Он подошёл ближе и дотронулся до её руки:

– Лен… не надо.

– Что? – Она ощетинилась и отдёрнула пальцы.

– Не надо, – тихо, но весомо повторил он.

– Глеб, послушай…

Прошло почти полгода с тех пор, как Елена вернулась в Петербург.

Владимира Левашова поместили в закрытое психиатрическое отделение, и через полтора месяца он покончил с собой: задохнулся в подсобке в надетом на голову пакете.

Елене было его не жаль.

Мама Маши Зайцевой, Ольга Викторовна, приехала из Барнаула хоронить дочь на дальнем кладбище Петербурга, хотела встретиться с Еленой, но она на похороны не пошла – видеть эту убитую горем женщину у неё не было сил.

Глеба вытащили с того света, ножевые ранения были серьёзны. Елена, будучи сама раненой, настояла, чтобы везли его не в ближайшую больницу, а в лучшую клинику и оперировали у знакомых врачей, которым она успела дозвониться. Она очень надеялась на положительный исход, думая, что он пострадал только из-за неё.

Исход оказался положительным лишь отчасти, но она, в отличие от Глеба, была и этому рада.

Её раздирали противоречивые чувства. Он сказал, что действительно видел её в далёкую новогоднюю ночь, знал, что творит его брат, и ничего с этим не сделал. Когда она думала об этом, внутри закипала злость. Но потом она вспоминала, что это именно Глеб тогда отвязал её и не дал своему придурочному братцу продолжить, понимала, что это всё-таки чуть больше, чем «ничего».

– Нужно было дать мне умереть там, тогда всё было бы правильно, – сказал он, как только вышел из больницы. И Елена ужаснулась тому глубокому чувству вины, которое сидело в нём кривой занозой и разъедало изнутри. Но тогда она и сама была слишком погружена в своё, слишком окружена собственными демонами, чтобы придать его словам серьёзное значение.

Елена убедила обалдевшую от её возвращения Киру перебраться обратно в их квартиру, аргументируя это тем, что Глебу после операции нужен покой, а не резвый топот Лялькиных ножек. Да и теперь он не сможет помогать Кире с малышкой, а вот Елена – как раз сможет. Они обе заново привыкали друг к другу, потому что обе были совсем не похожи на тех, прежних маму и дочку, которые сохранились в их воспоминаниях трёхлетней давности.

Кира видела, что мама стала теплее, внимательнее, медленнее, хотя в то же время напряжённее и будто бы всегда была настороже. А Кира наконец перестала быть всё время хмурой, серьёзной и снова начала улыбаться.

Шаг за шагом Елена отвоёвывала свои позиции, стремясь подружиться с внучкой, которая её не помнила. Это было несложно – Алика очень радовалась тому, что у бабушки для неё находились улыбки, долгие разговоры, сказки на ночь и игры в модные одёжки, которые она примеряла своим куклам с утра до вечера.

Март облепил стёкла запоздалой метелью, Елена смотрела в окно, а Глеб стоял рядом, опираясь рукой на стол. Несколько месяцев он безропотно выносил её заботу, и она не понимала, с чего сегодня что-то изменилось…

– Лена, хватит. Я серьёзно, – он смотрел ей в затылок, – не приходи. Я буду справляться сам. Кире с Лялькой я всегда рад…

– А мне не рад? – повернулась она.

– Лен, хватит. – Он перенёс вес тела на руку, и она начинала дрожать от напряжения.

– Что тебе не нравится, что не так? – зло спросила Елена.

Её грызло чувство вины, потому что его хромота была постоянным напоминанием о той секунде, когда она, разрушив все мыслимые барьеры, воткнула нож в живую плоть с одной целью – убить! Она помнила ту горячечную обжигающую ярость, заполнившую её до краёв и перелившуюся через… И теперь точно знала, что может убить человека. Глеб каждый раз, не желая того, напоминал ей об этом. В нём, будто в кривом зеркале, она видела отражение своей тьмы.

