Я окидываю взглядом улицу. По американским стандартам дома тут большие, но по местным — выглядят все же скромно. Двухэтажные, с подвалами, мансардными крышами, садами и безукоризненно подстриженными живыми изгородями. Таких домов тут полно, особенно здесь, в Беллпорте, где проживает Бен.
Был в Куоккале у Репина и Чуковского. Вечером обедал у Горького на квартире Тихонова. Хорош Птб.!
Сперва смолкают дети — им явно велели вести себя тише. Потом я слышу, как Бен с Кристиной напряженными приглушенными голосами о чем-то переговариваются друг с другом. Наконец, на пороге появляется напарник моего мужа.
19 янв.
Вечером с курьерским уехали из Птб. Хотели ехать в Новгород, но поезда ужасно неудобны (в смысле расписания).
— Привет, Эрин, — говорит он.
28 янв.
— Что он сделал? — я сразу срываюсь с места в карьер. Выставляю перед собой ладонь, не позволяя Бену меня перебить. — Не вешай мне лапшу на уши. Я уже сыта ею по горло. Если бы Дэнни просто отделал подозреваемого на допросе, вы бы все не вели себя так, словно я зачумленная. Я его жена. Я имею право знать.
Чествование Юлия. Почтили память худ. Первухина — нынче его похоронили.
Выслушав мою маленькую речь, Бен оглядывается через плечо, переступает порог, выходит на крыльцо, затворяет за собой дверь и кивает на мою машину.
— Ты, я так понял, не желаешь сдаваться? — спрашивает он.
29 янв.
— Я никуда отсюда не уйду. — упрямо говорю я.
Завтрак с Ильей Толстым в «Праге». <…>
— Я и не прошу. Просто… давай не здесь.
Бен бос, на нем футболка и шорты. Не исключено, он сегодня решил поработать в саду. Собрать листья, нападавшие в пруд, заготовить мясо для барбекю.
Мы идем по лужайке.
7 февраля 15 г.
— Приехала сюда одна? — спрашивает он.
Вышла «Чаша жизни». Заседание у Давыдова об ответе английским писателям.
Я киваю.
— Надо кого-нибудь найти, кто смог бы отвезти тебя домой.
18 февраля.
— Бен, скажи честно, ты и вправду думаешь, что после всей херни, что случилась со мной на этой неделе, я не смогу самостоятельно довести машину до Ньюпорта? Тут ехать — десять минут!
Отпевание Корша в университетской церкви. Два епископа. Сильное впечатление.
— Надену кроссовки и отвезу тебя. Домой вернусь на такси.
Вчера ночью в 12 ч. 52 м. кончил «Грамматику любви». «Среда». Читали Шкляр, Зилов, Ляшко.
— Да мне на хер не надо, чтобы ты меня отвозил. Бен, что происходит? Зачем ты приперся к нам домой в то утро и еще двух полицейских с собой приволок?
Он кидает взгляд на утреннее солнце, щурится и моргает от яркого света. Кожа у него бледная-бледная, почти прозрачная.
22. 2. 15.
— Когда Дэнни взяли в оборот из-за дела Дуэйна Миллера, выяснилось еще кое-что.
Наша горничная Таня очень любит читать. Вынося из-под моего письменного стола корзину с изорванными бумагами, кое-что отбирает, складывает и в свободную минуту читает — медленно, с напряженьем, но с тихой улыбкой удовольствия на лице. А попросить у меня книжку боится, стесняется…
— Что именно?
Бен морщится.
Как мы жестоки!
— Ты слышала о проблемах с наркотиками в округе Суффолк? Ну, разговоры, что полиция закрывает глаза на наркодельцов.
Сперва я киваю, а потом начинаю мотать головой.
29 марта 1915.
— Да кто об этом не слышал, Бэн? Но Дэнни не занимался наркотиками.
<…> Слушал «Всенощное бдение» Рахманинова. Кажется, мастерски обработал все чужое. Но меня тронули очень только два-три песнопения. Остальное показалось обычной церковной риторикой, каковая особенно нетерпима в служениях Богу. <…>
— Эрин, этим ребятам нужны не только полицейские из отдела борьбы с наркотиками. Думаешь, они не убивают? Думаешь, копы из убойного отдела им вообще без надобности?
<…> Рыба кета запала мне в голову. Я над этим и прежде много думал. Все мы такая же рыба. Но помни, о поэт и художник! — мы должны метать икру только в одно место. <…>
— Что… что ты такое говоришь?… — у меня дрожит голос.
