– Откройте немедленно! – заорал Тристан Фогт, сбегая по лестнице.
Гуго не отставал. Фогт отпихнул двоих из зондеркоманды и бросился к железной двери.
– Вы что делаете? – крикнул эсэсовец, хватаясь за автомат.
– Открывайте! – рявкнул Фогт.
– Да вы с ума сошли! Нельзя, они все внутри!
– Плевать! – Оберштурмфюрер схватил Гуго за локоть. – Его сын угодил в газовую камеру вместе с евреями!
– Но если мы откроем дверь, тут такое начнется!
– Немедленно открывай! – Фогт принялся трясти охранника за грудки, потом постучал по своим нашивкам и ткнул унтера пальцем в лоб. – Видишь вот это? Клянусь, я тебе пулю в лоб пущу, если ослушаешься приказа старшего по званию!
– Слушаюсь, герр оберштурмфюрер, – пролепетал охранник.
Фогт его оттолкнул. Гуго смотрел, не смея пошевелиться. Лихорадка обжигала рот, пот заливал глаза, ужас сковал тело. Он протянул бумагу, прикрыв большим пальцем фамилию ребенка. Из-за двери доносились страшные крики.
– Вот он. – Гуго показал на фотографию Бастиана.
Их схожесть с Йоилем действительно впечатляла. Гуго понял, что должны были чувствовать Фогты в этот последний месяц.
– Сначала мне надо отдать приказ перекрыть дымоходы, – залебезил охранник.
До унтера наконец дошло, что надо спасти от гибели немецкого ребенка, к тому же сына явно не последнего человека в рейхе. Он взлетел по лестнице и исчез в метели. Гуго огляделся. Раздевалка была забита одеждой – зондеркоманда снимала ее с крючков и складывала в мешки. Больше она никому не понадобится.
– Только без фокусов, – прошипел Тристан Фогт, заложив руки за спину. – Мы сможем спасти только Йоиля. Вот так здесь спасают жизни. Надо быть готовым к компромиссу и пожертвовать остальными.
Гуго закивал. От тревоги он весь вспотел, как будто душившие его слезы нашли таким образом выход наружу.
Вернулся охранник с отрядом эсэсовцев. Щелкнула герметичная дверь, и они направили на нее автоматы. В щель качнулись плотно спрессованные тела людей, вдруг увидевших выход.
– Назад! – заорал охранник. – Назад, грязные евреи!
Другой эсэсовец дал короткую очередь, пробив голову женщине. Та задергалась в макабрическом танце и упала на пол. При виде растекающейся крови стоявшие рядом смолкли и застыли. Постепенно толпа подалась назад. У двери остался один-единственный ребенок.
– Это он! – заорал Гуго и беспорядочно замахал руками. – Бастиан, иди сюда, иди скорее!
Йоиль смотрел широко раскрытыми глазами, и его перепуганное лицо было совсем детским. Гуго почувствовал, как все вокруг напряглись, и взмолился, чтобы Йоиль от страха не выдал себя, чтобы сдвинулся с места и бросился к нему.
– Вы уверены, что это ваш сын? – спросил охранник.
– Разумеется! Не видите, ребенок в шоке! – гаркнул Гуго. – А как бы вы себя почувствовали, если бы вас схватили и заперли в темноте с евреями?
Молодой унтер съежился. Йоиль открыл рот, и Гуго вновь взмолился.
– Папа! – произнес мальчик по-немецки, плотно прижимая к телу руку с номером и пряча ее за спину.
Напряжение разом спало, и Гуго едва не разрыдался. Молодец, Йоиль!
– Папа, мне страшно! – жалобно сказал тот.
– Назад! Все назад! – заорал унтер и направил автомат на евреев.
Йоиль кинулся наружу.
Охранники вытащили труп женщины, оставивший на полу красный след, и дверь захлопнулась со скрипом, похожим на тоскливый предсмертный вой. Евреи внутри вновь закричали и замолотили кулаками в дверь. Гуго слышал каждый голос, и все они ранили, как удар ножа в сердце.
Контролер хватает ботинки за эту цену, а Карлсон лишние десять шиллингов кладет себе в карман. Тут Карлсон опередил нас, - он украл десять шиллингов, которые, если бы не он, украли бы мы.
– Папочка! – Йоиль обхватил его ноги.
В следующий раз эта ищейка не дожидается чека, У него, видите ли, нет времени.
Мальчика била крупная дрожь. Гуго присел, прижал к себе голенькое тельце, зашептал на ухо:
\"Нет, не надо чека, спасибо. Я тороплюсь на поезд\".
– Я увезу тебя отсюда, увезу подальше от всей этой мерзости.
В результате у Карлсона оказываются нигде не записанные пятнадцать шиллингов и пять пенсов, - он берет их себе.
