– Каковы бы ни были мотивы последних поступков Джона, факт остается фактом: мы лишились невероятно талантливого человека. Я не была с ним близко знакома, как и никто из нас. Он был предан науке, высоко ценил историю и возможность использовать прошлое, чтобы пролить свет на настоящее. За недолгий срок, отведенный ему на земле, он сделал больше, чем многим удается совершить за долгую жизнь. Это был сложный, глубокий человек. Но его душу терзала какая-то тень, и мне кажется, что он так и не смог от нее освободиться. Sub specie aeternitatis[43], мы все только прах, и наша жизнь не имеет значения. И все-таки я надеюсь, что там, где Джон сейчас, он обрел свет.

Персис с удивлением обнаружила, что слова Форрестер ее тронули.

* * *

Через час она наблюдала за тем, как гроб Хили засыпают землей.

Потом сверху положили резную бетонную плиту. Надгробным памятником служил простой каменный крест.

Собравшиеся у могилы начали переступать с ноги на ногу и поглядывать на часы. На одном из деревьев каркнула ворона, и стая ее сородичей снялась с места, наполнив тишину хриплым гомоном. И, словно по сигналу, все стали расходиться, торопливо устремившись к воротам кладбища.

Нив Форрестер задержалась.

– Рада, что вы пришли, инспектор, – сказала она. – Что нового?

Персис быстро ввела англичанку в курс дела.

Она достала записную книжку и показала последнюю загадку Хили.

Форрестер пристально вгляделась в страницу, будто рассчитывая силой взгляда заставить слова открыть свое истинное значение.

– Нет, – вздохнула она наконец. – Это ни о чем мне не говорит. – Она неожиданно дружески похлопала Персис по руке. – Вы молодец. Я уверена, что вы с этим справитесь.

Она развернулась и быстро ушла. Персис отошла от могилы и увидела Эрин Локхарт: та стояла неподалеку в компании Арчи Блэкфинча, обнимавшего ее за плечи.

В груди у Персис что-то кольнуло. Локхарт тихо плакала. Персис неприятно удивило это проявление эмоций. Она не ожидала такой сентиментальности от подчеркнуто прагматичной американки.

Она молча ждала.

Лучи солнца золотили соседние надгробные плиты, воздух дрожал от жары.

Наконец Локхарт достала из кармана платок и вытерла слезы:

– Простите. Я никогда не плачу на похоронах. Просто… черт, такая потеря! – Она взяла себя в руки и повернулась к Персис: – Арчи сказал, вы еще на шаг ближе к тому, чтобы найти манускрипт.

Арчи?

Персис ошеломленно моргнула. К Локхарт уже вернулась ее обычная деловитость.

Персис взглянула на Блэкфинча: он убрал руку с плеч американки и стоял рядом с видом заблудившейся овцы. Персис ощутила волну тепла: она вспомнила вкус его губ, его руки на…

– Инспектор? – Локхарт смотрела прямо на нее и ждала ответа.

Персис кашлянула, чтобы скрыть смущение, и рассказала о последних находках. Это было рискованно, но Персис готова была рискнуть: никто в Бомбее не понимал, что творилось в мыслях у Хили, лучше, чем Локхарт – по крайней мере, в той части, которую он готов был открыть.

Но американке его последняя загадка тоже ни о чем не говорила. Однако, казалось, она пришла в ярость от мысли о том, что по городу в поисках манускрипта шныряют нацисты.

– Три года назад Смитсоновский институт отправил меня в Польшу: я должна была осмотреть концлагеря и подготовить выставку. Освенцим, Собибор, Треблинка. У меня крепкие нервы, но даже мне стало плохо, когда я ходила по этим местам и представляла, что нацисты делали там с миллионами мирных жителей, с женщинами, детьми… – Она стиснула зубы. – Наверное, тогда я впервые по-настоящему поняла, что такое аморальность. Нас учат верить, что человечество выше этого. Что мы созданы по образу Бога. Что ж, если Бог выглядит так, я совсем не хочу с ним встречаться.

– Хили о них что-нибудь рассказывал? О нацистах.

– Нет. Я уже говорила, он никогда не обсуждал военное время. Насколько я знаю, он их ненавидел. Что бы они с ним ни сделали, это оставило след.

– Как вы думаете, зачем его могли перевести из тюрьмы в Винчильяте в другое место, но подделать записи так, чтобы казалось, что он по-прежнему там?