С корректурой для «Нивы» стало легче. Пишу для «Истории русской литературы» Венгерова автобиографию. Это мука. Кажется, опять ограничусь заметкой. <…>
— Слушай, сейчас в полицейском управлении серьезные проблемы. В некоторых районах, вроде Ньюпорта, подозрительно мало задержаний. В коррупции уже обвиняют не только отдел по борьбе с наркотиками, но и другие. Говорили… В общем, произошло несколько убийств, а дела на удивление быстро закрыли. Одно из них — несколько месяцев назад, вел Дэнни. Один. Я был в отпуске. У него в руках был главный подозреваемый, а Дэнни его отпустил. Решил, что он не причастен к убийству.
9 мая, ресторан «Прага».
— Что-то ты подозрительно часто для напарника отсутствуешь в самые ответственные моменты, — резко бросаю я.
Рядом два офицера, — недавние штатские, — один со страшными бровными дугами. Под хаки корсет. Широкие, колоколом штаны, тончайшие в коленках. Золотой портсигар с кнопкой, что-то вроде жидкого рубина. Монокль. Маленькие, глубокие глазки. Лба нет — сразу назад от раздутых бровных дуг.
Бен стискивает зубы.
У метрдотелей от быстрой походки голова всегда назад.
— Полагаешь, Эрин, я его подвел? — ворчит он. — Ладно. Хорошо, допустим. А теперь давай посмотрим на ситуацию под другим углом. Может, Дэнни хотел, чтобы я, да и все остальные держались от него подальше? В тот раз с Дуэйном Миллером он не имел права в одиночку продолжать допрос. Я-то тут при чем? Он рассказал мне о деле, которое вел, пока я был в отпуске, но объяснять, почему отпустил подозреваемого, не стал. Не счел нужным.
Для рассказа: сильно беременная, с синими губами.
— И с чего так?
Все газеты полны убийствами, снимками с повешенных. А что я написал, как собаку давят, не могут перенести!
— Думаешь, я не задавался этим вопросом? Сам голову ломал, пока не пришел к выводу: Дэнни не обмануло чутье — вот что было у него, то было. Потом я узнал: тот тип, подозреваемый, был связан с бандой, а убийство было наказанием. Он был виновен, это знал любой, даже самый мелкий уличный хулиган.
Вторник 30 июня, Глотово.
Уехал из Москвы 9 мая. Два дня был в Орле. Сюда приехал 12.
— И что? Дэнни его просто отпустил? Закрыл дело? Ты же знаешь, Дэнни был очень хорошим детективом.
— Именно. В этом-то, Эрин, вся проблема. Решение отпустить подозреваемого стало тревожным звоночком. Начальству к тому моменту велели хорошенько присмотреться к кадровому составу — дескать, а нет ли среди подчиненных паршивой овцы. А Дэнни и без того засветился с делом Миллера. А потом… — Бен закрывает глаза, не смея глядеть на меня. — Потом выяснилось, что подозрения не безосновательны…
1 июля 15 г.
— В каком смысле?
Погода прекрасная. Вообще лето удивительное. Собрать бы все людские жестокости из всей истории. Читал о персидских мучениках Даде, Тавведае и Таргала. Страшное описание Мощей Дмитрия Ростовского. <…>
— Выяснилось, что он брал взятки. Взятки, понимаешь, Эрин? В то утро я приехал к вам, чтобы арестовать его.
— Не может быть… — я всем своим естеством не желаю верить в услышанное. — У кого он брал взятки?
1 августа, Глотово.
— У преступников. Наркоторговцев.
Позавчера уехал Юлий, утром в страшный дождь. Кажется, что это было год тому назад. Погода холодная и серая. Вечером позавчера долго стояли возле избы отца так страшно погибшей Доньки. Какие есть отличные люди! «Жалко дочь-то?» — «Нет». Смеется. И потом: «Я через нее чуть не ослеп, все плакал об ней». Нынче вечером сидели на скамейке в Колонтаевке. Тепло, мертвая тишина, запах сырой коры. Пятна на небе за березами. Думал о любви.
— Бред. Нелепица какая-то. Дэнни их ненавидел. Он никогда бы не…
— Это правда, Эрин.
2 августа 15 г.
— А я тебе говорю, что нет! — по моим щекам струятся слезы.
