, как она месяцами умоляла отца поговорить с ней. Конечно, он сжалился и снова стал ее любить, но никогда уже не смотрел на нее как раньше — как на своего драгоценного ангела. Мир рухнул. Вместо Жана-Луи в роддоме в Твери у нее родился Петя. Тамара расстроила папочку, и в наказание он выдал ее замуж не за Венсана, а за первого встречного, за деревенщину, за Николашу.

Именно так сложилось все у нее в голове. Именно так она думала и чувствовала всю жизнь. Ей было обидно и больно. Споткнувшись тогда на улице, она просто-напросто выболтала всю свою горькую историю случайному прохожему, ведь ей больше некому было ее рассказать: подружек почти не осталось, а те, что еще общались с ней, делали это с мерзким снисхождением, с жалостью, а она ненавидела жалость. Никто и никогда не смел ее жалеть! Она же была принцессой, звездой и бриллиантом, избранным совершенством. И этот случайный прохожий вдруг посмотрел на нее именно так — как делал это весь мир раньше, еще тогда, до великого грехопадения. И она, сама не зная почему, вдруг обо всем ему рассказала. А он зачем-то сказал, что женится на ней. И папочка согласился. Он захотел ее наказать, вот и все, поэтому и выбрал для нее такого мужа. Сначала она даже собиралась его полюбить, назло отцу, взять и полюбить этого неотесанного простолюдина! Она очень старалась. Она бросилась отогревать его и почти поверила в то, что влюбилась, так она старалась войти в эту роль, но потом все-таки очнулась. Полюбить из благодарности не получилось. Потому что никакой благодарности не могло быть. Очень скоро она поймала себя на том, что не любит его, а мстит. За свою боль, за то, что он — не ее мечта, за то, что он — не Венсан. И за то, что Венсан так подло ее бросил, а Николаша так подло посмел на ней жениться! За то, что подвернулся так кстати, чтобы исправить ее подмоченную репутацию. Он исполнял все ее желания, он делал для нее все, но он все делал не так, все делал неправильно. Он не так дышал, не так смотрел, не так ел, не так дотрагивался. От него не так пахло, и это было самое ужасное — она не переносила его запах. От Венсана пахло Францией и несбывшимися надеждами. От Николая пахло деревенщиной и застарелым сиротством. И никакие французские одеколоны не могли перебить этот запах. Она правда пыталась его полюбить, она старалась, она очень старалась, но каждый раз из ее раненого сердца скользкой холодной гадюкой вылезала обида, и разливала в ней яд, и шипела ей в уши, и Тамарочка ничего не могла с ней поделать. Она не любила его, и в этом был виноват только он сам.

Николай. Сейчас

Он закрылся у себя в кабинете, просмотрел почту, провел совещание, поговорил с двумя филиалами. В висках почти перестало стучать, он очень любил свою работу и, как рыба в воду, нырнул в обычный рабочий день. Он слышал, что хлопала входная дверь, кто-то приходил или уходил, ему было все равно. И каждые десять минут он получал сообщения. Фотографии. Море. Горы. Старая изгородь, заплетенная фиолетовыми цветами. Сад. И гранаты. Они уже почти созрели. И ее руки. Ее глаза. Ее улыбка. «Моя жизнь, — шептал он ей. — Хаятым».

Он вышел из кабинета уже под вечер и тут же столкнулся с Виктором.

— Николаша! — воскликнул его сын и бросился обниматься. — Как же ты нас напугал! Мама мне рассказала. Прости, я так замотался, да и не хотел отвлекать тебя в отпуске, вот и не писал.

— Ты мне писал, — сказал Николай.

— Да? Ой, ну тогда гора с плеч. Значит, я все-таки не самый плохой сын, да?

— Ты просил денег на день рождения своей дочери. То есть напоминал, что я их не перевел. Но у меня, ты уж извини, были сломаны ребра и вывихнуто плечо, хотя тебя, похоже, это совсем не интересует, мой дорогой сын.

Он оставил Виктора в коридоре, а сам пошел в кладовку, ему нужно было достать из сейфа бумаги. Но тут из комнаты раздалось:

— Николаша! Иди сюда, иди же сюда!

«Господи, да за что мне все это?» — подумал он. У него просто не было сил с ней говорить. Надо было взять и уехать в гостиницу. Или к Леониду. Точно! Сейчас он позвонит Лене и уедет к нему. Ни минуты, ни секунды он больше не хотел оставаться в этом отравленном доме.

— Чего ты хотела, Тамара? — спросил он, заходя в большую гостиную.

Его пока еще супруга восседала на диване в картинной позе. Выглядела она на удивление трезвой, волосы собраны в прическу, и даже блузка была застегнула почти на все пуговицы.

— Николаша, — томно повторила она. — Ну, иди же сюда, сядь со мной рядом.

— Я не хочу, — честно сказал он, но она проигнорировала его слова и продолжала:

— Давай же, давай посидим, выпьем вина, проводим этот день! Вот и дети приехали, наши чудесные дети. — Она протянула ему бокал.