Локхарт покачала головой, раскидав по плечам золотые локоны:

– Это странно. Видимо, они не хотели, чтобы кто-то узнал, что его увезли. Вероятно, если собираешься пытать относительно известного человека, такого, как Джон, приходится заботиться о мерах предосторожности. Информационная война не менее важна, чем реальные сражения.

Но Персис не удовлетворило такое объяснение.

Локхарт взглянула на часы.

– Мне пора, – сказала она.

Она обрела привычное бодрое расположение духа. Внезапное проявление эмоций было всего лишь временным отклонением от нормы.

– Инспектор, я понимаю, что прошу о многом, но вы не могли бы держать меня в курсе дела?

Персис сухо улыбнулась:

– Вы все еще рассчитываете заполучить манускрипт для Смитсоновского института?

– Жизнь продолжается, – ответила Локхарт, ничуть не смутившись. – У меня есть работа. – Она повернулась к Блэкфинчу: – Может быть, мы могли бы когда-нибудь пообедать? Я бы с радостью узнала о вашей работе побольше.

Она достала визитку. Блэкфинч тупо посмотрел на кусочек картона, взял его с таким видом, будто берет гранату, и, виновато взглянув на Персис, сунул в карман пиджака.

Локхарт быстро двинулась прочь.

– Интересно, почему отец Хили не захотел, чтобы тело его сына вернули в Англию? – чересчур громко поинтересовался Блэкфинч, будто затем, чтобы не дать Персис прокомментировать приглашение на обед.

Как будто оно ее волновало. С чего бы?

– Я думаю, он уже давно с ним простился. Кем бы Хили ни стал, это был не тот человек, который когда-то ушел на войну.

Она взглянула на могилу Хили. На надгробной плите была выгравирована краткая эпитафия:

Отец, прости и упокойСлугу, что кончил путь земной[44].

Персис почувствовала комок в горле. Как бы странно это ни звучало, ей вдруг показалось, что жизнь Джона Хили наложилась на ее собственную, что его эмоции, его мысли, мучительная тайна его последних дней – все это теперь жило в ней.

Вслед за этим чувством пришла тихая скорбь, и все ее мысли на время замерли.

– Персис, ты в порядке?

Блэкфинч озабоченно смотрел на нее сверху вниз.

Персис состроила гримасу. Ей было неловко, что он увидел, как она поддалась… чему? Видению? Мимолетному сочувствию к человеку, которого она даже не знала?

– Мне пора.

– Персис… – Блэкфинч замялся. – Не хочешь поговорить о том, что было прошлой ночью?

Персис отважилась бросить на него взгляд и увидела, как быстро краснеют его щеки.

– Не о чем говорить.

– Я не согласен. Что-то произошло. Глупо отрицать, что…

– Мне пора, – прервала его Персис.

Она отвернулась и пошла к выходу. Ноги будто налились свинцом. В голову лезли непрошеные воспоминания о том, что случилось в машине: близость его лица, его дыхание на ее губах, движения его рук. Он поравнялся с ней парой широких шагов и пошел рядом.

– Это из-за него?

– Нет.

– Он хочет тебя вернуть, да?

– Нет.

– Ты все еще его любишь?

– Нет.

Она вылетела в ворота, забралась в джип и захлопнула за собой дверь.

Блэкфинч смотрел на нее через стекло, как мальчик без денег на витрину кондитерской.

В груди болезненно сжалось сердце. Откуда это чувство? Будто она забралась на ветку, которая вот-вот должна обломиться… Нет!

Она поклялась, что никогда больше не позволит ни одному мужчине управлять ее эмоциями.

Если за это придется платить одиночеством, пусть так и будет.

Она завела машину, включила передачу и под рев мотора выехала на дорогу.

40

Когда Персис вернулась к Франко Бельцони, было уже почти четыре. Солнце понемногу клонилось к закату, но по-прежнему стояла удушающая жара. Чувствуя спиной прилипшую ткань рубашки, Персис проехала через ворота, припарковала машину и прошла по хрустящему гравию к входной двери.

Ее впустил другой слуга, невысокий, тихий на вид мужчина в белой ливрее. Он провел ее через весь дом в расположенный позади здания сад. Там, потягивая лимонад, Франко Бельцони беседовал с еще одним мужчиной, ниже его ростом, с мощными плечами, коротко стриженными седыми волосами и тяжелым взглядом. Он был похож на терьера в человеческом обличье.