– Мы очень сожалеем о произошедшем, – извиняющимся тоном занудел унтер. – Однако, должен заметить, за детьми следует присматривать. Надевайте им на шею табличку или хотя бы научите, как вести себя в подобной ситуации.
В третий раз Карлсон выписывает контролеру чек за домашние туфли; тот уже уходит, но вдруг вспоминает о креме: \"Ах, совсем забыл - дайте мне две банки сапожного крема!\" Контролер не ждет, чтобы стоимость крема вписали в чек, и Карлсон кладет в карман и этот шиллинг.
Вся беда в том, что Карлсона соблазнили опуститься до нашего уровня, до уровня администрации, и он не выдержал искушения. Карлсона надо было предупредить, чтобы возможность воровать он предоставил нам. Мы специалисты этого дела, он - только жалкий любитель.
- Что вы несете, черт бы вас подрал?! - закричал Фулшэм, вставая.
- Я говорю дело, - возразил я. - Мы все катимся под гору - Карлсон, вы, я - так какого же черта! Вы его уволите, но ведь и наш черед близится. Давайте будем искренни хоть раз!
Но по какой-то непонятной причине гнев Фулшэма уже иссяк. Напряжение его спало, и он вдруг улыбнулся мне, как наивному ребенку.
ГЛАВА 15
Стоило только нашей \"Модной обуви\" получить крупный заказ, как мистер Фулшэм немедленно проникался верой в будущее. Фургон, нагруженный коробками с обувью для отправки розничным торговцам, становился в его глазах символом процветания; в такие минуты мистер Фулшэм пружинистой энергичной походкой шагал по фабрике, с особым удовлетворением останавливаясь перед полками с готовым товаром.
Но когда я входил в его кабинет с бухгалтерскими книгами, лицо Фулщэма выражало глубокое недовольство,
Отчеты, которые я приносил, показывали убыток на заказах по предложенным им расценкам, и это неизменно раздражало его.
- Ну, что там опять? - хмуро встречал он меня.
Он часто не соглашался с моими цифрами и предпочитал обсуждать значение заказа для фирмы, а не убыток, неизбежный при пониженных ценах.
- Если Картер идет на это, мы тоже пойдем, - заявлял Фулшэм.
Признаться, я подозревал, что соперничавшая с нами фирма Картера тоже работала в убыток, продавая обувь по более низким ценам, чем ее конкуренты, но эта фирма была мощнее нашей и могла позволить себе продавать товар ниже себестоимости \"до лучших времен\".
Фулшэм упорно цеплялся за эти слова. Они оправдывали его надежды на будущее. Каждый внушительный заказ он рассматривал как конец кризиса и наступление \"лучших времен\".
Он не терял веры в то, что в один прекрасный день все изменится, и огромные правительственные заказы на сапоги для солдат, которые уже однажды обогатили его, снова посыплются, как из рога изобилия.
- Новая война - вот что нам нужно, - как-то сказал он. - Тогда денег было бы хоть завались. И мы ее дождемся.
Мне казалось невероятным, что существуют люди, готовые радоваться войне; я ее ненавидел. Мысль о богатстве, построенном на страданиях и смерти, вызывала во мне отвращение.
Не обманывало меня и периодическое увеличение заказов. Я видел положение фирмы сквозь призму цифр. Заказы, которые казались Фулшэму спасением, в моих книгах представлялись губительными.
Я понял, что банкротство \"Модной обуви\" неизбежно еще за год до того, как оно грянуло, и старательно гнал от себя мысль о печальных последствиях, которые принесет мне самому эта катастрофа. Я живо представлял себе, как стою без гроша в кармане на перекрестке улиц, лишенный работы, лишенный машины, привязанный к своей убогой комнате, так как у меня нет денег даже на трамвайный билет.
Когда я впервые понял, что банкротство \"Модной обуви\" неотвратимо\" я поделился своими опасениями с Артуром, и тот неожиданно посоветовал мне взять в аренду доходный дом.
- Тебе надо иметь жилье, из которого тебя не вышвырнут за неплатеж, сказал Артур. - Ведь ты можешь несколько лет просидеть без работы. А так, ешь ты мало, можешь прожить и на десять шиллингов в неделю.
Мысль стать хозяином - пусть даже временным - доходного дома была неприятна. Эта профессия представлялась мне паразитической. Я считал, что хозяин и жильцы обязательно должны быть враждебно настроены друг к другу, как бы они ни старались замаскировать свои чувства. Мне предназначается роль сурового угнетателя, им - затаивших злобу жертв.
Кроме того, в этом случае я как бы становился на сторону тех самых сил, против которых энергично восставал прежде; выступал в поддержку нездоровых общественных отношений, способствовавших нищете и лишениям, столь хорошо мне знакомым.