Серо и холодно. Проснулся рано, отправил корректуру «Суходола». Во втором часу газеты. Дикое известие: Куровский застрелился. Не вяжется, не верю. Что-то ужасное — и, не знаю, как сказать: циническое, что ли. Как я любил его! Не верю — вот главное чувство. Впрочем, не умею выразить своих чувств.
Бен с опаской оборачивается и смотрит на свой дом, а потом переводит взгляд на меня.
<…>
— Перестань! — шипит он. — Прекрати немедленно.
7. VIII.
— Не перестану, пока не скажешь правду. Я знала Дэнни.
Тихий, теплый день. Пытаюсь сесть за писание. Сердце и голова тихи, пусты, безжизненны. Порою полное отчаяние.
— Эрин, — шепчет Бен. — Ты его не…
Он умолкает.
Неужели конец мне как писателю? Только о Цейлоне хочется написать.
Дэнни сдружился с Беном в полицейской академии. Они знали друг друга тринадцать лет.
8 ч. 20 м. Ужинал, вошел в свою комнату — прямо напротив окно, над купой дальних лип — очень темно-зеленой — на темной, мутной, без цвета синеве (лиловатой) почти оранжевый месяц.
И сейчас по липу Бена я понимаю, что за эти тринадцать лет у Дэнни накопилось много секретов. Это ведь целая жизнь, о которой я ничего не знаю.
— На что был способен Дэнни? — спрашиваю я.
21 августа.
Бен в ответ лишь качает головой.
Две недели не записывал. Время так летит, что ужас берет. 14–19 писал рассказ «Господин из Сан-Франциско». Плакал, пиша конец. Но вообще душа тупа. И не нравится. Не чувствую поэзии деревни, редко только. Вижу многое хорошо, но нет забвенности, все думы от уходящей жизни.
Годные гуляют, три-четыре мальчишки. Несчастные — идут на смерть, и всего удовольствия — порычать на гармонии.
Сейчас
В Москве, в Птб. — собственно говоря, «учредительное собрание».
Теперь в качестве свидетеля вызывают начальника Дэнни. Капитана Салливана.
Все глотовские солдаты — в плену.
Лично мне всегда нравился Салли. Именно так называл его Дэнни с коллегами. В прошлом году капитан отпраздновал свое шестидесятилетие, но из-за манер выглядел старым аристократом — неизменно тихий и спокойный, он всегда выдерживал паузу и думал, прежде чем ответить на любой вопрос. Лично я таким отношением к делу только восхищаюсь. Он не спешит делать выводы, понимая, что сперва нужно хорошенько пораскинуть мозгами. Он был хорошим начальником и никогда не придирался по мелочам — лишь следил, чтоб его подопечные исправно выполняли свои обязанности, оставаясь в рамках закона.
<…> Вчера снимали Тихона Ильича. «Вот и Николаю Алексеевичу может идти в солдаты… Да ему что ж, хоть и убьют, у него детей нету». К смерти вообще совершенно тупое отношение. А ведь кто не ценит жизни — животное, грош тому цена. <…>
Когда полтора года назад полицейский департамент Ньюпорта оказался под таким давлением, я очень ему сочувствовала.
Пока не поняла: ему было совершенно плевать на мою поломанную жизнь.
Сегодня он свидетель обвинения.
1916
Но мы к этому готовы.
23. II. 16.
— Капитан Салливан, — Карла принимается кружить над жертвой, — вы познакомились с Эрин Кеннеди три года назад, так?
Милый, тихий, рассеянно-задумчивый взгляд Веры, устремленный куда-то вперед. Даже что-то детское — так сидят счастливые дети, когда их везут. Ровная очаровательная матовость лица, цвет глаз, какой бывает только в этих снежных полях.
— Да, это так.