Невозможно остаться чистым, проведя столько времени в грязи.

– Ты сказала тогда, что любишь меня, помнишь, Лена? – Он смотрел на неё, не мигая. – Но я думаю, что сейчас ты меня ненавидишь. И, пожалуй, с меня хватит.

– Я… – она растерялась, не ожидая такого, – я не…

На самом деле она чувствовала эту ненависть, но только сейчас поняла, что не к нему – к себе. А за тот Новый год уже давно его простила, ведь не он её привязывал и не он её насиловал.

Ненависти было много: и за то, что оказалась такой доверчивой идиоткой, добровольно села в машину этого ублюдка и дала себя увезти, и, конечно, за то, что ранила его, Глеба.

– Мне не нужны бульоны и салаты, – кивнул он на стол.

– Я должна тебе, – она смотрела на него, – ты нашёл меня и спас, а я тебя чуть не убила. Я тебе должна, Глеб.

– Лена-Лена… брось. Ничего ты мне не должна, просто так получилось. Это я тебе должен, я. – Он старался стоять прямо, что давалось ему с трудом. – Ладно… Не о чем говорить. Не приходи. Я как-нибудь справлюсь. И поверь, Лен, я уже наказан сполна. Добрый Боженька за тебя постарался. – Он невесело усмехнулся.

– Господи, Глеб, – она заговорила спутанно и сбивчиво, – да я простила тебя давно, какое уже значение имеет та далёкая ночь? Я и не думаю об этом…

Она почувствовала, как горячий ком собрался в груди и стало трудно дышать.

– Простила? Погоди… – опешил он, – что… что ты… Тогда почему? Откуда тогда эта холодная отстранённость? Ты обходишься со мной как с больным старпёром, Лен, и я не хочу больше этой унизительной жалости.

– Я не могу… не могу тебя видеть… – перехватывало дыхание, – не могу видеть, что я сделала с тобой и какой стала сама… – Она прижала руки к груди, к горлу. – Ты искал меня, спас… А я… Глеб… – крупные слёзы закапали у неё из глаз, и она не могла остановиться, – а я… я не могла поверить, что кто-то может меня искать и… – всхлип, – приняла тебя за него… и… чу-уть не убила.

– Господи, Лена, Лена… что ты… – он полуприсел, пытаясь заглянуть ей в лицо, – ты… глупости говоришь. Э-то же случайность, ты же не знала… Лее-ен…

Она закрыла лицо руками, сложившись почти пополам, пытаясь унять боль, которая наконец хлынула из запертых на сто замков чуланов, запрятанных глубоко внутри.

– Я не могу, Глеб, не могу, не могу… я никогда от этого не отмоюсь.

– Ш-ш-ш-ш… – Ему было невероятно жаль её, настоящую, живую и слабую, столько времени делающую вид, будто ничего «страшного» и не произошло.

Он сел рядом и гладил её по коротким волосам, пока она тряслась в беззвучных рыданиях.

– Я с тобой, я с тобой, всё хорошо. С тобой.

Домофон прозвенел длинно и громко. Елена замерла… Новый звонок показался длиннее и громче предыдущего. Она распрямилась и подняла на Глеба опухшее лицо, заплаканные глаза:

– Это Кира с Лялькой.

– Иди в ванную, я открою, не волнуйся. – Он легонько похлопал её по плечу и, тяжело опираясь на руку, встал.

Клацнула защёлка в ванной, Глеб вышел в прихожую и открыл входную дверь.

– Дедуля! – прямо с порога, не раздеваясь, Лялька бросилась к Глебу. – Дедуля!

Она обхватила его руками за шею.

– Алика! – строго сказала Кира. – Ну куда в сапогах-то?

– Щас, щас, щас… – Она по-щенячьи уткнулась носом ему в волосы.

Глеб обнимал девочку за спинку и поглаживал по рыжим кудряшкам, едва не плача.

Наконец раскрасневшаяся Лялька отлипла от него и стала что-то доставать из кармана:

– Дедуль, я тебе «Киндер» принесла, чтобы ты не грустил, он вкусный…

Из кармана она выковыривала нечто бесформенное.