— Тамара, — вздохнул он. — Я не хочу сидеть, не хочу пить вино и провожать этот день. Моя жизнь и так — сплошные проводы моей собственной жизни. Так что хватит, честное слово. У меня нет сил на это фиглярство и пустые разговоры. Мы все обсудили. Просто отпусти меня, я очень тебя прошу.

— Куда тебя отпустить? — удивилась она и подняла тщательно нарисованные брови. — Ты опять хочешь в отпуск? Так поезжай, любимый. — Она снова настойчиво сунула ему в руку бокал. Он с неохотой взял его, чтобы она отстала.

— Ты издеваешься? — спросил он. — Не надо делать вид, что ничего не произошло или что ты ничего не помнишь. Мы разводимся, Тамара. Я от тебя ухожу.

— Что?! — Она вдруг резко подскочила с дивана. — Ты что, сошел с ума? Что ты такое говоришь? Дети! Дети, скорее идите сюда! Ваш отец сошел с ума! У него маразм!

Николай схватился за лоб и хлебнул вина из бокала. Какой дурак! Как он дал ей заманить себя в эту ловушку. Господи, до чего же это все ему надоело. Распашные двери гостиной открылись, и на пороге появились Виктор и Вика.

— Ваш отец свихнулся! Послушайте, что он несет.

— Николаша, что случилось? — испуганно спросила Вика.

— Мы с мамой разводимся, дорогая. Вы уже взрослые, я думаю, вы справитесь. Мы всегда воспитывали вас в уважении к другому человеку. Я очень надеюсь на ваше уважение и на ваше понимание, мои милые. Я очень вас люблю. — Он устало опустился на диван и сделал еще один глоток.

— Вот! — взвизгнула Тамарочка. — Вы слышали? Слышали этот бред?

— И давно он это решил? — спросила Вика, как будто отца в этой комнате не было.

— Да только что! Я не знаю, что на него нашло. Я позвала его посидеть рядышком на диване, как мы с ним любим, обнявшись, помечтать, выпить вина, проводить этот день, и вдруг — на тебе! Его понесло!

— Может, это сотрясение? — сказал Виктор. — Его ведь там хорошенько стукнуло по голове.

«Да это вы несете ерунду!» — захотелось крикнуть Николаю, но на него вдруг накатила жуткая усталость, а во рту пересохло. Он сделал еще один глоток и заметил, что рука сильно дрожит.

— Вон, смотри, у него и руки трясутся.

— Это точно травма. Мамочка, ты только не волнуйся, все будет хорошо.

— Я не волнуюсь. — Он услышал голос Тамары как будто издалека, как будто его накрывало тяжелой черной пеленой. — Сейчас надо просто немного подождать. Витя, ты позвонил Геннадию Павловичу?

— Да, я сказал, чтобы он ехал к нам.

— Сказал, что срочно? Он должен его увидеть до того, как он совсем вырубится.

— А он не может… ну, того… совсем… вырубиться?

— Что ты за ссыкуха такая, Вика! Ты сама читала, сколько надо капель. Ничего ему не будет, надо только, чтобы хорошенько развезло.

— А вдруг его парализует?

— Ой, вот это уже не наша забота! Парализует — и отлично, меньше будет хлопот. Бумажку оформим, и все дела. И пусть лежит бревном, срет под себя и не рыпается, старая свинья.

Все это Николай слышал уже обрывками, он пытался встать, но у него не получилось, руки и ноги не слушались, подгибались, как у тряпичной куклы. Он пытался что-то сказать, но язык как будто раздуло, перед глазами стоял сплошной ватный туман, тело не слушалось, а в голове была чудовищная паника — она его отравила! Как он мог не догадаться, как он мог попасться так глупо? В этот момент раздался звонок в дверь. Он то проваливался куда-то в черноту, то потом его как будто вытаскивали на воздух и включали звук.

— Проходите, Геннадий Павлович, проходите. Да вот, дела у нас совсем грустные. Я хотела, чтобы вы сами увидели. Вот такая ситуация.

Что? Геннадий Павлович? Это был один из членов совета директоров, его правая рука, который вместе с ним принимал все основные решения. Зачем она его позвала? Он собрал все силы, попытался подняться или позвать на помощь, но из перекошенного рта вырвалось только мычание и потекла тонкая струйка слюны. Он почувствовал, как кто-то грубо уложил его на диван.

— Господи, боже, какой ужас! Да как же так? Он же был в отпуске, мы так его ждали! Он еще работал онлайн, я совсем недавно с ним говорил, Тамарочка!

— Вот, в отпуске, видимо, и напекло. Я не хотела быть голословной, но вот что нам вчера доставили на медицинском самолете. Медицину катастроф пришлось подключать, Геночка.

— Погоди, Тамар, а мне кажется, он сегодня общался с нашими и с филиалами, как же это может быть?