Говорили почему-то о Коринфском. Я очень живо вспомнил его, нашел много метких выражений для определения не только его лично, но и того типа, к которому он принадлежит. Очень хорошая фигура для рассказа (беря опять-таки не его лично, но исходя из него и сделав, например, живописца-самоучку из дворовых). Щуплая фигурка, большая (сравнительно с нею) голова в пошло-картинном буйстве коричневых волос, в которых вьется каждый волосок, чистый, прозрачный, чуть розовый цвет бледного лица, взгляд как будто слегка изумленный, вопрошающий, настороженный, как часто бывает у заик и пьяниц, со стыдом всегда чувствующих свою слабость, свой порок. Истинная страсть к своему искусству, многописание, вечная и уже искренняя, ставшая второй натурой, жизнь, в каком-то ложнорусском древнем стиле. Дома всегда в красной косоворотке, подпоясанной зеленым жгутом с низко висящими кистями. Очень религиозен, в квартирке, бедной и всегда тепло-сырой, всегда горит лампадка, и это опять как-то хорошо, пошло связывается с его иконописностью, с его лицом христосика, с его бородкой (которая светлее, русее, чем волосы на голове). И жена, бывшая проститутка, настоящая, кажется, прямо с улицы. Он ее, вероятно, страстно любит, при всей ее вульгарности (которой он, впрочем, не замечает). Она его тоже любит, хотя втайне порочна (чем сама мучается) и поминутно готова изменить ему хоть с дворником, на ходу, на черной лестнице.
Салли аккуратно трогает ухо. У него там слуховой аппарат. Мне это известно, судьям — нет. Со стороны кажется, что капитан полиции словно подает кому-то тайный знак.
Потом я вспомнил и рассказывал о Лебедеве, о Михееве, о Случевском (вот страшная истинно петербургская фигура). <…>
— Вы являлись непосредственным начальником Дэнни Райана, так?
На возвратном пути я говорил о том, какую огромную роль в жизни деревни сыграют пленные. Еще о том, что дневник — одна из самых прекрасных литературных форм. Думаю, что в недалеком будущем эта форма вытеснит все прочие.
— Да.
— Вы были у него на свадьбе?
17. III. 16.
— Да, хотя и не без задних мыслей.
<…> Нынче именины отца. Уже десять лет в могиле в Грунине — одинокий, всеми забытый, на мужицком кладбище! И уж не найти теперь этой могилы — давно скотина столкла. Как несказанно страшна жизнь! А мы все живем — и ничего себе!
К вечеру свежей. В небе, среди облаков, яркие прогалины лазури. Мокрый блеск на коре деревьев.
— Что вы имеете в виду?
Вечер очень темный. От темноты, грязи и воды нельзя никуда пойти. До одиннадцати ходили по двору, от крыльца до скотного двора. Говорили о Тургеневе. Я вспомнил, как Горький басил про него со своей лошадиной высоты: «Парное молоко!» Я говорил еще, что Пушкин молодым писателям нравственно вреден. Его легкое отношение к жизни безбожно. Один Толстой должен быть учителем во всем. <…>
— Мне казалось, что с ней поторопились. Со свадьбой.
21 марта 16 г.
Я сжимаю зубы и вижу, как Карла каменеет, но быстро берет себя в руки и продолжает.
Вечером гуляли по задворкам, возле кладбища. Темь, туман. Сад виден неясно, рига совсем не видна, только когда подошли к ней, обозначилась ее темная масса.
— За все то время, с момента вашего знакомства с Эрин Кеннеди и вплоть до вечера того дня пять месяцев назад, события которого рассматривает суд, вы можете назвать хотя бы один случай, когда моя подзащитная продемонстрировала бы свою склонность к насилию?
Говорили об Андрееве. Все-таки это единственный из современных писателей, к кому меня влечет, чью всякую новую вещь я тотчас же читаю. В жизни бывает порой очень приятен. Когда прост, не мудрит, шутит, в глазах светится острый природный ум. Все схватывает с полслова, ловит малейшую шутку — полная противоположность Горькому. Шарлатанит, ошарашивает публику, но талант. Впрочем, м. б., и хуже — м. б., и самому кажется, что он пишет что-то великое, высокое. А пишет лучше всего тогда, когда пишет о своей молодости, о том, что было пережито.
Салли некоторое время размышляет.
Дома нашли газеты и «Современный мир». Задирчивая статья Чирикова о Тальникове — Чириков «верит в русский народ!». В газетах та же ложь — восхваление доблестей русского народа, его способностей к организации. Все это очень взволновало. «Народ, народ!» А сами понятия не имеют (да и не хотят иметь) о нем. И что они сделали для него, этого действительно несчастного народа?
— Нет.
— Вы подтверждаете, что Эрин до известных нам событий не привлекалась к суду и не состояла на учете в полиции?
22 марта.
— Подтверждаю. Однако семнадцать месяцев назад она получила сильнейшую психологическая травму. Подобные травмы порой провоцирует серьезные личностные изменения.