С другой стороны, я ясно сознавал, что найти новую работу будет невозможно, а ведь я должен буду как-то жить до того времени, пока смогу зарабатывать хлеб писательским трудом.
Я пытался закрыть глаза на то, чем в действительности является шаг, который я собрался сделать. Я рисовал себе идиллические картинки: после банкротства \"Модной обуви\" я пишу в своей уютной комнате или принимаю друзей. Квартиранты улыбаются мне, возвращаясь с работы. Они в срок приносят мне квартирную плату, а потом пьют у меня чай. А там, глядишь, вернутся хорошие времена, и я с выгодой для себя уступлю кому-нибудь право на аренду дома.
Желая спустить меня на землю, Артур пробовал рассказывать истории о квартирантах, которые ссорились и дрались по ночам, но я, хоть и слушал его внимательно, считал, что все это может случиться в его доме, но никак не в моем.
И все же Артур видел в аренде дома единственный выход для меня. Дом, который арендовали они с Флори, кормил их обоих. Только значительно позднее я понял, что это было всецело заслугой Флори. Она была неумолима, деловита, очень трудолюбива и никогда не заводила дружбы со своими квартирантами.
Флори каким-то особым чутьем сразу догадывалась, что жилец намерен сбежать, не уплатив за квартиру. Неожиданная любезность, которая должна была усыпить бдительность хозяйки, заставляла ее немедленно настораживаться. Квартирант - говорила она, - который уходит на работу с полным чемоданом и возвращается без него, просто понемножку выносит свои вещи, с таким расчетом, чтобы последний сверток был совсем легким и не возбуждал подозрений.
– Больше такого не повторится, – заверил его Гуго. – Завтра мы уезжаем.
Флори не раз перехватывала жильцов - даже если побег происходил глубокой ночью, - и требовала хотя бы частичной оплаты счета, а заодно и новый адрес квартиранта. Очень немногим удавалось обвести ее вокруг пальца. Я же хорошо знал горькие обстоятельства, которые толкали квартирантов на такие поступки, и понимал, что вряд ли смогу справиться в подобных случаях.
43
Вскоре Артур нашел дом, который сдавался в аренду.
Аушвиц, 28 декабря 1943 года
Менгеле узнал, что Йоиль сбежал в Биркенау, где угодил в газовую камеру, а затем в крематорий. Теперь от него не осталось ничего, кроме пепла на снегу.
Напротив вокзала Альберт-парк под острым углом сходились две улицы, и на стыке их, заполняя все пространство между ними, стоял двухэтажный кирпичный дом. Острие угла занимал крохотный треугольный газон, а дом, начинавшийся сразу за газоном, расширялся в глубину, точно следуя линиям ограничивающих его улиц; позади него находился небольшой дворик с железной оградой.
– Он просто взбесился, – рассказал, поправив очки, Гутман, стоявший на крыльце десятого блока. – И кажется, даже загрустил. Я же, наоборот, счастлив. Уж лучше так, чем если твои глаза, мозги и кости выставят в музее. Согласны, герр Фишер?
На одну улицу дом выходил глухой кирпичной стеной, подпиравшей шиферную крышу. Вход был с другой улицы. Там, прямо напротив тяжелой громыхающей калитки, находилась верандочка, выложенная разноцветными плитками и украшенная витыми чугунными столбиками.
– Согласен.
Ему было неприятно держать Гутмана в неведении, но чем меньше людей знают о Йоиле, тем безопаснее для мальчика.
Когда-то входная дверь была окрашена в зеленый цвет, но дожди и ржавчина расписали ее темным мозаичным узором, покрыли паутиной трещин, сквозь которые проглядывало старое дерево.
– Выходит, Брауна действительно убил санитар? – Гутман бросил взгляд на блок смертников. – Даже странно. Он казался таким уравновешенным. Надеюсь, комендант доволен.
В центре двери торчал массивный бронзовый шар, заменявший ручку, по бокам были вставлены витражи с матовыми розами. На веранде многих плиток не хватало, и в углублениях скапливалась пыль и сухие листья.
– Еще бы. Мне сказали, они с самого начала подозревали Хоффмана, но не могли без железных доказательств отправить на смерть немца.
– Смешно, да?
Окна верхнего этажа скрывал балкон с резной чугунной решеткой. Балкон этот шел и вдоль усеченной части дома, выходившей на треугольную лужайку.
– Что именно?
– Что в Аушвице человека накажут за убийство.
Плата за аренду этого дома была три фунта десять шиллингов в неделю. В нем размещались четыре квартирки: каждая - комната с кухонькой. Плата за все четыре квартирки могла составить шесть фунтов десять шиллингов в неделю. Уборная была только одна, и та во дворе. Единственная ванная комната находилась на втором этаже против лестницы.