— Гена, милый, мне тоже казалось! Я тебя и позвала, чтобы ты видел все своими глазами! Окстись! Я не знаю, кто там с вами по телефону или по компьютеру разговаривал с какими филиалами, но Николай Иванович ваш — вот он. Во всей красе. Вика, надо клеенку под папу подстелить, а то обоссытся опять. Вот такая беда у нас, видишь, Гена?

— Это я сегодня говорил с филиалами. И на мейлы отвечал тоже я, — вдруг раздался голос Виктора, и внутри у Николая все как будто оборвалось. Сын! Его родной сын! Как же страшно болела голова. Он все слышал, но не мог пошевелиться, он кричал во весь голос, но получалось только мычать.

— Ты? — изумился Геннадий Павлович. — Виктор, но ты же понимаешь, что это незаконно? Это не шуточки.

— Понимаю, Геннадий Павлович, и очень прошу вас понять меня и простить. Но когда я увидел отца в таком состоянии, я, конечно, страшно испугался за нашу общую компанию, за наше семейное предприятие. И я дерзнул, да, я рискнул попробовать свои силы. Чтобы вы тоже убедились, что я в курсе всех дел и могу… влиться в процесс руководства.

— В каком смысле?

— Ну, в каком смысле, Гена? — картинно вздохнула Тамара. — Ты же сам его видишь. Ты видишь?

— Я вижу, но никак не могу понять, как же так. Как же… Как Николай Иванович мог так резко сдать? Может, нужно вызвать скорую? Может, ему лучше в больницу?

— Да-да, он сейчас туда и поедет. Но я хотела, чтобы ты убедился, что Николай Иванович совершенно не в состоянии управлять компанией, так что теперь управлять ею будет Виктор.

— Как Виктор? Подожди, Тамара, так дела не делаются. Это же не английский престол.

— Ты про что?

— Про то, что должно быть официальное голосование. И за нового председателя совета директоров все должны проголосовать единогласно.

— Ну, вот и прекрасно! Значит, все и проголосуют. У нас же, то есть у Николаши, контрольный пакет, пятьдесят один процент, ну и вы с Женей. Жене тоже можем его начальника показать. Какие вопросы? Лежит, слюни пускает. Все, единогласно.

— У вас нет контрольного пакета.

— Как так?

— Ну, вот так. Николай Иванович не так давно продал кому-то одну акцию. Так что у вас пятьдесят, у меня двадцать пять, у Евгения Олеговича двадцать четыре. И еще одна акция.

— Что за сраная одна акция?

— Сраная, не сраная, а без ее голоса никуда, Тамара.

— Это что это за правила такие? Откуда взялось это «единогласно»? Где это вообще написано?

— В уставе компании.

— Это говно, а не устав! И у кого эта акция?

— Мне кажется, вам сейчас нужно заниматься здоровьем Николая Ивановича. Давайте все-таки позвоним доктору. И я хотел бы получить официальное медицинское заключение.

— У кого акция? У кого эта гребаная акция, можешь мне сказать?

— Могу, конечно. У его друга, Леонида Сергеевича. Ты ведь знакома с Леонидом.

— Вот с-сука! — воскликнула Тамара, и что-то грохнуло.

Николай едва дышал, он старался не упустить ни одного слова, но все глубже и глубже проваливался в темноту.

— А если недееспособность? — вдруг подсказала Вика.

— В каком смысле недееспособность? — переспросил Геннадий Павлович.

— Если признать отца недееспособным?

— Недееспособность — это через суд, это мы не потянем, — прошипела на нее Тамара.

— Я попрошу вас меня извинить, — громко сказал Геннадий, — но мне вся эта картина совсем не нравится. Конечно, вам решать, но я настаиваю на госпитализации Николая Ивановича и полном его обследовании. Я знаю его без малого сорок лет и знаю ресурсы его организма. Он боец. И я верю, что он сможет восстановиться, а мы пока подождем. И назначим и. о. Николай Иванович, дорогой мой, ты меня слышишь?

— Не слышит он ничего! А если мы предоставим справку от психиатра? Тогда можно будет ставить вопрос на голосование?

— Может быть, но все зависит от диагноза.

— Я поняла.

Голоса стали удаляться, но Николай все еще слышал обрывки разговора.

— А можешь пока заблокировать его счета? Или сделать мне на них доверенность?

— Заблокировать могу. А делать доверенность может только сам владелец счетов.

— Гена, Геночка, милый, ну ты же видишь, что с ним. — Тамара так громко всхлипнула, что он на мгновение почти очнулся. — Такое горе, такое горе! Как он сделает доверенность? Он слова сказать не может и ходит под себя. А счета — дело такое, вдруг мошенники, вдруг еще что…

— Я подумаю, Тамара, ты, пожалуйста, не отвлекайся на такие мелочи, занимайся мужем, очень тебе сочувствую, очень. Напиши мне завтра, в какой он больнице, я непременно его навещу и буду держать руку на пульсе.

Входная дверь хлопнула.