Коля записал то, что я вчера говорил с ним, и принес мне эту запись: «Ив. Алекс. статьей Чирикова и газетами так взволнован, что до поздней ночи, уже сидя и ежеминутно куря в постели, говорил:
— Простите, капитан, вы получили профильное образование психолога?
— Нет, мэм. Я просто своими глазами видел, что порой происходит с людьми.
— Нет, с какой стати он так его оскорбляет? Кто дал ему на это право? Ах уж эти русские интеллигенты, этот ненавистный мне тип! Все эти Короленки, Чириковы, Златовратские! Все эти защитники народа, о котором они понятия не имеют, о котором слова не дают сказать. А это идиотское деление народа на две части: в одной хищники, грабители, опричники, холопы, царские слуги, правительство и городовые, люди без всякой чести и совести, а в другой — подлинный народ, мужики, «чистые, святые, богоносцы, труженики и молчальники». Хвостов, Горемыкин, городовой — это не народ. Почему? А все эти начальники станций, телеграфисты, купцы, которые сейчас так безбожно грабят и разбойничают, что же это — тоже не народ? Народ-то — это одни мужики? Нет. Народ сам создает правительство, и нечего все валить на самодержавие. Очевидно, это и есть самая лучшая форма правления для русского народа, недаром же она продержалась триста лет! Ведь вот газеты! До какой степени они изолгались перед русским обществом. И все это делает русская интеллигенция. А попробуйте что-нибудь сказать о недостатках ее! Как? Интеллигенция, которая вынесла на своих плечах то-то и то-то, и т. д. О каком же здесь можно думать исправлении недостатков, о какой правде писать, когда всюду ложь! Нет, вот бы кому рты разорвать! Всем этим Михайловским, Златовратским, Короленкам, Чириковым!.. А то: «мирские устои», «хоровое начало», «как мир батюшка скажет», «Русь тем и крепка, что своими устоями» и т. д. Все подлые фразы! Откуда-то создалось совершенно неверное представление о организаторских способностях русского народа. А между тем нигде в мире нет такой безорганизации! Такой другой страны нет на земном шаре! Каждый живет только для себя. Если он писатель, то он больше ничего, кроме своих писаний, не знает, ни уха ни рыла ни в чем не понимает. Если он актер, то он только актер, да и ничем, кроме сцены, и не интересуется. Помещик?. Кому неизвестно, что представляет из себя помещик, какой-нибудь синеглазый, с толстым затылком, совершенно ни к чему не способный, ничего не умеющий. Это уж стало притчей во языцех. С другой же стороны — толстобрюхий полицейский поводит сальными глазками — это «правящий класс».
— Я тоже много чего повидала, капитан. Однако, в силу того, что у меня нет соответствующего образования, я стараюсь воздерживаться от оценочных суждений о психическом состоянии того или иного человека. Особенно во время судебных слушаний.
Салли склоняет голову в знак, того, что он все понял.
24 марта 16 г.
Судья Палмер вздыхает.
Яркий, настоящий весенний день. Крупные облака в серых деревьях, серые стволы имеют необыкновенно прелестный тон и глянец. Напоминает картины Бэклина.
В зале топят вовсю, и все присутствующие мучаются от жары. Меня терзает пульсирующая головная боль, начавшаяся сегодня утром где-то в затылке. Постепенно она становится настолько сильной, что я еле соображаю. За завтраком я сумела заставить себя съесть лишь яблоко, и теперь голод усиливает боль.
После обеда стреляли в галок. <…> Какое-то приторное, гадкое впечатление. Мы еще совершенные звери. А из-за вала мрачно-равнодушно глядел какой-то рыжий малый. Собирается идти добровольцем на войну. Почему? Целый рассказ! — «А если убьют?» — «Ну, что ж. Все равно». <…>
— Вы упомянули о психологической травме, полученной подзащитной семнадцать месяцев назад, — обращается Карла к Салли. — Дэнни Райан выпрыгнул из окна на глазах своей супруги и нескольких ваших подчиненных. Скажите, пожалуйста, кто-нибудь из вашего департамента, включая вас, предложил после всего случившегося помощь Эрин Кеннеди?
— Это не входит в сферу наших обязанностей, — отвечает Салли.
25 марта.
— Вот как? Проявление заботы о супруге уважаемого детектива, долгое время служившего обществу верой и правдой, не входит в сферу ваших обязанностей? Я вообще-то полагала, что вы помогаете супругам погибших офицеров полиции, поддерживаете их. Я ошибаюсь?