Острый взгляд Гутмана следил за грузовиком, собиравшим дневной урожай: четыре трупа вынесли со двора одиннадцатого блока и десяток из двадцатого. Итого – четырнадцать безнаказанных убийств.
– Надеюсь, еще свидимся, – сказал Гуго.
Одну из этих квартирок я намеревался занять сам и мог рассчитывать поэтому лишь на четыре фунта пятнадцать шиллингов в неделю, при условии, что остальные три квартиры будут сданы.
– Не особо рассчитывайте, – меланхолично усмехнулся патологоанатом. – Впрочем, если это произойдет, я буду приятно удивлен.
Гутман вернулся в блок, и Гуго остался на крыльце в одиночестве. Внутри его зияла пустота: он понимал, что они больше никогда не встретятся, что и этот человек погибнет в лагерном аду.
Двадцать пять шиллингов в неделю, остающиеся у меня после взноса арендной платы, должны были, казалось, обеспечить мне безбедное существование, когда я потеряю работу. Мне не приходило в голову, что я должен буду покупать кухонную посуду, постельное белье и многие другие вещи, пришедшие в негодность или украденные жильцами. Двадцать пять шиллингов представлялись мне незыблемым доходом; они лежали у меня в кармане. Я мог тратить их, как мне вздумается.
– Герр Фишер!
За право на аренду дома и за мебель нужно было уплатить сто фунтов. Я взял эти деньги в долг у моей сестры Джейн, которая работала сиделкой в деревенской больнице; она без разговоров отдала мне все свои сбережения.
Гуго улыбнулся, узнав голос. Наконец-то она увидит его в нормальном состоянии, а не подобием жалкой тряпки. Адель шла по аллее, а позади вышагивал Фогт в серой, безупречно вычищенной форме. Когда оба подошли к крыльцу, Гуго вытащил из кармана золотую подвеску, вложил ее в руку офицеру.
– Это ваше, – сказал он. – Впредь будьте осторожны.
Я внес агенту эти сто фунтов и стал хозяином мебели и всякой домашней утвари, находившейся во всех четырех квартирках. Агент настоял на том, чтобы я проверил и принял по описи имущество этих квартир.
– Благодарю. – Фогт сжал подвеску в кулаке. – Я приказал своему унтеру доставить вас в гостиницу на рыночной площади, где ждет ваш сын. И вот еще…
Квартира э 1.
Он протянул Гуго документы. Рядом с фотографией мальчика было безупречно исправленное имя: Бастиан Фишер.
Кухня:
– Спасибо, – выдавил Гуго.
4 ножа
– Спасибо вам. – Лицо Фогта оставалось мрачным, но Гуго уже научился разбирать его эмоции. – Вы понимаете, чем рискуете?
– Да.
4 чайные ложки
– Если все вскроется, вы сами окажетесь в лагере.
4 вилки
– Ничего, я рискну.
– Хорошо. А теперь мне пора, с вашего позволения. Либехеншель велел мне подготовить Хоффмана к казни.
Гуго посмотрел, как Фогт исчезает за дверями одиннадцатого блока, потом встретился глазами с Адель. Приходится идти на компромиссы, черт бы их!
6 кастрюль
– Мы с Бертом начинали вместе, – грустно произнесла она – И вот его скоро не станет.
1 газовая плита и так далее, целая страница.
– Поддержите Бетанию, – с трудом выговорил он. – Попробуйте вытащить ее отсюда. В память о нем.
Затем следовала опись вещей в спальне (она же гостиная):
Адель кивнула и, глубоко вздохнув, подняла на Гуго блестящие глаза.
1 кресло
– Увидимся в Берлине, герр Фишер, – звонко сказала она. – Когда все это закончится, превратившись в смутные воспоминания, вы поведете меня танцевать.
4 одеяла
Гуго рассмеялся. Смех вышел горьким, он явственно отдавал слезами, несправедливостью и ужасом, с которыми мало что можно было поделать. Но даже этой малости временами было достаточно, как сказала ему Адель.
4 простыни
– До скорого, – прошептал Гуго.
1 пуховое стеганое одеяло
«Лоханка» уже стояла с заведенным мотором. Его чемодан лежал на заднем сиденье. Он медленно направился к машине, опираясь на трость.
2 медных подсвечника
– Подождите, герр Фишер!
1 фарфоровая статуэтка (пастушка - одна рука отбита)
Он обернулся. Подбежав, Адель встала на цыпочки, едва не потеряв равновесие, и поцеловала его в губы. Ее поцелуй пах соленым приливом Ваттового моря и свежесобранными ракушками. Когда все закончилось, Гуго улыбнулся. Шофер лукаво смотрел на них.
3 картины
– Теперь можете ехать, – заявила Адель.