— С-сука какая! Вот тварь упертая! Мелочи ему, счета наши — мелочи! Сам небось к рукам прибрать хочет. И эта еще тварь, Ленька этот, говнюк! Акцию отхватил! Да чтоб ему!

— Мамочка, не волнуйся! Вот, выпей.

— Спасибо, сынок. Ты молодец, ты был просто молодец. Хвалю, хвалю тебя, Витенька.

— Мам, и что теперь делать?

— Что делать? Сейчас буду Наташке звонить, подруге моей, в Дмитров. У нее там в деревнях каких-то знакомые врачи есть. Увезем его туда и быстро освидетельствуем.

— А почему не тут?

— Где тут? Ты что, дура? В папашу в своего? В Москве сейчас все под камерами, все под таким контролем, что ни одна блоха не пролезет.

— А если денег дать?

— Да и денег не дашь, ты что, не поняла, Вика? Налей мне еще. Хватит, краев не видишь? В Москве без вариантов. Увезем в глушь, скажем, там накрыло, местные все сделают. Там народ нищий, до денег жадный, никто ничего не проверяет, никто не подкопается, сделают нам все бумажки, подписи, печати в лучшем виде, все нам сделают, не волнуйтесь, мои хорошие, деточки мои любименькие. Иди, поцелую тебя, дурочку мою. А потом подумаем, что с этим старым гондоном делать, с Ленькой, чтобы акцию отобрать. Но и на него управа найдется, вы вашу маму знаете. Так, все, пойду Наташке звонить, покидайте пока вещи в сумки кой-какие на первое время и утащите тушу эту с дивана, а то еще изгадит весь! Да на пол его свалите просто, одеяло старое подстелите, и нормально. И Петьке пока не говорите ничего, а то еще начнет за папашу своего заступаться. В кого такой дурак, не пойму…

Николай. Сейчас

Николай очнулся в кромешной темноте и решил, что ослеп. Голова раскалывалась, страшно хотелось пить. Он попробовал пошевелиться — сломанные ребра опять заныли. Когда глаза немного привыкли к темноте, он разглядел, что лежит в какой-то маленькой комнате на ворохе старых тряпок, в углу стояло железное ведро, у стены свалены инструменты, лопаты и грабли. Это был деревенский дом или сарай. Он попытался вспомнить, что с ним случилось, и его чуть не вырвало от страха за самого себя. Он ведь был счастлив, так счастлив, он был в раю, в другом мире, а потом прилетел в ад, называемый домом, и там его отравили, там его предали люди, ради которых он старался всю жизнь, его самые близкие люди. Те, кому он должен был доверять больше всего, его предали. Его дети, родные дети — его опора в будущем — вот, оказывается, кого нужно было бояться больше всего. Они-то и хотели отобрать у него всю его последнюю опору. Старость — это бессилие, старость — время, когда все решения за тебя принимает кто-то другой, когда с тобой могут сделать все, что угодно. Он сидел взаперти в каком-то сарае, как старый пес, который знает, что его привезли усыплять, знает, но даже не сопротивляется, потому что рядом его хозяин, а он так доверял ему всю свою жизнь. Как они могли? Почему? И за что? Он лежал и плакал, старый, уставший и преданный. Вытирал лицо тряпкой, от которой несло затхлой сыростью, и понимал, что отсюда он никогда уже не выйдет. Потому что если и выйдет — его усыпят, как старого пса, лишат его сил, отнимут все, что у него было. Хорошо, если засунут в богадельню, а не заколют лекарствами до смерти в психиатрический лечебнице. Они же дети, его дети… Он делал для них все. Он так хотел быть мужем и отцом. Он так мечтал. Кругом была тишина, он был не в городе, это точно, потому что вдруг совсем рядом запела птица. Такая же пела в том саду. Он закрыл глаза и представил себе его — райский сад, а за ним вдалеке море, старые деревья, лимоны, гранат, ночные тени и его Фериде, как она танцевала, только для него, как она танцевала.

Он попытался подняться и прислонился к стене. «Ничего, — сказал он себе, — ничего-ничего, я им еще покажу, силы еще найдутся. А ну, вставай, тряпка! Раскис, как девчонка, вставай! Вставай же, старый пес! Она тебя ждет! Она же ждет тебя, дурака! Значит, вставай!»

