Это абсолютно противоречило его тону и поведению, с которыми он описывал мне частицу креста, но я промолчал, радуясь возможности сбежать из его душной палатки; а больше всего — сбежать от его ворона.

Выйдя наружу, я огляделся в поисках Абеля и Джека, но нигде их не увидел. Надо полагать, им надоело ждать, и они отправились вкусить радостей ярмарки Варфоломея. Разыскивая их, я никак не мог решить, стоит ли рассказывать им о том, что показал мне Хетч, несмотря на его предупреждения? Меня мучил и еще один вопрос. Правда ли, что это настоящий кусок от Христова креста? Движимый природным чутьем любого осторожного торговца, Хетч едва позволил мне взглянуть на него. Не так уж я легковерен, чтобы доверять Улиссу Хетчу без дополнительных доказательств; вполне возможно, что он и сам себе не верил. И в самом деле, на свете, вероятно, существует столько кусков «истинного» креста, что из них можно построить еще один Ноев Ковчег!



Однако Хетч, несомненно, ждал того, кто должен купить эту вещь, почему и принял меня за нужного человека. Внезапно я вспомнил, как мы натолкнулись на Тома Гейли, едва появившись на ярмарке. Всем известно, что Филип Хенслоу нанимает этого человека посредником для сомнительных или тайных сделок. Разве не мог Хенслоу отправить своего агента, чтобы получить реликвию? Задав себе этот вопрос, я тут же подумал, что в описании Хетчем Хенслоу уже содержится ответ. Хенслоу замешан во многих делах. Он вкладывает деньги в театры, в травлю медведей и — что куда менее респектабельно — в дома удовольствий.

Он делец, причем не особенно разборчивый в том, как и когда сколачивать состояние. Вполне вероятно, что он рассматривает эту реликвию, как хорошее вложение капитала, возможно, долгосрочное, чтобы продать ее, когда она будет пользоваться спросом. А может быть, она нужна ему, как своего рода талисман, могущий дать ему власть или принести удачу. Хотя разве не сказал книготорговец, что владельца этой реликвии ждет несчастливая судьба?

Впрочем, меня все это не касается. Я просто должен вернуться в палатку Хетча через час, забрать грязные страницы «Домициана» и вручить ему остаток денег.

И тут я скорее почувствовал, чем увидел, что кто-то держится у меня по левую руку. Том Гейли. Увидев, что я заметил его, он отвернулся и усмехнулся. Его непричесанные черные волосы спутались. Мне не очень-то хотелось разговаривать с ним, поэтому я ускорил шаг.

— Мистер Ревилл, надеюсь, вы в добром здравии? — спросил Гейли, догнав меня.

— Вполне, — ответил я, едва не добавив, что без его общества буду чувствовать себя еще лучше.

— У вас какие-то дела на ярмарке Варфоломея?

— Просто гуляю.

— Я заметил, что вы наведывались в магазин мистера Хетча?

— Слишком громкое название для его палатки, — пожал я плечами, не понимая, чего он хочет.

— У него есть… интересные товары. — Том Гейли обладал раздражающей привычкой показывать на собеседника пальцем и при этом щуриться, словно целился из пистолета. Хотя мы шли бок о бок, он умудрился взглянуть на меня при словах «интересные товары».

— Похоже на то, — ответил я.

— Чего у него только нет! И книги, и бумаги…

— Что ж, он книготорговец.

— ….и многое другое.

Я остановился и посмотрел прямо на Тома Гейли. Из собственного опыта я знал, что лучший способ обращаться с этим человеком — разговаривать в открытую.

— Мистер Гейли, если вы хотите мне что-то сказать — говорите прямо. В противном случае — у меня есть дело.

— Дело? Мне показалось, вы «просто гуляете», мистер Ревилл. — Заметив выражение моего лица, он поспешно добавил: — Я просто хотел вас спросить, довелось ли вам увидеть… э-э-э… особые товары мистера Хетча. — Он направил на меня свой палец-пистолет и шутовски ухмыльнулся. — У Хетча есть книжица под названием «Наслаждение Венеры» — с картинками. Или «Распутная жена». Отличная. И еще одна, называется «Изнасилование сабинянок». Я подумал, что молодому человеку вроде вас подобные пикантные вещицы могут понравиться.

— Думаю, мне они нужны меньше, чем вам, мистер Гейли.

— Да как пожелаете. Оставляю вас с вашим делом — или с вашим удовольствием.