Облачный день, на черно-жирных буграх остатки талого снега — что-то траурное. Опять видели возле попа мужика, утопившего лошадь и розвальни в колдобине, полной воды и снега. Лошадь серая, лежит на животе, вытянув передние ноги и карабкается ими, а мужик бьет ее кнутовищем по голове, из которой смотрят человеческие глаза. На помощь ему подошел другой, и оба долго, раздумывая и заходя с разных сторон, пытались ее вытащить.
— Протестую, — вскакивает Робертс.
Пьеса А. Вознесенского «Актриса Ларина». Я чуть не заплакал от бессильной злобы. Конец русской литературе! Как и кому теперь докажешь, что этого безграмотного удавить мало! Герой — Бахтин — почему он с такой дворянской фамилией? — называет свою жену Лизухой. «Бахтин, удушливо приближаясь…» — «Вы обо мне не тужьте…» (вместо «не тужите») и т. д. О, Боже мой, Боже мой! За что Ты оставил Россию!
— Против чего? — осведомляется судья Палмер. — И зачем вы встали?
Вечером на кладбище. Месяц блестит в перепутанных сучьях, большая Венера, но все-таки как-то сумрачно и траурно от земли и кое-где лежащего снега.
Робертс чуть краснеет и садится.
Потом небо стало туманиться и деревья стали еще тоньше и красивее.
— То, чем сейчас занимается мисс Дельгадо, никак нельзя назвать допросом свидетеля. Это просто банальная риторика.
Перечитал «Дядю Ваню» Чехова. В общем, плохо. Читателю на трагедию этого дяди, в сущности, наплевать.
— Мисс Дельгадо, ваш вопрос имеет отношение к сути дела?
26 марта.
— Имеет, ваша честь. Капитан Салливан, вы пытались связаться с Эрин Кеннеди, после того, как на ее глазах ее муж выпрыгнул из окна квартиры?
После обеда были на Казаковке, на мужицкой сходке. Изба полна. За столом несколько замечательных лиц. Лысый, с острым черепом старик в розовом полушубке; старик со вздернутым носом и хитрыми глазами; старик с желто-кофейным, морщинистым лицом; мужик с черной курчавой бородкой и ярко-румяными щеками, все время игравший как на сцене. Очень хорош, как всегда для меня, запах полушубков. <…>
— Нет.
— Нет?
27 марта.
— Именно это я и сказал.
После обеда сидели в избе Ивана Ульянова. Очень милый старик с постоянным приятным смехом. Две половины. Первая маленькая, с мокрым земляным полом. Тут всегда сидит полуслепая старуха. Во второй — с выбеленными стенами и горшочками для цветов на окнах — живет он сам и его жена, пожилая и уже вянущая. Вошли — она за работой возле окна, он на хорах в полушубке, курит. Солнце ярко освещает часть избы. <…>
— Почему?
А как влияет литература! Сколько теперь людей, у которых уже как бы две души — одна своя, другая книжная! Многие так и живут всю жизнь начитанной жизнью.
— В департаменте велось внутреннее расследование, объектом которого был детектив Райан. Таким образом, ситуация была неоднозначной.
— Эрин Кеннеди находилась под следствием?
30 марта.
— Нет.
— Нет, — Карла поворачивается к присяжным. Она не спускает с них глаз, когда задает Салли следующий вопрос: — Капитан Салливан, кто-нибудь из вашего департамента, включая вас, пытался связаться с Эрин Кеннеди после того, как она узнала, что в то утро, когда Дэнни Райан выпрыгнул из окна, был выдан ордер на его арест?
На крыльце у Александра Пальчикова. Богат, а возле избы проходу нет от грязи и навозу. Полушубок, кубовая рубаха, видная из расстегнутого ворота, серо-серебристая борода. Весеннее небо, жидкие облака, ветер дует в голые деревья, качает их, а он говорит: «Ничего не будет после войны, все брешут. Как же так? Если у господ землю отобрать, значит, надо и у царя, а этого никогда не допустят». С большим удовольствием рассказывал, как ему на службе полковник раз «засветил пощечину». Крепостного права не хочет, но говорит, что «в крепости» лучше было: «Нету хлеба — идешь на барский двор… Как можно!»
— Нет, — Салли раздраженно поджимает губы.
Роман Григорьевой в «Совр. мире». Ее героиня, «легкая, воздушная», «затесалась в толпу…». Кончена русская литература!
Как и все остальные, он считал, что меня не следовало ставить в известность о готовящемся аресте Дэнни.