– Ой, он тут… – она пыталась выровнять продавленное шоколадное яйцо, – он помялся… немножко.

– Ничего страшного, – Глеб сглотнул, – спасибо, моя хорошая, мне так приятно! Ты не представляешь, как мне нужен твой «Киндер»!

– Правда-правда? – Девочка склонила голову.

– Правда-правда, – голос его дрожал, – давай-ка раздевайся.

Лялька послушно скинула комбинезон, и он осел на полу кучей.

– А… – раздевшись, она стала заглядывать в комнату, – а где бабуля?

– Да, мама вроде собиралась раньше… – Кира посмотрела недоумённо на Глеба.

– В ванной. Ей соринка какая-то в глаз попала, промывает, сейчас придёт. – Он соврал с лучезарной улыбкой на лице.

– Ну да, – кивнула Кира, не поверив.

– Может быть, вы мне поможете? – быстро перевёл разговор Глеб. – А то твоя замечательная бабушка, – он глянул на Алику, – сто-о-олько всего навезла, что роту солдат хватит прокормить. Давайте-ка мы ка-а-ак накроем на стол да ка-а-ак сядем ужинать все вместе, а? Вы наверняка голодные как волки? И на десерт – «Киндер»!

Кира почувствовала, что что-то происходит, но понять не могла, что именно, она вглядывалась в Глеба, слышала его странный, нарочито приподнятый тон, заволновалась и, когда Лялька побежала на кухню, спросила:

– Мама? Она… в порядке?

– Думаю, да, – Глеб сказал с надеждой, – всё будет хорошо, Кира, всё точно должно быть хорошо.

– Что должно быть хорошо? – спросила Елена у дочери за спиной.

Она вышла из ванной и услышала обрывок последней фразы.

Кира обернулась и с тревогой посмотрела на Елену:

– Мам?

– Да я вот тут твоей чудесной дочери говорю, что всё обязательно будет хорошо. – Они всё ещё стояли в коридоре и Глеб слегка приобнял их обеих. – А, Лен? А она мне не верит, представляешь?

Это было странно… Удивительно и странно. Глеб знал – плакала она, но чувствовал, словно это были его слёзы, вместе с которыми утекла в мир та тяжесть, которая хоронилась на сердце застаревшей виной. А сейчас… Будто кто-то светлой рукой протёр от толстого слоя пыли стекло, сквозь которое он смотрел на солнце, и всё стало в разы ярче. И дышалось легче.

Он говорил совсем как прежний Глеб.

Лялька, услышав бабушкин голос, выбежала из кухни и затараторила, обращаясь к Елене:

– Ты не обижайся, ладно? Дедуля с тобой «Киндером» поделится, хорошо? – Она посмотрела на Глеба, потом на Елену – она сообразила, что «Киндер» всего один.

– Обязательно поделюсь со всеми, и с мамой тоже, – уверил Глеб, – только после ужина, идёт?

– Идёт! – Алика взяла Елену за руку. – Пойдём! Пойдём-пойдём, деда сказал, чтобы мы не кормили солдат, а съели всё сами, потому что волки.

– Кого не кормили? – переспросила Елена. – Какие волки?

Девочка пожала плечами:

– Наверное, серые…

Елена засмеялась:

– Лялька, ну ты чудо…

– В перьях! – подхватила она, не в первый раз слыша про себя эту присказку. – А солдат можем и не кормить.

Она снизу вверх смотрела на троих взрослых людей, теснившихся в коридоре, деловито уперев ручки в бока:

– Ну так пойдём ужинать всей семьёй или отдадим солдатам?

– Всей семьёй, – подхватил Глеб.

«Семьёй?» – Кира посмотрела на маму, на Глеба, на дочь… И подхватила малышку на руки.

«Семьёй…» – подумала Елена, чувствуя, как тьма, что жила в ней, сворачивается и отступает, отпуская её на свободу.