И он ушел. С некоторым самодовольством я смотрел, как черная копна волос прыгает у него по плечам. Очевидно, его очень волновало, чем я занимался у Улисса Хетча — замечанием о пикантном товаре торговца он просто пускал пыль в глаза. Я вспомнил слова Шекспира — дескать, Хенслоу будет счастлив наложить лапы на грязные страницы «Домициана». Неужели Гейли охотится за ними? Или все же интересуется реликвией, Истинным Крестом, как я подумал сначала?

Толком не глядя, куда иду, я сообразил, что направляюсь прямо к прилавку, где торговали жареной свининой. Вероятно, я шел на запах. Однако, подойдя поближе, я увидел, что там предлагается более возбуждающее блюдо, чем жареное мясо. Собралась целая толпа и внимательно следила за ссорой, угрожающей — или обещающей — вот-вот перейти в драку. Более того, ссорились две женщины, а это всегда притягательно. Они стояли рядом с прилавком со свининой, и у свиной головы был очень благоразумный вид. Одну из женщин я узнал — дамочку из палатки Хетча, Долл Вопинг. Вторая женщина была такой же дородной, как и она. Неужели все обитатели ярмарки святого Варфоломея такие крупные? Эта женщина потрясала засаленным рашпером, как мечом. Рашпер и ее красное, сальное лицо наводили на мысль, что она и есть Урсула, торговка свининой. Не требовалось особенных логических умозаключений. Судя по ее виду, она была кухаркой, а всем хорошо известно, что работающие в кухне обладают скверным характером и скверным языком. Все дело в жаре от очага, понимаете ли.

С другой стороны, у Долл Вопинг оружия не было, зато она держала в руке кожаную фляжку, словно собиралась драться ею. Я поставил на рашпер.

Пока женщины с удовольствием обменивались оскорблениями и жестами. «Говнючка ты!» и кукиши, и все такое прочее. Толпа разделилась — одни подстрекали женщин, другие оглядывались в поисках констебля. Мог бы и догадаться, что Абель Глэйз и Джек Уилсон находятся среди зевак.

— Из-за чего скандал, ребята? — спросил я.

— А из-за чего обычно дерутся женщины? — отозвался Джек. — Да они так же готовы вступить в рукопашную из-за мужчин, как мы из-за женщин.

— Хотел бы я, чтобы кто-нибудь подрался из-за меня, — произнес Абель, которому не везло в любви.



И тут до меня дошло. Разве Улисс Хетч не сказал своей девке, когда они подтрунивали друг над другом, «пойди, спроси у прилавка со свининой»? Неужели эти две дамочки устроили перебранку из-за издателя пикантного товара?

Долл и Урсула — если это действительно торговка свининой — кружили напротив друг друга, как две собаки. Одна потрясала своим рашпером, другая размахивала фляжкой, но ни одна не хотела начинать первой. Толпа помалкивала, не желая нарушить чары. Но прежде, чем женщины успели вступить в драку, сквозь толпу привычно протолкались двое констеблей и уперлись в землю служебными дубинками, длинными и тяжелыми, устрашающими на вид и достаточно тяжелыми, чтобы сломать руку или раскроить череп. Имей они дело с мужчинами, уже пустили бы их в ход. Но с женщинами констебли предпочли более человечный подход.

Они схватили обеих. Крупные мужчины с нависшими бровями, сущие Гог и Магог. Один обхватил Урсулу, второй вцепился во фляжку Долл. На какое-то мгновенье показалось, что женщины обернут свою ярость против констеблей, но одновременно я ощутил облегчение, охватившее обеих, словно им удалось с честью выйти из необходимости устроить драку.

И наконец, с некоторым запозданием, появился миниатюрный человечек с аккуратной бородкой. Я его случайно знал — олдермен и судья, Уолтер Фарнаби. Год с небольшим назад я видел, как он опечатывал зачумленный дом на Кентиш-стрит. Очень педантичный человек, которому никто не осмеливался перечить. Очевидно, на ярмарке святого Варфоломея он выступал в должности судьи. В толпе тоже многие его узнали, судя по шепоткам и бормотанью.

По жесту Фарнаби констебли отпустили скандалисток, повиновались, но с таким видом, словно с удовольствием подержали бы женщин еще немного. Не знаю, что сказал обеим Фарнаби — он подошел к каждой по отдельности и пошептал на ухо — но этого хватило, чтобы женщины повернулись и пошли в разные стороны. Урсула вернулась к свиному прилавку, а Долл направилась в ту сторону ярмарки, откуда я только что пришел.

Вмешательство судьи вызвало общее разочарование. Я слышал, как некоторые высказывались в том смысле, что власти суют свой нос в невинные развлечения, а настоящие преступники свободно расхаживают вокруг. Вспомнив Соловья, исполнявшего баллады, и его сообщника, я не мог не согласиться.