Костюм на нем сидел, как вечернее платье на носороге.

Когда Персис подошла ближе, Бельцони кивнул:

– Инспектор, позвольте вам представить, сеньор Энрико Мариконти.

Мариконти сделал странный полупоклон, щелкнул каблуками и протянул Персис руку. Она взглянула на нее и быстро пожала.

Кончики пальцев у итальянца были влажные.

Бельцони провел их к поставленным в саду столу и стульям из тростника. Они заказали напитки у слуги, который кружил рядом, как нервная летучая мышь.

– Как много Франко вам уже рассказал? – спросил Мариконти на превосходном английском, когда с любезностями было покончено.

– Значительно меньше того, что мне нужно знать.

На скулах у Мариконти заходили желваки. Взгляд маленьких глаз был острым и твердым.

– Хорошо. Вы должны понимать – то, что я вам расскажу, должно храниться в строжайшем секрете, пока я не решу, что в этом больше нет необходимости. Вы согласны?

– Нет, – ответила Персис. – Вы должны рассказать мне правду. Без дополнительных условий. Я буду использовать эту информацию так, как решу сама в зависимости от того, что будет полезно для расследования.

Мариконти удивленно открыл рот. На его грубом лице читалось неподдельное изумление. Вероятно, он не привык слышать «нет», не говоря уже о том, чтобы слышать это от женщины. В уголках его губ мелькнуло что-то похожее на полуулыбку.

Какое-то время они сидели в молчании, наконец итальянец кивнул:

– Хорошо. Но я могу попросить вас действовать осмотрительно?

– Да. Вы можете меня попросить.

Он взял стакан с охлажденной водой, сделал глоток и поставил на место:

– Джон Хили – совсем не герой. Да, он отправился воевать с нацистами, но в Винчильяте ему быстро стало ясно, что значит быть настоящим солдатом. Он был ученым, и он был слаб. Как только нацисты узнали, кто он, они пришли и потребовали, чтобы он с ними сотрудничал. Либо он им поможет, либо его ждут пытки. Или, может быть, даже смерть.

– Чем он мог помочь нацистам? Он был ученым, а не шпионом или политиком.

Мариконти снисходительно улыбнулся:

– Возможно, вы не знаете, но Гитлер, как и многие высокопоставленные нацистские офицеры, был одержим искусством. Они присваивали себе бесценные сокровища по всей Европе – картины, статуи, украшения. Как они, по-вашему, понимали, что стоит красть, а что нет?

Персис молча ждала объяснения.

– Гиммлер, в частности, был одержим оккультизмом. Поэтому его страстью стали древние манускрипты. Но очень мало кто мог по-настоящему понять эту страсть и ценность накопленных им сокровищ. Во время чисток СС убили большую часть интеллигенции, а те, кого они не убили, были вынуждены бежать за границу. – Он постучал по стакану толстым указательным пальцем. – И здесь в истории появляется Хили.

– Вы хотите сказать, что Хили работал на нацистов? – недоверчиво спросила Персис.

– Да. Если говорить точнее, он был коллаборационистом.

Тяжелое слово повисло в воздухе, как пушечное ядро.

– Наверное, у него не было выбора.

Мариконти предостерегающе поднял палец:

– Он был солдатом. У солдата, попавшего в плен, есть только один выбор: страдать или умереть. Солдат, который решает помочь врагу, это коллаборационист. Предатель.

Персис поерзала на стуле, осмысляя услышанное. Хили – прославленный ученый, герой войны! – был предателем.

– Почему об этом никто не знает? В смысле, если это правда, почему нигде об этом не говорят?

Взгляд итальянца стал еще жестче.