2 ночных горшка.
Список, отпечатанный на машинке, аккуратно перечислял предмет за предметом. Казалось невероятным, что я - обладатель такого количества вещей. У меня мелькнула мысль, что, по всей вероятности, в мире очень мало людей, имеющих сразу восемь ночных горшков.
Гуго забрался в машину. И в этом аду есть жизнь, подумал он.
Я терпеливо проверял и отмечал галочкой каждый предмет. Агент предупредил меня, что, сдавая комнату, я каждый раз обязан буду проделывать эту процедуру. Каждый новый жилец должен подписать опись, прежде чем займет квартиру, а при выезде жильца я должен принять от него все предметы по этой описи.
Когда они выезжали за ворота, он оглянулся в последний раз и прочитал надпись над ними. Никакими словами не описать того, что он видел внутри. Он никогда не сможет рассказать об этой неделе, даже если захочет. Но главное, он не сможет ее забыть.
Агент, благочестивого вида человек, с опущенными уголками рта и смиренным выражением лица, сказал:
Машина тарахтела по заснеженной дороге, позади исчезал тоскливый силуэт лагеря. Из-за березовых рощ показались белые крыши городка Освенцим. Наконец они остановились на рыночной площади.
- Вы оградите себя от краж, если будете добросовестно проделывать это.
Я твердо решил быть добросовестным и с благодарностью потряс ему руку. Он ответил слабым рукопожатием и выжидающе посмотрел на меня, но поскольку я понятия не имел, какой ответ ожидается от меня по правилам его ордена, то агент явно остался мной недоволен.
Йоиль стоял в дверях гостиницы. Вокруг высились сугробы, коленки мальчика посинели, волосы под кепкой растрепались, зато в глазах сверкали все краски мира.
- Я буду приходить к вам за арендной платой по пятницам, - сказал он на прощанье.
– Привет, пап! – крикнул он.
Когда я стал арендатором этого дома, занята в нем была только одна квартира - на нижнем этаже, через коридор от меня.
– Привет. Как дела?
Жили в ней мистер и миссис Персиваль Скрабс. Мистер Скрабс был бледен и худ, как стебелек травы, выросший под кадкой. У него были сутулые плечи, а шея, не выдерживавшая тяжести головы, была согнута под прямым углом.
– Хорошо! А у тебя?
Разговаривая, он то и дело кивал головой, словно сам себе поддакивая. Висевшие на нем пиджак и брюки пестрели затеками от пятновыводителей; ботинки его, хоть и сильно потрескавшиеся, были начищены до блеска.
– И у меня хорошо, – улыбнулся Гуго. – Я заплатил по счетам.
Мистер Скрабс служил кладовщиком на складе, но никогда не говорил о своей работе. Охотнее всего он говорил о своей жене, о ее слабом здоровье и о неизбежности ее ранней смерти, а также о том, как тяжело ему сознавать все это.
«Кюбельваген» уехал.
- Она очень хрупкая, болезненная женщина, - сообщил он мне в передней, стоя около жардиньерки, сделанной в виде витого столбика из черного дерева, поддерживавшего окованный медью ящик для растений, в который мистер Скрабс осторожно стряхивал пепел своей сигареты. - У нее язва желудка...
Настало время рассказать Йоилю о судьбе его матери, отца и брата. Объяснить, почему надо ехать в Берлин, менять имя, придумывать новые воспоминания и прятаться. Впрочем, Йоиль умен. Вероятно, он уже и сам все понял.
Это сообщение, естественно, требовало нескольких секунд сочувственного молчания. Выждав положенное время, он продолжал:
Эпилог
- Мою жену нельзя волновать; это убьет ее. Помните об этом, пожалуйста, мистер Маршалл.
Ветер внезапно разогнал тучи, и солнечный луч пробился в просвет. Берту на глаза навернулись слезы, настолько прекрасным был этот алый сполох.
Столь серьезное предостережение, сопровождавшееся намеком на то, что на меня возлагается некая ответственность, заставило меня задуматься.
Он медленно пошел к стене. В зубах тлела выданная Фогтом сигарета. Берт глубоко затянулся; дым был одновременно сладким и едким.
- Но чем же я могу ее взволновать? - спросил я. Это был вопрос честного человека, готового защитить слабое существо, однако быстрый взгляд, брошенный на меня мистером Скрабсом, свидетельствовал, что он сомневается так ли это.
Стена, занимавшая всю дальнюю часть дворика, была испещрена дырами. Воняло. Подойдя вплотную, Берт увидел кровь, оставшуюся после предыдущей казни.
Мы поглядели друг другу в глаза, - причем я изо всех сил стремился сохранить простодушно-наивное выражение, с которым задал свой вопрос, хотя это было нелегко.