Джеку и Абелю было очень любопытно, что у меня произошло с книготорговцем. Я промолчал о реликвии, сказал только, что Улисс утверждает, будто у него есть грязные страницы шекспировской пьесы, но ему нужно время, чтобы ее найти. И добавил, что между Шекспиром и Хетчем имеется своего рода старая вражда, и что книготорговец окружил себя довольно странным обществом, к которому принадлежат только что виденная нами женщина и говорящий ворон по имени Держи-крепче. Рассказал я и о встрече с Томом Гейли.

Дожидаясь, когда можно будет вернуться в логово Хетча, мы побродили по ярмарке, остановились, чтобы глотнуть эля, к нам приставали продавцы конской плоти, человечьей плоти и других диковин. Но мы, как умные жители Лондона, сумели устоять почти перед всеми соблазнами.

В конце концов мы решили, что времени прошло достаточно, и вернулись к входу в палатку книготорговца в тихой части ярмарки. Странно, что мистер Хетч устроился здесь, подальше от общей сутолоки. Может быть, его покупатели предпочитали приходить к нему скрытно, учитывая «пикантный товар». Книги и брошюры, нетронутые, лежали на столе. Полотнище палатки было откинуто, и у меня опять возникло чувство, что за нами наблюдают через занавеску, висевшую поперек палатки. Может, это ворон со своими блестящими глазами? Я бы предпочел человека.

Я окликнул мистера Хетча. Никто не ответил. Я крикнул громче, ожидая, что Держи-крепче велит мне действовать. Или заткнуть глотку. Я оглянулся на спутников и сделал знак, что следует зайти внутрь. Хетч наверняка не будет возражать. Обычная сделка, и не более того. Получить четыре фунта и расстаться с грязными страницами «Домициана». А на будущее мне стоит не с такой готовностью соглашаться на поручения от имени Уильяма Шекспира.

Мы вошли в палатку. Я скользнул за занавеску.

Внутри была сумрачно, душно и воняло. Но на этот раз запах был другим, пахло горечью и чем-то паленым.

Что мы нашли, вам уже известно.



— Боже мой, Ник, что нам теперь делать? — воскликнул Абель Глэйз.

— Не знаю.

— Нужно идти к судье, — сказал Джек Уилсон. — Любому понятно, что это убийство.

— Его застрелили, — произнес Абель, глядя на темную дыру в груди торговца и кровавый флаг вокруг нее.

В молодые годы, до того, как заняться мошенничеством, Абель служил в армии во время Нидерландской кампании и знал о войне и ранах больше, чем я узнаю за всю жизнь.

— Надо полагать, из его собственного пистолета, — добавил я. — Он показывал мне его, когда показывал, кое-что еще.

Джек и Абель посмотрели на меня. Возможно, недоумевали, что это за «кое-что еще». Я показал на орудие убийства, лежавшее в углу палатки, словно преступник в панике швырнул его туда перед тем, как убежал. Или убежала. Потому что пистолетом могли воспользоваться как мужчина, так и женщина.

— Это снапхонц, — сказал Абель. — Их широко использовали в Голландии.

Ни один из нас не откликнулся на эти профессиональные сведения.

— Можно просто уйти, — помолчав, произнес Абель. — Мы не обязаны никому ничего сообщать. И ни одна душа не узнает, что мы сюда заходили.

— Вы можете уйти, — отозвался я. — А меня здесь уже видели.

Я думал о Вопинг Долл. А также вспоминал того типа с соломинками на шляпе, который выскользнул из палатки, когда мы подошли к ней в первый раз.

— Значит, нужно идти в Пирожно-пудренный суд, — подвел итог Джек. — Это вам не карманник с певцом баллад.

— Да, ты прав, нужно идти в суд, — согласился я, озираясь. — А где птица?

— Птица?

— Держи-крепче, ворон, о котором я вам рассказывал.

— Да провались он, твой ворон, — хмыкнул Джек. — У нас труп на руках.

— Погоди минуту. — Я наклонился, чтобы посмотреть на стопку бумаг, прижатую тушей Хетча. Листы были старые, мятые, перепачканные кровью, но одного взгляда хватило, чтобы понять — это и есть непоставленная пьеса Шекспира, «Домициан». Название было от руки написано на титульном листе. Хетч все-таки нашел ее. Вероятно, это последнее, что он успел сделать в этой жизни. Что ж, подумал я, засовывая измятые листы под камзол, я сберег хозяину целых четыре фунта. Странно, до чего банальные мысли приходят в голову в такие страшные минуты.