– Эти факты всплыли на поверхность совсем не сразу. Дело в том, что Хили был очень умен. Он заключил с немцами сделку, чтобы предусмотреть все непредвиденные обстоятельства. Он не хотел губить свою репутацию на случай, если нацисты проиграют войну, а ему удастся вернуться в Англию. Не хотел, чтобы его считали предателем. Поэтому попросил своих новых хозяев подделать записи в Винчильяте, чтобы любой, интересующийся его прошлым, решил, что он все время был в лагере. Едва ли кто-нибудь стал бы копать глубже – никто и не стал. И вот в какой-то момент он выбрался из Италии. Мы не знаем, бежал ли он сам или его отпустили, хотя последнее маловероятно. Важно, что, когда он вернулся в Англию, его назвали героем и дали медаль. – В голосе Мариконти отчетливо слышалось презрение. – Когда правда открылась, об этом знала только союзная разведка, и они решили сохранить все в тайне. Я могу их понять. В конце концов, британскому правительству не хотелось, чтобы все узнали, что оно вручило медаль пособнику нацистов. Как у вас говорится… не буди лихо, пока оно тихо? Для них Хили был тем самым лихом. Мы сейчас с вами говорим об этом потому, что полгода назад правду случайно узнала СИФАР, организация, на которую я работаю. Мое начальство решило, что эту информацию можно использовать. Итальянское правительство ясно дало понять, что хочет вернуть как можно больше итальянских сокровищ, украденных нацистами. Хили помог вывезти из моей страны множество редких книг и манускриптов – из монастырей, музеев, университетских библиотек, частных коллекций. От этих стервятников ничего нельзя было спрятать.

Персис попыталась представить Хили вместе с нацистами. Несомненно, он согласился сотрудничать, только чтобы сохранить себе жизнь, чтобы избежать пыток или чего похуже.

Но может ли это оправдать его выбор?

Как бы она сама поступила на его месте? Легко рубить сплеча, сидя под освещенными солнцем деревьями в саду, но моральная оценка поступка зависит от обстоятельств. Достаточно вспомнить смерть ее собственной матери. Кто был в ней виноват? Британцы? Ее отец? Или сама ее мать, которая настояла на том, чтобы поехать на тот митинг?

Однако факты нельзя было игнорировать.

На свете существует несомненное зло, черта, которую нельзя переходить. Во всяком случае, нельзя тем, кто хочет в целости и сохранности вернуться на светлую сторону. Джон Хили принял решение сотрудничать с таким злом, какого еще не было на земле, и почти никто об этом не знал.

Персис сделала большой глоток чая со льдом, чтобы дать себе время подумать. Потом она обратилась к Бельцони:

– Поэтому сюда приехали вы?

Он кивнул:

– Я должен был убедить Хили добровольно с нами сотрудничать.

– Он мог отказаться?

– Вы сами все понимаете, – пожал плечами итальянец.

– Вы могли его выдать, – ровным голосом произнесла Персис. – Вы думаете, поэтому он так поступил?

Бельцони нахмурился:

– Я не заставлял его похищать манускрипт Данте. И он покончил с собой не из-за меня.

– А почему тогда он покончил с собой? Почему именно сейчас?

– Из-за чувства вины, – ответил Бельцони. – Вероятно, оно преследовало его с самой войны. Предать свою страну не так-то просто.

Это могло быть правдой. Эрин Локхарт говорила, что Хили плохо спал по ночам, что его мучили кошмары. Чувство вины это объясняло. Персис десятки раз видела, как Сэм мечется во сне, вспоминая тот роковой день, когда он повез ее мать на митинг. Смерть Саназ Вадиа преследовала его до сих пор.

– Но это не объясняет последние действия Хили, – сказала она наконец. – Для начала, зачем он украл манускрипт? Раз он должен был помочь вам вернуть похищенные сокровища. Если только… – Она посмотрела прямо в глаза Мариконти. – Вы приказали Хили украсть «Божественную комедию», чтобы вы могли увезти ее в Италию?

– Нет, – мотнул головой Мариконти.

– Это бы многое объяснило.

– Я сказал «нет».

– А какой в этом смысл? – вступил в разговор Бельцони. – Мы бы никогда не смогли выставлять манускрипт в Италии, если бы он был украден. Начался бы дипломатический ад.

– А когда это кого-нибудь волновало? Сам факт обладания важнее всего, разве нет?

Мужчины обменялись непонятным для Персис взглядом. Интересно, не оказалось ли ее предположение ближе к истине, чем она ожидала.

Это действительно было логично.

Заставить Хили украсть манускрипт. Тайно вывезти его в Италию. Все отрицать. И пусть споры тянутся бесконечно.

Индийское правительство до сих пор требует от британских коллег вернуть несколько бесценных сокровищ, например бриллиант «Кохинур», а те, в свою очередь, просто игнорируют эти просьбы. Шансов на возвращение похищенных драгоценностей было не больше, чем на то, что отец Персис бросит пить и встанет на путь благочестия.

– Что вы собираетесь делать, если мы найдем манускрипт?