– Ты готов? – спросил палач.
Однако я выдержал испытание.
– Сейчас, последняя затяжка.
- Если будете скандалить с ней, - сказал он.
- О!.. - только и мог воскликнуть я.
Он подумал о Бетании. О ее улыбке, глубоких черных глазах, смехе и грассирующем «р». Она жива, Тристан обещал о ней позаботиться. Оставшиеся продолжат свое молчаливое и незаметное сопротивление вместе с Анитой и Адель. Берт выплюнул окурок и рассмеялся. Как ни крути, а Аушвиц стал самой большой удачей в его жизни. Здесь он сам стал Сопротивлением, а Сопротивление – жизнью там, где все, казалось, давно умерло.
С минуту мы очень тихо стояли друг против друга, потом повернулись и быстро разошлись в разные стороны: он - в свое окруженное печальной тайной жилище, а я - в кухню, где довольно долго стоял перед шкафчиком и, уставившись на треснутую чашку, размышлял о язвах желудка.
– Готов? – вновь спросил палач.
– Как никогда.
Встретился я с миссис Скрабс только на следующий день - вернее, я оказался в поле наблюдения одного ее глаза. Глаз этот смотрел на меня в щелку приотворенной двери ее квартиры, за которой смутно намечалась половина лица. Я невольно обернулся, успев поймать ее взгляд прежде, чем она отскочила от двери.
– Встань на колени.
Потом я очень часто видел и хорошо узнавал этот глаз. Он появлялся в просвете между матовыми розами парадной двери, когда я шел провожать домой кого-нибудь из своих знакомых девушек и железная калитка с грохотом захлопывалась за нами. Глаз миссис Скрабс с самых выгодных позиций наблюдал за моими уходами и возвращениями, прикидывал, что и как, делал определенные выводы и своим заключениям явно радовался.
– Предпочитаю умереть стоя, если вы не возражаете.
Жизнь миссис Скрабс заключалась в наблюдении за жизнью других людей. Ее ничуть не интересовали людское благородство и великодушие, она старательно выискивала в жизни окружающих все скандальное, порочное, неприятное, это было ее утешением и духовной пищей. Когда она говорила об \"интрижках\" жильцов, в ней с новой силой разгоралось желание жить. Миссис Скрабс, вероятно, зачахла и умерла бы в атмосфере благопристойности.
Берт зажмурился под теплыми лучами солнца, ласкавшими кожу. На сердце была тишина. Пистолетный ствол уткнулся в затылок.
Первый мой разговор с миссис Скрабс состоялся у подножия лестницы; я с трудом спускался, неся щетку и банки \"Изиуорк\" - коричневой мастики для пола, которой я обычно натирал деревянные ступеньки лестницы по обе стороны ковровой дорожки.
И наступили мир и безмолвие, пока он падал ничком в сверкающий пепел.
Надо сказать, что лестницы во всех домах Мельбурна натирались в те времена мастикой \"Изиуорк\". После многолетнего наслоения мастика лежала пластами; случалось, я ножом отковыривал кусочек такого пласта - он был похож на плитку шоколада.
Благодарности
- Я люблю чистоплотных людей, - сказала миссис Скрабс.
Книга – это не просто рассказанная история. Это встреча множества жизней, каждая из которых вносит свой вклад.
Ей нравилась мастика \"Изиуорк\", я ее терпеть не мог.
Она начала разговор с заявления, что ее зовут миссис Скрабс и что у нее язва желудка.
Я искренно благодарю Пьерджорджо Николаццини за то, что он поверил в мою книгу и пообещал найти ей место в этом мире. Спасибо всем сотрудникам Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency, Аличе, Антонио и, конечно же, Арианне Миаццо за их постоянное присутствие.
- Да. Ваш муж говорил мне об этом, я очень огорчен, - сказал я. Надеюсь, вы скоро поправитесь.
Спасибо Микеле Росси, искренне полюбившему Гуго и Йоиля, и Бенедетте Болис за ее профессионализм и доброту.
- Я никогда не поправлюсь, - ответила она, и я вдруг живо представил себе миссис Скрабс ночью, когда жильцы безгрешно спят, и тишину не нарушают крадущиеся шаги, которые могли бы питать лихорадочное воображение этой дамы и не дать ей впасть в отчаяние и зачахнуть.
Это была очень худая, почти бесплотная женщина с плоской грудью, похожая на насторожившуюся птицу. Одевалась она во все черное и выглядела старше своих лет, - как мне кажется, ей было лет сорок.
Я благодарю всех, кто коснулся моей жизни и тем самым внес вклад в создание этого романа.
Желая расположить к себе, она огорашивала собеседника тем, что сообщала ему доверительно про кого-нибудь разные гадости, в надежде встретить понимание и сочувствие. Она пригревала единомышленников, - возмущалась вместе с ними вероломством других и возбуждала в них подозрительность по отношению к окружающим.