Он пошарил в карманах — телефона, конечно, не было. И документов не было никаких, только в заднем кармане брюк нашлась какая-то банковская карточка. Странно, что Тамара не конфисковала ее в первую очередь. Он попробовал сделать несколько шагов, но голова закружилась, и он опять опустился на дощатый пол, потом прополз в сторону двери — он надеялся, что это дверь, потому что солнечный свет рисовал вокруг нее большой прямоугольник. Дверь, конечно, была заперта. То ли на замок, то ли кто-то подпер ее с той стороны бревном или чем-то тяжелым. Через дверь было не выбраться. Тогда он стал смотреть по сторонам и разглядел на одной из стен высоко, почти под потолком окошко, затянутое плотной тканью, похоже брезентом. Вот только до него ему было никак не дотянуться. Он попробовал подставить ведро, все равно окно было слишком высоко. Подтянуться и выбраться наружу он бы не смог, содрать с окошка брезент боялся — на улице явно был день, и его надзиратели — в том, что с него не спускали глаз, он был уверен — сразу же заметили бы подозрительную активность. Так что он потихоньку встал на цыпочки на перевернутое ведро и заглянул в светлую щель между досками. Так и есть, он был где-то за городом, где-то в глуши, кругом были только деревья, а слева — покосившийся старый колодец. Он осторожно слез с ведра и уселся в угол на тряпки. Он мог бы собрать из черенков от лопат и грабель лестницу, если порвать тряпки и связать черенки лоскутами, или можно попытаться составить друг на друга вон те большие чурбаки, но он боялся их не поднять. Глаза уже совсем привыкли к полумраку, и он собрался устроить тщательный обход своей тюрьмы, как вдруг за дверью что-то загремело. Он вжался в угол, и в сарай брызнул яркий солнечный свет, он инстинктивно закрыл глаза локтем и услышал:

— Николаша.

Он осторожно опустил руку и увидел Петра. Петеньку. Того, кого он тогда нес на руках в толстой цигейковой шубке и не хотел сажать в санки. Кого учил плавать и кататься на коньках, с кем бегал по кромке моря, когда возил его на каникулы, у кого отобрал первые сигареты, и кто делился с ним всеми своими тайнами. Его сын, которого он впервые увидел в тот день под снегопадом на санках и сразу понял — это его сын, его плоть и кровь. Но, видимо, и тогда он тоже ошибся. Как же так получалось, что он всю жизнь ошибался? Он думал, что это его сын, а теперь он стал его надсмотрщиком и палачом.

— Мама с тобой? — хрипло спросил Николай.

— Нет. — Петя покачал головой и почему-то сказал очень громко: — Тут еда, поешь, пожалуйста, и обязательно выпей морс, вот в этой бутылке. Я приду и проверю. Выпей весь. Тебе обязательно надо побольше пить!

Потом поставил еду в миске прямо на пол — как будто на самом деле собаке, пристроил рядом большую бутылку и стакан, обернулся, быстро шагнул в сарай, прикрыв за собой дверь, и сказал шепотом:

— Не пей! Ничего не пей. Кашу можно есть, там ничего нет, а пить нельзя. Ни воду, ни морс. Вылей, она проверит. Она придет проверить. Притворись, что спишь. Как стемнеет, я приду и открою замок.

— Петя! Петю-у-уша! — раздалось снаружи.

— Прости меня! — быстро сказал Петр, вышел из сарая и закрыл дверь, а Николай еще долго не мог ни пошевелиться, ни дышать. Вот только плакать он себе запретил. Ему нельзя было плакать.

Она действительно пришла проверить. Он предусмотрительно вылил все из бутылки и из стакана в угол сарая, съел пару ложек овсянки — ему хотелось есть и нужны были силы, но он все равно побоялся, что отрава могла попасть и туда. Когда Тамара зашла в сарай, были уже сумерки, в руках у нее был фонарь, она посветила им и с довольным видом хмыкнула, когда увидела, что он лежит, неловко скорчившись, на старых тряпках, с перекошенным лицом, а из уголка рта тоненькой ниточкой течет слюна. Она подошла ближе и вдруг пнула его в бок, как раз в больное ребро, он едва сдержался, чтобы не закричать, а только замычал и простонал что-то невнятное.

— Старая свинья, — сказала она. — Тут и сдохнешь. Завтра доктору тебя покажем, бумажки оформим — и прощай, Николаша. Неплохой ты был человечишка, что там говорить, да только тупой, дворняжка, без роду, без племени. Скучно с тобой было. И трахаться с тобой скучно, и даже изменять тебе было скучно — хоть бы раз заревновал по-человечески. Да и черт с тобой.

Она вышла, шарахнув дверью, позвала Виктора, и Николай услышал, как лязгнул замок. Его снова заперли.



Он дождался, когда стемнеет, прислушиваясь к каждому шороху. Уже пропели вечерние птицы, и ухал филин, и где-то вдалеке шумела то ли река, то ли дорога. Он весь превратился в слух. Петр все не шел, и на какой-то момент он решил, что ничего не получится, Тамара будет следить за всеми, как ястреб, и Петя испугается. Но он не испугался. Наверное, было уже за полночь, когда Николай четко услышал, как скрипнул ключ и кто-то снял с петли навесной замок. Он ждал, что Петя откроет дверь или хотя бы что-то скажет, но шаги быстро стихли. Тогда он поднялся, осторожно подошел в двери и толкнул ее. Дверь поддалась, он осторожно спустился с низкого порожка, ступил в высокую траву, набрал в легкие побольше воздуха и побежал. Он мчался через лес, не разбирая дороги, и это был не он — старик Николай, нет, он снова стал тем мальчишкой, за которым гнались разъяренные мужики, готовые разорвать его за воровство. Он бежал и бежал, так быстро, как мог, и легкие горели огнем, а по лицу хлестали острые ветки. Больше всего он боялся, что будет бежать по кругу, что заблудится и вернется к своей тюрьме, и тогда ему точно конец. Он был уверен — Тамара способна на все, что угодно. Чуть больше тех ядовитых капель, и его сердце остановилось бы. Никто не стал бы делать вскрытие, она всегда знала, кому и когда заплатить, он просто исчез бы, мальчишка без роду и племени. Но только теперь все изменилось, теперь он знал, что на свете есть человек, который будет по-настоящему по нему горевать. Он не мог ее огорчить, он не мог ее обмануть, он обещал ей вернуться, так что сейчас он бежал изо всех сил не ради себя — ради нее, Фериде.