– Продолжим просить индийское правительство вернуть его Италии, – сказал Мариконти. – По официальным каналам.

Фраза казалась заученной.

Персис боролась сама с собой, не зная, верить ему или нет.

– Поверьте, инспектор, мы только хотим точно знать, что манускрипт в безопасности, – мягко сказал Бельцони. – Он часть нашей истории. Для нас это очень важно.

Персис достала записную книжку, открыла на последней загадке Хили и положила на стол:

– Хили оставлял нам подсказки. Я думаю, он хочет, чтобы мы нашли манускрипт.

Они вчитались в загадку. Мариконти выпятил нижнюю губу, как верблюд:

– Ничего не понимаю.

– В этом весь смысл. Я думаю, он специально делал загадки сложными, чтобы не любой смог их разгадать.

– Вы смогли, – сказал Бельцони, глядя на нее с нескрываемым восхищением.

Персис покраснела:

– Я была не одна.

Мариконти разгневано хлопнул рукой по столу:

– Merda![45]

У стола материализовался слуга с конвертом на серебряном подносе:

– Мэм, вам принесли сообщение.

Персис встала, взяла конверт и открыла.

Это было сообщение из университета от Фрэнка Линдли.

Надо срочно поговорить. Встретимся в моем кабинете.


Персис взглянула на часы. Было ровно пять вечера.

41

Было ясно, что Фрэнк Линдли что-то нашел.

Он ходил взад-вперед по кабинету, и щеки у него подрагивали от возбуждения. Периодически он останавливался и бормотал:

– Это невероятно.

Персис ждала, пока он заговорит.

Наконец Линдли раскрыл лежащую на столе папку, достал стопку бумаг и протянул Персис:

– Ваш друг Джеймс Ингрэм.

Наверху лежал присланный по факсу армейский послужной список. В верхней части страницы красовался рейхсадлер – имперский орел нацистской Германии с раскинутыми в стороны крыльями и свастикой в когтях. Персис где-то читала, что этот символ – искаженная версия аквилы, знамени древнеримских легионеров.

Прямо под орлом были напечатаны слова: Personal Bericht.

Ниже – фотография Джеймса Ингрэма, глядящего прямо перед собой, в нацистской фуражке и форме. С темными волосами, а не светлыми, как помнила Персис. Под фотографией были указаны персональные данные: рост, возраст, адрес проживания и, как предположила Персис, подробный послужной список.

И еще имя.

Маттиас Брунер.

– Что здесь написано?

Текст был на немецком.

– Ингрэм однозначно был нацистом, но не просто нацистом. – Глаза у Линдли блестели. – Он служил в войсках СС и сделал себе имя в Украине после вторжения немцев в Советский Союз в 1941 году, когда принял командование одной из айнзацгрупп – гитлеровских эскадронов смерти. Их целью было искоренение евреев, польской интеллигенции и коммунистов на захваченных территориях по ходу продвижения немецких войск. Многие из них принимали участие в убийстве бессчетного числа евреев после операции «Барбаросса» – вторжения стран «оси» в Советский Союз. После войны нам удалось выследить большую часть командующих этих групп, но многие высокопоставленные офицеры ускользнули от правосудия. Одним из них был Брунер, он же Ингрэм.

Персис перелистнула страницу.

Дальше текст сопровождали шокирующие фотографии: трупы в ямах, трупы у стен, напротив которых, насколько можно было понять, стояла нацистская расстрельная команда.

– Группы вроде той, которой командовал Брунер, несут ответственность за массовые убийства, – продолжил Линдли. – Они часто использовали газовые фургоны, заталкивали туда евреев, увозили в лес, и к концу пути дело уже было сделано. Трупы просто выбрасывали наружу, а другие евреи должны были их закапывать.

Персис содрогнулась. Бесчеловечно. Преступления нацистского режима выходили за рамки любых представлений о зле.

Она вгляделась в фотографию Брунера. Подумать только, этот человек сидел всего в нескольких футах от нее! И пытался ее убить.

Она почувствовала злое удовлетворение.

Хорошо, что она его застрелила.

– Как он оказался в Индии?

– Вот здесь начинаются сложности. – Линдли перенес вес с носка на пятку и обратно. – Во второй половине войны Брунер служил в Абвере. Помните, я вам рассказывал?

Персис кивнула:

– Вы сказали, что это был главный орган нацистского шпионажа.