Спасибо вам, Себастьян и мои дети, Самуэль, Элиа и Эмануэле, за ваше существование, наполняющее мою жизнь любовью и хаосом.
Впрочем, такого рода союзы обычно бывали кратковременными. Осуждающий взгляд ее неизменно обращался на тех, кто только что поддерживал ее и разделял ее возмущение, и тогда они, в свою очередь, переходили на положение обвиняемых.
Моим маме и папе, лучшим на свете родителям, каких только можно пожелать. Без вас ничего бы не было.
Моей сестре Фернанде, а также Артуро и племянникам за поддержку.
- Я не какая-нибудь сплетница, мистер Маршалл. Я - порядочная женщина, это знают все. Я всегда держусь в стороне. Перси, мой муж, постоянно повторяет: \"Не сиди ты все время дома, гуляй, побольше встречайся с людьми\". Ему легко говорить, мистер Маршалл, у него нет язвы желудка. А у меня есть, и мне приходится быть осторожной. Да, я держусь в стороне от всех и не вмешиваюсь в чужие дела, но чего только я не насмотрелась в этом доме, мистер Маршалл. Уму непостижимо! Я видела замужних женщин, подумайте только - замужних! Правда, мужья их... не буду договаривать, сами понимаете! Но я сама видела, как эти женщины по ночам приводили мужчин в свои спальни. И, боже мой! - что они только не выделывали! - пьянствовали, хохотали, развратничали - отвратительно, позор, вот что это такое! Да, да, да, отвратительно!
Моей тете Марии Антоньетте, приохотившей меня к чтению.
Бабушке Мине, чьи глаза говорят куда больше, чем язык, и дедушке Паскуале, пусть он уже и не с нами.
Я - порядочная замужняя женщина, мистер Маршалл, и я не могу рассказать вам обо всем, что делается тут, это слишком неприлично. Но предупредить вас я считаю себя обязанной: вам следует быть очень осторожным в выборе жильцов. Ведь люди просто приходят, спрашивают - не сдается ли комната, а вы даже не знаете, что они собой представляют.
Тете Керубине, моим двоюродным братьям и дяде Тонино, который, узнав, что маленькая Ориана собирается стать писательницей, вручил ей книгу Стивена Кинга.
Я видела, как у одной женщины за одну ночь перебывало четверо мужчин, а когда я утром спросила у нее, кто они такие, она сказала, что это ее дяди. Дяди! Слышали вы что-нибудь подобное? И один из них выскочил без штанов! Я это собственными глазами видела, и мой муж - тоже. Выскочил на площадку второго этажа. Перси втащил меня в кухню. Мне стало плохо от этого зрелища, а ведь мне никак, никак нельзя волноваться. Доктор не раз предупреждал: ни в коем случае не волнуйтесь, с такой язвой желудка надо всегда сохранять полное спокойствие.
Дяде Анджело, когда-то депортированному в концентрационный лагерь Нюрнберга, живому свидетелю тех ужасов. Спасибо за то, что рассказал мне свою историю.
И муж мой все время повторял: \"Не волнуйся, дорогая\", а я и не волновалась, просто мне было противно. Этот человек был ужасен. Он все горланил:
Благодарю сестер Алессандру, Марчеллу и Грацию, таких далеких и близких.
Я затащу ее в кусты,
Мою родственную душу Шиллу, а также Элизу – товарища по приключениям в волшебном литературном мире.
Это уж как пить дать,
Спасибо местечку Ансель за то, что я провела там один из прекраснейших этапов моей жизни, и за то, что оно существует до сих пор.
Вот только вернусь опять
Иде и Инкоронате: каждый раз, когда мы видимся, время останавливается.
В Шотландию - край красоты...
Карло Петруццелли и Альберто Ло Марджо за полезные консультации.
Перси еще тогда заметил, что этот человек, наверное, родом из Шотландии, ну а я тут же заявила, что раз там живут такие люди, то я ни за что, никогда в жизни туда не поеду.
Люке, Анне и Алессандро за постоянное присутствие. Вы – моя вторая семья.
Это только один случай, мистер Маршалл. А я могла бы целый день рассказывать вам про ужасы, которые творились в этом доме. Вы молоды и не знаете людей - приходите ко мне всякий раз, когда захотите что-нибудь узнать про жильцов, не обращайтесь ни к кому другому, от меня ничего не укроется.
Мариэтте, научившей меня, что можно здорово преуспеть в жизни и инвалидная коляска тому не помеха.
Мне нужен был человек, который выходил бы на звонки, пока я был на работе. Висевшее на крыльце объявление \"Сдаются комнаты\" привлекало внимание людей, ищущих жилье; кто-то должен был показывать им комнаты и убеждать, что за такую цену лучшего не найти.