Он не знал, сколько прошло времени, ему казалось, вечность, но уже начало светать, когда он выбежал к какому-то дачному поселку. На окраине стояли покосившиеся хижины, а чуть поодаль возвышались солидные виллы. Он привалился к ближайшему забору и простоял там довольно долго, ему надо было прийти в себя и отдышаться, а потом пошел по узкому переулку и дошел до маленького домика, где в окнах горел свет. Ему было все равно, и он даже не подумал о том, как он выглядит — в порванной одежде с расцарапанным лицом. Он постучал в дверь, а когда открыли, смог выговорить только два слова:

— Дайте. Позвонить.

Леонид. Сейчас

Как ни старался Леонид, как ни пытались все в семье верить в чудо, Лидочке становилось заметно хуже. Буквально за месяц все стало резко меняться. Она все так же радовалась Лениным новым историям, все так же ждала их и слушала с распахнутыми глазами, но уже не задавала вопросов, не уточняла деталей и на следующий день почти ничего не помнила. К Леониду она была буквально патологически привязана, все время держала его за руку или под руку, даже когда ела или принимала ванну. Стоило ему отлучиться на пару минут, и она начинала беспокоиться, плакать и кричать: «Где Леня? Где Леонид?» Он старался работать как можно меньше, но все равно был вынужден ездить по делам, и тогда всем остальным приходилось несладко. Она забывала самые простые вещи, а взамен у нее в голове вдруг рождались странные истории о том, что к ним приходили какие-то люди, проверки, инспекторы. Их она вдруг начала бояться больше всего — каких-то неизвестных проверок и инспекторов. Несколько раз Мила и Вера были готовы ей поверить, когда она сообщала, что в их отсутствие к ним в дом стучались проверяющие, но после подробных расспросов все сразу понимали, что это опять были странные игры у мамы в памяти: «проверяющие», по ее словам, хотели узнать количество окон или взвесить запасы макарон и риса, которые у них имелись.

Ей больше не хотелось наряжаться, даже для Леонида. Раньше она по полдня выбирала, какие ей надеть сережки или какой повязать шарфик, чтобы ему понравилось, а теперь она могла целыми неделями ходить в одном и том же, и нужно было следить, чтобы она приняла душ и не вытаскивала ношеные платья из корзины с грязным бельем. Леонид боялся уезжать на работу, потому что без него она была в панике, в страхе, все время что-то искала или что-то прятала. Да, она вдруг начала прятать еду. Вера обратила внимание на странный запах в комнате и обнаружила в шкафу заплесневелые бутерброды, кусок сыра и куриную ножку. Страх — вот что захватывало ее все больше. Страх потеряться, страх остаться голодной, страх, что все ее бросили.

Раньше с ней всегда было очень уютно, весело и счастливо, даже когда болезнь давала о себе знать, но тогда еще маленькими шагами, а теперь все жили в постоянном напряжении от того, что же может случиться еще. И особенно грустно и страшно было потому, что ухудшения начались так резко. Лидия Андреевна много плакала, много сердилась, ей постоянно казалось, что ее хотят обидеть, что у нее крадут вещи. Стоило ей увидеть Веру или Милу в новой кофточке, как она начинала кричать: «Воровка! Это мое!» — и успокоить ее потом было очень сложно. Она просила испечь свой любимый грушевый пирог, а потом застывала перед ним, сидя за столом, и могла неожиданно заплакать, причитая: «Зачем, зачем вы меня заставляете это есть?» Она путалась в доме, теперь уже постоянно, кричала на всех за то, что поменяли местами комнаты и даже успели перетащить в них мебель. С ней становилось все сложнее, она как будто понемногу исчезала, улетала куда-то очень далеко, и место прежней сияющей Лидочки занимал кто-то очень растерянный и очень несчастный. Она успокаивалась, только держа за руку Леню, к которому наконец-то прилетела.