– Верно. Абвер вербовал членов СС, особенно с таким послужным списком, как у Брунера. Тех, кто выполнит любой приказ, каким бы ужасным он ни был. При последнем руководителе, Отто Скорцени, Абвер принимал участие в нескольких крайне рискованных операциях. Как я уже говорил, считается, что Скорцени руководил сетью под названием «Паук», помогающей нацистам бежать. И я думаю, что именно с ее помощью Брунер бежал от союзников под видом Джеймса Ингрэма. На той фотографии, которую вы мне прислали, он стоит рядом со Скорцени.

Линдли протянул Персис снимок из подкладки пиджака. Значит, она была права. Загадочный компаньон Ингрэма по рыбалке действительно был еще одним высокопоставленным нацистом.

– Но это не объясняет, что Ингрэм – или Брунер – делал в Индии и чем его интересовал манускрипт Данте.

– Брунера не допускали к верховному командованию. Это о многом говорит: чем больший ты социопат, тем скорее тебя продвигали по нацистской служебной лестнице. Зато он был идеальным подчиненным. Умный, способный, безжалостный. В конце концов он стал правой рукой Скорцени. Могу предположить, что здесь он по-прежнему выполнял приказы.

– Но кто их ему отдавал?

– Не знаю. Но если попробовать предположить… Скорцени и сам скрывается с тех пор, как в сорок восьмом ему удалось бежать. На вашей фотографии тот же год. Я думаю, это подтверждает, что Брунер и Скорцени поддерживали связь.

– Ему удалось бежать?

– Из лагеря для интернированных в Дармштадте, в Германии. После побега он скрывался на ферме в Баварии, но бежал и оттуда, когда узнал, что власти напали на его след. Позже его видели в Париже. Это было три месяца назад. Скользкий субъект. Не просто заурядный нацист.

– В каком смысле?

– Он харизматичен. Это солдат старой школы в отличие от большинства нацистских командиров, которые, по сути, были гражданскими, но почувствовали, куда ветер дует, и вскочили на подножку гитлеровской Национал-социалистической рабочей партии Германии. Скорцени когда-то был инженером-строителем. Он попытался вступить в люфтваффе, но при росте 6,4 фута его сочли слишком высоким. В конце концов он оказался в личной охране Гитлера, лейбштандарте СС «Адольф Гитлер». Потом он отличился во время вторжения в Советский Союз: он отвечал за военную технику в дивизии, целью которой был захват инфраструктуры коммунистов. Скорцени был награжден Железным крестом и переведен на службу в Берлин, где предложил несколько весьма незаурядных и изобретательных приемов ведения войны. В результате его рекомендовали на место руководителя школой СС, и там он готовил солдат к диверсионно-разведывательным операциям. – Линдли сделал паузу, достал из папки новую стопку бумаг и, перелистывая их, продолжил: – Скорцени и сам занимался тем, чему обучал. Он был не из тех, кому по душе сидеть в кабинете. Он руководил выдающимися операциями. В одной из них, операции «Гриф», на его людях была форма союзников, и позже Скорцени судили за нарушение Гаагских конвенций 1907 года, но оправдали.

– Как я уже сказала, все это не помогает понять, чем его или Брунера мог заинтересовать манускрипт Данте.

– Вы правы. Честно говоря, я не представляю, зачем им нужна копия «Божественной комедии», пусть даже очень древняя. Я только хочу сказать, что, раз здесь был Брунер, дальнейшее расследование может привести нас и к Скорцени. Скорцени в бегах. В отличие от большинства представителей нацистского командования, его никогда не обвиняли в особенных зверствах, и нет свидетельств того, что он принимал участие в массовых убийствах, но все-таки, если нам удастся обнаружить его берлогу, это будет большой успех.

Персис не разделяла воодушевления Линдли, но понимала, почему он так возбужден. Человеку вроде него помощь в поимке такого известного военного преступника, как Отто Скорцени, сулила неплохую награду.

Видимо, почувствовав ее настроение, Линдли слегка успокоился. Он сложил бумаги в папку и протянул ее Персис. Она положила туда же бумаги о Брунере и сунула папку под мышку:

– Спасибо за помощь.

– Не стоит. Я потерял на войне близких друзей. Я считаю, хороший нацист – это мертвый нацист.

42

Обычно холодный душ помогал Персис разложить все по полочкам. Но на этот раз, когда она села ужинать с отцом, ее мысли все еще будто тонули в болотной трясине.