Все в точности так, как предвидела Карла. Когда стало известно о смерти Дэнни, все в департаменте полиции вздохнули с облегчением. Гибель моего мужа избавила полицию от кучи проблем.
1 апреля.
— Итак, — Карла подводит промежуточный итог, — Эрин Кеннеди получила психологическую травму. Она искренне верила, что ее погибший муж верой и правдой защищает закон. При этом ни один из ваших сотрудников не попытался после трагедии связаться с ней, чтобы поддержать? Вы даже не отправили ей кого-нибудь из отдела по связам с общественностью, так?
<…> Больной старик греется на солнце возле избы. Задыхается. В нашу победу не верит. «Куда нам!» <…>
— Я уже сказал — ситуация была неоднозначной.
— Да или нет?
Коля рассказывал, что встретил в «Острове» двух почти голых ребятишек — в рваных лохмотьях, в черных и мокрых, сопревших лаптях. Тащили хворост, увидали Колю — испугались, заплакали… И для этого-то народа требуют волшебных фонарей! От этого-то народа требуют мудрости, патриотизма, мессианства! О разбойники, негодяи!
Тишина.
— Нет. С ней никто не пытался связаться.
2 апреля.
— На мой взгляд, подобное отношение просто омерзительно, — теперь Карла смотрит Салли прямо в глаза. — Уж чего-чего, а подобного отношения в тот момент подзащитная точно не заслуживала.
Фельетон Сологуба: «Преображение жизни». Надо преображать жизнь, и делать это должны поэты. А так как Сологуб тоже причисляет себя к поэтам, то и он преображает, пиша. А писал он всегда о гнусностях, о гадких мальчиках, о вожделении к ним. Ах, сукины дети, преобразители.
— Протестую!
5 апреля.
— Протест принят. Мисс Дельгадо, давайте ограничимся вопросами и ответами, а остальное прибережем для заключительного слова.
— Слушаюсь, ваша честь. Капитан Салливан, давайте обратимся к событиям того вечера пять месяцев назад. Подзащитная отрицала, что находилась в обществе своего мужа?
Жаркий последождевой день.
— Нет.
Охота в Скородном на вальдшнепов. <…> В лес пошли от караулки. В редких жидких верхушках деревьев белые глыбы грозовых облаков. Гремел гром. По низам прохлада, колокольчиками звенят птицы. Кое-где снег, ослепительный на солнце, на нем легкие лазурные отблески неба.
— Она его ожидала?
Возле караулки Настька моет калоши, собирается в церковь. Желтое, страшно яркое на солнце платье. В избе дышать нечем, натоплено, все купались. Федор с мокрыми волосами, розовый.
— Она это отрицала, но, мне кажется, догадывалась, что он приедет.
При возвращении домой на несколько минут густой быстрый дождь. Все думаю о той лжи, что в газетах насчет патриотизма народа. А война мужикам так осточертела, что даже не интересуется никто, когда рассказываешь, как наши дела. «Да что, пора бросать. А то и в лавках товару стало мало. Бывало, зайдешь в лавку…» и т. д.
— Давайте ограничимся фактами. Она сделала заявление о вынужденной самообороне?
— Да.
8 апреля.
— На ее теле имелись какие-нибудь следы, свидетельствующие о том, что она подверглась нападению?
Уезжаем в Москву, на Становую, на тройке. <…>
Никогда в русской литературе не было ничего подобного. Прежде за одну ошибку, за один неверный звук трепали по всем журналам. И никогда прежде русская публика не смотрела на литературу такими равнодушными глазами. Совершенно одинаково она восхищается и Фра Беато Анджелико, и Барыбой Городецкого. <…>
— Да.
23 мая 16 г., Елец.
— Верно ли утверждение, что до своего ареста моя подзащитная неизменно пыталась выяснить правду, что случилось с Дэнни Райаном? Что в тот вечер, пять месяцев назад, когда ее арестовали, поделилась с вами всеми своими подозрениями?
У парикмахера. Стрижет, и разговариваем. Он про женский монастырь (оговорился от привычки быть изящным): дамский монастырь.
Для рассказа: встречный пароход на Волге всегда страшно быстр; ночь, уездн. город. Крепкий костяной стук колотушки.
— Она лгала, как и подавляющее большинство людей, подозреваемых в убийстве.
Беллетрист. Пошлость: «Белая, как дебелая купчиха». <…>
— Хотя бы раз до событий того вечера вы ловили Эрин на лжи?