С ней было сложно, но ни у кого ни разу не возникло мысли отправить ее в интернат, даже в самый дорогой, в самый лучший. Они старались делать все, чтобы ей было спокойно, чтобы ее удержать. Как-то раз они полдня распечатывали портрет Брежнева, чтобы повесить его на стену в кладовке, и в этот же день Дима приволок с барахолки бюст Ленина и радиоприемник размером почти с холодильник — такой же был в доме Лидочкиных родителей, и ей очень нравилось крутить ручки, и тогда вечером Ниночка спросила у Леонида Сергеевича, пока он настраивал огромный агрегат:

— Зачем мы все это делаем? Завтра она все равно сорвется из-за чего-нибудь другого.

— Потому что мы ее любим. — Он грустно улыбнулся. — А это самое главное. И все, что она будет забывать, мы будем делать за нее, пока у нас будет получаться. Как можно дольше.



Когда ранним утром у Леонида зазвонил телефон, он уже не спал. Он не спал несколько дней с тех пор, как Николай снова как будто исчез с лица земли. Тот прилетел в Москву почти неделю назад, позвонил ему из аэропорта и сказал, что едет домой. Леонид тогда сразу предложил ему поехать в его квартиру — она все равно пустовала, но он сказал, что хочет поговорить с Тамарой сам. Что это будет не по-мужски — отправить к ней юриста, не по-мужски и не по-человечески. Они ведь прожили вместе целую жизнь, и нужно было поставить точку, сохранив нормальные отношения. Леонид еще посмеялся про себя над «нормальными отношениями», потому что точно знал, что к Тамаре это словосочетание не может быть применено ни в каком контексте. И вот Николай уехал домой и исчез. Леонид звонил ему, но телефон был выключен. Он звонил Тамаре, но та наплела ему какую-то странную историю о том, что ее супруг приехал, они поссорились и он уехал в неизвестном направлении. Наверное, к своим бабам, ехидно хмыкнула она. Нет, она понятия не имела, когда он вернется. Леонид звонил ей несколько раз и в конце концов нарвался на нее сильно нетрезвую, когда она наорала на него и велела сдохнуть и больше ее не беспокоить. От детей Николая тоже не было никакого толка. Даже Петр, крестник Леонида, не смог сказать ничего внятного — пробурчал что-то о том, что отец собирался за город. Леонид ничего не понимал, переживал не на шутку и уже собирался в полицию, как вдруг ранним утром зазвонил телефон. Он сразу понял, что что-то случилось, что дело плохо. Николай услышал его голос и только всхлипывал в телефон. Потом трубку взяла какая-то женщина и назвала Леониду адрес. Она сказала, что его друг выглядит и чувствует себя очень скверно. Он мигом оделся, разбудил Диму, сказал ему, что у него очень срочное дело, и умчался. Ехать было далеко, и он гнал машину, не обращая внимания на камеры и штрафы. Он добрался туда только к полудню. Николай сидел на крыльце маленького деревянного домика, замотанный в овечий тулуп.

— В дом заходить наотрез отказался, — сказала сердобольная женщина, которая дала Николаю телефон и объяснила Леониду, как их найти.

Они сели в машину и почти час ехали молча. Он ни о чем не спрашивал. Николай не произнес почти ни слова, только просил останавливаться почти на каждой заправке и купить ему воду и чай. Как будто не мог напиться. А потом вдруг сказал:

— Ты был прав. Ты во всем был прав.

— Ты про что, дружище?

— Знаешь, тебя всегда все жалели, сочувствовали. Ну, что у тебя нет семьи, нет детей. Я еще как-то поругался с кем-то на Тамарином ужине, мол, нашли, чем кичиться, размножаться — тут мастерства много не надо. Накричал на человека, выпил тогда, наверное. Но не в этом дело. Так вот, они тебя жалели, а ведь ты был прав. Прожить всю жизнь одному, без жены, без детей, — не такая уж большая цена за свободу самому принимать решения. И про стакан воды я тоже теперь могу рассказать все, как есть. Ни за что и ни у кого не бери стакан воды в старости, ни у кого… Никогда не знаешь, что в нем окажется.



Леня привез его к себе в квартиру и уложил спать. Он ничего не спрашивал, он даже боялся момента, когда Николай начнет рассказывать, что же случилось. Ему звонила Тамарочка, но он знал, что ей ответить: он понятия не имеет, где Николай, наверное, она права, он у своих баб.

— Да бабу-то я его уже отшила, — пробуровила она заплетающимся языком, и Леониду стало еще тревожнее.

«Ничего, — сказал он себе, — мы со всем разберемся».

Он переночевал с Лидочкой, накормил ее завтраком, подвез в центр Нину — она встречалась с друзьями — и помчался в свою квартиру. Николай еще спал. Он проснулся только под вечер, проспав почти сутки. Вид у него был неважный — все лицо в ссадинах и царапинах, под глазами черные тени, он похудел и осунулся. Наверное, с час он провел в душе, а когда вышел, Леонид достал из шкафа большую бутылку виски.

— Рассказывай, — сказал он. — Мне нужно знать все, чтобы понимать, за что хвататься и что еще можно спасти. С самого начала.