Чем больше она узнавала по ходу расследования, тем больше возникало вопросов. Линдли подтвердил, что Ингрэм действительно был нацистом, но это никак не проясняло его интерес к «Комедии» Данте. У нее по-прежнему было несколько подозреваемых, каждый из которых потенциально мог быть замешан в похищении манускрипта.

Франко Бельцони.

Энрико Мариконти.

Эрин Локхарт.

Сэм посмотрел на нее через стол:

– Я тебе надоел?

Персис виновато подняла на него глаза. Она пропустила его последнюю гневную тираду, на этот раз о монахинях-кармелитках.

Эти монахини, уединившиеся в монастыре площадью в три акра на западной окраине города, редко покидали свое жилище. За долгие годы они стали постоянными клиентами книжного магазина Вадиа, заказывая не только религиозную литературу, но и другие книги. Сэма приводила в ярость их привычка торговаться. Монахини стремились за все платить благословениями, а от них отцу Персис толку было немного. Сейчас он рассказывал об их последнем преступлении. Сестра Клара, настоятельница монастыря, попросила Сэма достать раннее издание «Грозового перевала», а получив книгу, заявила, что у нее слишком потрепанная обложка, и отказалась платить.

– Почему бы тебе им ее не подарить?

Сэм посмотрел на Персис так, будто она предложила ему отдать свое легкое. Она выдержала его взгляд, и наконец Сэм опустил глаза.

– Это дело принципа, – пробормотал он. – То, что они монахини, не значит, что они святее папы Римского.

Персис встала и, предоставив отцу бурчать в одиночестве, спустилась в магазин.

Там она нашла на одной из полок книгу о нацистской Германии, которая попалась ей месяц назад.

Персис села на диван в дальнем углу магазина и стала перелистывать страницы.

На них сухо излагались факты становления Гитлера и национал-социализма в период между войнами и перечислялись ключевые сражения Второй мировой. Об ужасах концлагерей и массовых убийствах не было ни слова.

Персис захлопнула книгу и подняла глаза к потолку.

По трещине медленно ползла муха.

Персис встала, подошла к стойке у входа и взяла телефон.

По голосу Блэкфинча казалось, что он пьян – он был слишком радостный, слишком веселый.

– Персис! Чем могу помочь?

Она замялась, вдруг потеряв уверенность в себе, но потом заговорила:

– Когда мы впервые встретились, ты сказал, что изучал братские могилы. После войны.

Пауза. Наверное, он не ожидал, что она обратится к нему по такому вопросу после того, как она сегодня от него убежала.

– Да. Я работал в миссии Министерства обороны, мы раскапывали такие могилы по всей Европе. Им был нужен криминалист. А что?

Персис казалось, что слова выходят у нее изо рта сами по себе.

Она рассказала о том, кем на самом деле был Джеймс Ингрэм, об айнзацгруппах, которые должны были подавлять местное население на территориях, захваченных немецкой армией, и о массовых убийствах.

– Ты следила за Нюрнбергским процессом?

Персис вспомнила обложки газет, отдельные кадры в «Пате-журнале». Слишком много всего происходило тогда в ее собственной стране: последние годы движения за независимость, ужасы Раздела, убийство Ганди, неспокойное начало правления Неру. У нее просто не было времени на подлинный интерес.

– На Нюрнбергском процессе люди впервые были привлечены к суду за преступления против человечности, – начал Блэкфинч. – Польский юрист Рафаэль Лемкин ввел для описания гитлеровского «Окончательного решения» – массового уничтожения евреев нацистами – термин «геноцид». Это сочетание греческого «генос» – «народ» и латинского «цид» – «убийство». – Он помолчал. – Нацисты ответственны за такие страшные преступления, которых никто еще не совершал. Я до сих пор не могу осознать то, что они делали. Никогда не верил словам «я просто выполнял приказ». Не могу представить себе ситуацию, в которой порядочный человек может выполнять такие приказы.

Персис не была так в этом уверена. Она своими глазами наблюдала беспорядки во время Раздела и видела, как быстро люди становятся меньше похожими на людей и больше – на монстров. Тогда волна немыслимой жестокости унесла два миллиона жизней, и не было ни одного уголка Индии, которого бы она не коснулась.

Пока Блэкфинч говорил, Персис стала листать папку Линдли, но быстро остановилась. Ее внимание привлекла фотография, прикрепленная к делу Маттиаса Брунера.