Пьяный мужик шел и кричал:
— Нет, — мотает головой капитан Салливан, — однако с момента гибели детектива Райана мы не общались. В первый раз за все это время я поговорил с ней накануне ареста, пять месяцев назад. И должен вам сказать: есть немало убедительных доказательств того, что она лгала, сказав, что защищалась, как лгала и обо всех остальных событиях того вечера. И она по-прежнему лжет, отказываясь раскрыть местонахождение тела ее мужа.
Я не знаю, чего ждать дальше.
Проем усе именье.
Голова идет кругом.
Сам зароюсь у <нрзб.>.
Через несколько минут Карла опускается на стул рядом со мной и озабоченно смотрит мне в лицо.
В этом вся Русь. Жажда саморазорения, атавизм.
Мигрень, перепалка с Салливаном, жара в зале… Мне ужасно хочется прилечь.
— С тобой все в порядке? — шепчет Карла мне на ухо. — Ты выглядишь так, словно вот-вот грохнешься в обморок.
26. VI. 16.
Я киваю в знак того, что со мной все нормально.
Гнало ветром дождь. Сейчас — 7 часов вечера — стихло. Все мокро, очень густо-зелен сад. За ним, на пыльной туче, бледная фиолетово-зеленая радуга. Хрипел гром. <…>
И продолжаю сидеть прямо, чуть наклонив голову. Лицо бледное, но спокойное. Мне нечего скрывать, нечего опасаться. Я делаю все в точности так, как советовала Карла.
Ах, если бы она знала…
27 октября 1916 г.
Читаю записки В. Бертенсона «За тридцать лет». Еще раз убеждаюсь в ничтожестве человеческих способностей — сколько их, людей, живших долго, видевших очень многое, вращавшихся в обществе всяких знаменитостей и обнаруживших в своих воспоминаниях изумительное ничтожество. Вспоминаю книгу Н. В. Давыдова — то же думал и ее читая.
Эрин
Прочел (перечел) «Дневник Башкирцевой». <…> Все говорит о своей удивительной красоте, а на портрете при этой книжке совсем нехороша. Противное и дурацкое впечатление производит ее надменно-вызывающий, холодно-царственный вид. Вспоминаю ее брата, в Полтаве, на террасе городского сада. Наглое и мрачное животное, в башке что-то варварски-римское. Снова думаю, что слава Б. (основанная ведь больше всего на этом дневнике) непомерно раздута. Снова очень неприятный осадок от этого дневника. Письма ее к Мопассану задирчивы, притязательны, неуверенны, несмотря на все ее самомнение, сбиваются из тона в тон, путаются и в конце концов пустяковы. Дневник просто скучен. Французская манера писать, книжно умствовать; и все — наряды, выезды, усиленное напоминание, что были такие-то и такие-то депутаты, графы и маркизы, самовосхваление и снова банальные мудрствования. <…>
Тогда
Мой почерк истинное наказание для меня. Как тяжко и безобразно ковыляю я пером. И всегда так было — лишь иногда немного иначе, легче.
Душевная и умственная тупость, слабость, литературное бесплодие все продолжается. Уж как давно я великий мученик, нечто вроде человека, сходящего с ума от импотенции. Смертельно устал, — опять-таки уж очень давно, — и все не сдаюсь. Должно быть, большую роль сыграла тут война, — какое великое душевное разочарование принесла она мне!
Отдел судебно-медицинской экспертизы округа Суффолк располагается в здании, раскинувшемся на площади почти восьми тысяч квадратных метров неподалеку от съезда с автомагистрали. Мне это известно, потому что в воскресенье, вернувшись от Бена Митчелла, я залезаю в «Гугл», чтобы выяснить, где этот окружной морг находится. Узнав это, я сообщаю Тане, что хочу туда съездить.
Таня кидает на меня один-единственный взгляд, и мы отправляемся в путь.
24 уехала Вера, на тройке, на Становую. Мы с Колей на бегунах провожали ее до поворота на Озерскую дорогу. <…>
Первым делом я сталкиваюсь с охранником, который, скорее всего, рассчитывал, что смена у него пройдет спокойно — как-никак сегодня воскресенье.
Коля по вечерам мне читает. <…> Продолжаем «Мелкого беса». Тоже хорош! Не запомню более скучной, однообразной книги. <…> В стихах у него был когда-то талант. <…>