Сестрам Эспозито и Розетте, которые всегда были рядом в детстве.
По субботам и воскресеньям я принимал посетителей сам, однако при этом не мог заставить себя сообщить им что-нибудь помимо основных сведений о квартирах, которые хотел сдать. Меня не покидала мысль о единственной уборной в доме, о скверной ванной комнате, где к газовой горелке было прикреплено объявление: \"Каждая ванна стоит три пенса\".
Франческе Барра, любящей Берлин не меньше меня, Гизельде и ее замечательной семье, сердечно встретивших меня в Берлине.
Я кратко отвечал, на вопросы, которые мне задавали приходящие пары, и не делал никаких попыток уговорить их, что эти безличные комнаты лучше, чем сотни других, сдававшихся в районе Альберт-парк.
Франко Форте, моему проводнику в издательском мире, за советы и всем в Collettivo 28 – вы стали скорее друзьями, нежели коллегами.
Я молча ждал, пока они решат этот вопрос, и если они приходили к решению снять у меня квартиру, брал с них плату за неделю вперед и уходил к себе.
И наконец, спасибо Берлину за то, что приютил и рассказал мне свою Историю.
Однако найти жильцов было не так-то легко, тем более что в будни некому было отвечать на звонки приходящих, и мне поневоле пришлось просить миссис Скрабс принимать посетителей в мое отсутствие.
Я предложил ей уменьшить на пять шиллингов в неделю плату за квартиру, если она согласится заменять меня. Миссис Скрабс такая перспектива улыбалась: отныне она сама могла выбирать угодных ей жильцов, и это давало ей ощущение собственной важности и власти.
Она выразила согласие, и уже через неделю две пустовавшие квартиры были сданы. Я почувствовал почву под ногами и, чистя по утрам ванну и уборную, уже не думал о бессмысленности этого занятия.
\"Каждая ванна стоит три пенса\" - вешая это объявление, я рассчитывал покрывать стоимость газа, который расходовался для согревания воды. Но ни один из моих жильцов не обращал на объявление ни малейшего внимания.
- А как насчет ванн? - спрашивал я каждого жильца, приносившего мне квартирную плату.
- Мы ни разу не пользовались ванной на прошлой неделе, мистер Маршалл, - неизменно отвечали они.
Выходило так, что люди, которые у меня жили, либо никогда не мылись, либо просто лгали. Иногда кто-нибудь из них выходил из ванной комнаты в халате, с мокрыми волосами и, как бы отводя от себя обвинение, мимоходом замечал, что вымыл голову холодной водой.
В довершение всего жильцы двух верхних квартир по утрам опорожняли горшки прямо в ванну, и это не было простым подозрением, я сам видел, как они входили в ванную комнату с полными посудинами, а возвращались к себе с пустыми.
Горшки выливались под шум льющейся из крана воды, я прекрасно слышал это, пока, пятясь вниз по лестнице, протирал влажной тряпкой ступеньки и ежился от отвращения.
Памятуя советы агента, я каждое утро тщательно чистил ванну, и каждый раз меня чуть не тошнило от запаха дезинфекционных средств и сознания, что приходится иметь дело с такими нечистоплотными людьми.
Миссис Скрабс могла быть довольна - поведение выбранных ею жильцов в течение нескольких месяцев немало обогащало ее жизнь: \"скандальные происшествия\" следовали одно за другим, а она с горящими глазами то и дело шмыгала ко мне, чтобы в подробностях рассказать об очередной ссоре или драке.
Одну из квартир миссис Скрабс сдала молодой женщине лет двадцати, которая пришла с мужем - здоровенным парнем, механиком каботажного судна; он подолгу не бывал дома - иногда по нескольку недель подряд.
Женщина эта - крепкая, упитанная, с полными губами, округлыми щеками и гладкой кожей - обычно вела себя тихо, хлопотала по хозяйству, мурлыча себе под нос модную песенку. Но временами ее охватывало беспокойство, тогда она слонялась по дому, выглядывала на улицу или стояла неподвижно у дверей моей комнаты, словно погруженная в транс, молчаливая и напряженная.
В такие дни лицо ее пылало, ее тянуло бродить ночью по улицам, противоречивые чувства словно толкали ее в коридор, когда оттуда доносились голоса мужчин, и одновременно предостерегали ее от их общества.
Однажды вечером кто-то постучался ко мне, я открыл дверь; на пороге стояла эта женщина в халате. По выражению ее лица видно было, что она на что-то решилась, и тут же испугалась своей решимости. В ее руках была расчетная книжка, из которой высовывались две ассигнации по фунту стерлингов.
- Я принесла вам плату за квартиру, - сказала она.