Группа заключенных копала землю. Позади них стоял немецкий солдат, он расслабленно курил сигарету и болтал с товарищем. Тот улыбался, будто кто-то из них только что пошутил. Персис осознала, что оба они понимали, что совсем скоро им предстоит хладнокровно убить этих мужчин, женщин и детей. Они стояли и шутили, а их жертвы рядом рыли себе могилы. Во всем этом не было ничего торжественного – просто рутина, и она заслуживала не больше внимания, чем сигаретный дым.

Там были и другие фотографии.

Те же заключенные на коленях перед расстрельной командой. Нацист позади молодой женщины с пистолетом у ее затылка. Невозможно было разглядеть выражение ее лица.

И, наконец, яма и в ней гора трупов, напоминающих тряпичные куклы.

Персис почувствовала, как внутри нее сжался темный комок ужаса и отвращения. Как люди могут так поступать? Какая мораль может оправдать это бездумное зло? А они… почему они ничего не сделали? Почему жертвы не пытались сопротивляться? Неужели они не понимали, что с ними произойдет?

– Персис, ты в порядке?

Она перестала листать страницы. К горлу подступала тошнота.

– Я… Прости за вчера.

Секундное молчание.

– Простить за что?

Она сделала глубокий вдох:

– Арчи, я думаю, что ты замечательный человек… – Она замолчала.

– Но?

– Но… мы коллеги. И ты скоро вернешься в Англию. – Она судорожно подбирала слова. – Мы с тобой из разных миров. – Персис вдруг поняла, что это похоже на банальную сцену из низкопробного голливудского фильма, но отступать было поздно. – Ничего не выйдет.

– Мое мнение не берется в расчет?

Будь твердой, сказала себе Персис.

– Боюсь, что нет. Я уже все решила.

– Точнее, за тебя уже все решили, ты это хочешь сказать?

Обвинение было не лишено оснований. Бессознательно Персис снова начала листать страницы, с трудом стараясь облечь мысли в слова:

– Ты не понимаешь.

– Так, может быть, ты объяснишь?

И вдруг слова будто прорвали плотину:

– Ты вообще представляешь, каково это? Быть мной. Бороться изо дня в день. Вся моя жизнь – это публичное шоу, легкая добыча для любого газетчика в стране. И только потому, что я женщина. – Она продолжала листать бумаги Линдли, перейдя к материалам по Отто Скорцени, бывшему командиру Брунера. – Можешь себе представить, какой у них у всех будет праздник, если мы с тобой… – Она замерла.

Папка была раскрыта на первой странице послужного списка Скорцени. Там же была фотография. Персис будто пронзил разряд тока.

Невозможно.

– Персис?

– Прости, – выдохнула она. – Мне надо идти.

И, обрывая его протест, положила трубку.

Персис вытащила страницу из папки и внимательно в нее вгляделась. Она ощутила слабое покалывание в голове.

Вот она. Недостающая связь.

Зовите это интуицией или слепой удачей, но ответ сам пришел к ней в руки. Или, во всяком случае, намек на ответ.

Она взглянула на часы на стене. Почти десять.

Еще не поздно.

43

Обветшалое здание, словно пьяница, опиралось на две высившиеся по бокам башни. В узком пространстве между ними тянулась паутина из проводов, на некоторых из них висело белье. Видавший виды фасад потрескался от солнца, покрылся впадинами от потоков дождя и был окончательно изуродован потускневшими рваными болливудскими постерами, облепившими стены до самой крыши.

На многих балконах были решетки. Со второго этажа сквозь прутья на Персис мрачно смотрела старая женщина.

Вход никто не охранял, и внутри не было лифта. Персис этого и не ждала. Она пешком поднялась на шестой этаж. На пятом женщина кормила ребенка грудью прямо на бетонных ступенях. Сначала Персис не поняла, почему она не делает это в квартире, а потом женщина – на самом деле скорее девочка – пересела так, что стала видна ее раздувшаяся правая щека, и все стало ясно.

Персис подошла к квартире номер 503 и замерла в нерешительности. А если она неправа?

Она постучала.

Через пару секунд дверь открыла невысокая красивая темнокожая девушка двадцати с чем-то лет. На ней была хлопковая ночная рубашка с бабочками.

– Да?

– Простите за беспокойство, мне нужно поговорить с вашим мужем.

В глазах женщины мелькнуло подозрение.