Николай кивнул и открыл бутылку. Пока он рассказывал, Леонид молчал и только слушал. Он был профессионалом, он привык к самым разным историям и ситуациям, но сейчас все было по-другому: он был еще и другом. И ему стоило огромных усилий не вскочить, не схватить телефон и не позвонить своим влиятельным друзьям, чтобы Тамару с детьми упекли прямо сейчас или хотя бы основательно припугнули. Ему стоило огромных усилий сдержаться и не обнять этого измученного пожилого человека — своего лучшего друга, которого так подло предали. Но он не мог себе этого позволить. Он должен был собрать всю информацию, до единого слова, а еще он должен был собрать всю свою злость, чтобы как следует сделать свою работу. Он выспрашивал у Николая все, что тот мог вспомнить из разговора Тамары с Геннадием Павловичем, но тот все время срывался, голос у него начинал дрожать, он отпивал из стакана, отворачивался в сторону и смахивал слезы.

— Что я сделал не так, а, Лень? — спросил он наконец.

— Ты про что?

— Про моих детей, про что же еще. Ведь я сам их растил, я сам их воспитывал. Я старался показывать им пример, старался учить их хорошему. Я всегда так много с ними говорил, всегда объяснял, как важно уважать других людей, как важно любить своих близких. Я же никогда их не унижал, не бил, не то что не бил, я пальцем их никогда не тронул, мне казалось, это можно сделать только от жуткой глупости или полного бессилия — ударить ребенка, это последнее, что может сделать взрослый человек. Мне казалось, они хорошие люди… И что же я упустил? Что я делал не так? Почему я вырастил монстров?

— Хватит есть себя поедом, — сказал Леонид и подлил им виски. — Ты там был не один. Не единственный воспитатель. Там была еще и Тамара, а ее было много, она же все время была с ними, пока ты пахал, обеспечивая их всех. А твоя Тамара, дружище, — это, знаешь, тот еще козырный туз, который может перебить кого угодно. Какие угодно хорошие примеры и правильное влияние.

— Козырный туз… Это ты точно сказал. То есть я, получается, был там бубновой шестеркой? — Он поднял на него усталые глаза.

— Нет, Коль, — Леонид покачал головой, — ты вообще не из этой колоды. Как-то так вышло.

Они проговорили почти полночи, Леониду все было ясно. Он должен был действовать. И никогда ему так сильно не хотелось броситься в бой прямо сейчас. Внутри все кипело.

— Я все решу, — сказал он Николаю. — Только дай мне доверенность.

— Не надо, — тот покачал головой, — пусть подавятся. Я ничего не хочу. Я хочу только уехать. Мне нужно только купить билет. И позвонить. Господи, я же не помню ее номер, я не помню их номера. — Он схватился за голову.

— Спокойно, — Леонид достал компьютер, — билет мы сейчас забронируем, а телефон можно восстановить, надо завтра прямо с утра ехать в офис к твоему оператору и все сделать. У тебя есть какие-то документы?

— Нет. — Николай покачал головой. — Дома в сейфе паспорт. В кабинете. И там ноутбук, мне надо его забрать, там все рабочие материалы.

— Значит, поедем сначала за новым телефоном, восстановим сим-карту, а потом к тебе в квартиру за компьютером.

— Я туда не поеду. Вдруг они уже вернулись.

— В квартиру тебе заходить необязательно, я поднимусь сам.

— Если они там, они не отдадут тебе ничего.

— Я, знаешь ли, адвокат. И не последний человек. Могу и ордер на обыск организовать.

— Мне надо ей позвонить, надо позвонить Фериде…

Леониду стало не по себе, он не знал, как об этом сказать.

— Коль… Тут такое дело. Я боюсь, что Тамара ей уже звонила.

— Кому?

— Фериде. Так ведь ее зовут?

— Тамара? С чего ты взял? Откуда ты знаешь?

— Я говорил с ней, и она… в общем, дала понять.

— Господи, какой ужас… Тогда надо ехать! Надо лететь! Я не понимаю, что делать! Леня? Что же мы сидим?

С телефоном они решили все очень быстро: купили новый аппарат, восстановили сим-карту, — но, как назло, на карте не сохранился номер Фериде. И номер Кемаля тоже. Они сели в машину, Николай все листал и листал, искал и искал и вдруг обнаружил номер Керима. Он быстро набрал его и закричал в телефон:

— Керим! Керим, это я, Николай!

Потом вдруг резко замолчал и минуты три только слушал. Потом нажал отбой и убрал телефон в карман.

— Что случилось? — спросил Леонид.

— Он сказал, чтобы я не смел там появляться. Что он меня убьет. Что она плачет.

— Но ты же можешь ему перезвонить и все объяснить. Что за дикость — не сметь появляться. Тебя и так чуть не убили! Ну-ка, перезвони этому мальчишке!

— Нет. — Николай покачал головой. — Не могу. Он так со мной говорил… В общем, не могу.

— Тогда я позвоню!

— Не надо!

— Дай мне телефон!