Увидев, что я забрал то, за чем пришел, мои спутники направились к выходу, но я задержался еще на миг — любопытство пересилило страх и отвращение.

Я заглянул в открытый сундук и порылся в одежде и столовом серебре. Точно, шкатулка, лежавшая среди вещей, пропала. Нет стеклянной склянки, нет и священного кусочка дерева.

— Он говорил, что она проклята, — произнес я.

— Кто сказал, что она проклята? Что проклято?

— О чем ты, Ник?

В голосах моих друзей слышались раздражение и тревога.

— Слишком долго объяснять, — сказал я.

— Значит, объяснишь судье, — отозвался Джек. — Давайте выбираться отсюда, ради Христа.

Но мы опоздали. Нужно было уходить из палатки в тот же момент, как мы увидели, что в ней находится. Внезапно в и так битком набитую палатку — трое живых актеров и один мертвый издатель и книготорговец — втиснулись еще две фигуры. Оба крупные парни, один — с нависающими бровями. Констебли судьи Фарнаби. Мы уже видели, с какой легкостью они справились с дородной Урсулой, торговкой свининой, и такой же дородной Долл. Трое худощавых актеров не могли с ними сравниться.

Они весьма бесцеремонно дали нам понять, что их встревожило сообщение о выстреле из пистолета, и теперь мы должны вместе с ними пройти к судье Фарнаби. Понятно, что мы, запинаясь, заявили о наших невиновности и неведении. Но не менее понятно, что нам придется отвечать на вопросы. Джеку, Абелю и мне не оставили выбора — мы должны были спокойно идти в Пирожно-пудренный суд. Мы вышли из палатки, оставив тело лежать на земле. Констебли не то, чтобы арестовали нас — и все же, попытайся мы убежать, это не только подтвердило бы нашу вину, но в придачу нас бы доставили к судье при помощи длинных дубинок.

Единственным утешением во всем этом могло считаться то, что временный суд располагался в части ярмарки, бывшей когда-то монастырем святого Варфоломея — разумеется, палатка или киоск были бы недостойны суда — в старых монастырских строениях. Как я уже упоминал, это место было сравнительно спокойным, поэтому мы привлекли внимание не очень большого числа зевак. Мы пытались принять невинный вид, словно просто вышли прогуляться с этими гигантами. Но невинный вид старается принять любой виновный человек, правда?

Земля и строения ярмарки Варфоломея принадлежали семейству Ричей, и однажды один из них решил отремонтировать часть монастыря — не из благочестивых побуждений, а чтобы пополнить свои денежные сундуки, сдавая здания в аренду. Итак, нас втолкнули в комнату, бывшую когда-то монашеской кельей, а теперь превратившуюся в камеру для содержания преступников, пойманных на ярмарке.

Нас бегло обыскали и ничего интересного не нашли. Стопку бумаги, которую я вытащил из-под трупа Хетча и засунул под рубашку — грязные страницы шекспировского «Домициана» — пролистали. Сомневаюсь, чтобы эти констебли умели читать, а если б и умели — что они могли обнаружить? Кучу бумаги, которую даже создатель рукописи считал никудышной и намеревался уничтожить.

В голове мелькнула мысль, не попытаться ли подкупить наших тюремщиков деньгами, которые дал мне Шекспир. Они и в самом деле с большой неохотой отдали мне монеты, выуженные из моего кошелька, но сам факт, что они их вернули, доказывал, что это люди принципиальные. Либо так, либо они больше боялись судью Фарнаби, чем стремились получить взятку и отпустить нас. Закончив обыск, они заперли нас на ключ. Больше в камере никого не было. Зарешеченное окно пропускало лишь жалкие полоски пыльного света да отдаленный шум ярмарки.

Джек Уилсон и Абель Глэйз смотрели на меня. Они не сказали ни слова. Во всем виноват я, верно? Во что я их втянул? И тем не менее, мы были невиновны. Вот за это и нужно держаться, полагаясь на английское правосудие и справедливость. Нескольких слов с судьей Фарнаби должно хватить, чтобы прояснить путаницу. Во всяком случае, так мне казалось.

— Ник, — нарушил молчание Абель. — Ты нам все рассказал?

— Да. Нет. Не совсем, — ответил я.

— Может быть, лучше рассказать нам все? — предложил Джек. — До того, как мы отправимся на небеса на веревке?

Замечание Джека о виселице прозвучало довольно небрежно, но у меня по спине пробежал холод, несмотря на духоту камеры.

Я сказал:

— Да рассказывать почти не о чем. Просто Хетч владел не только грязными страницами Шекспира.

И объяснил им, как книготорговец по ошибке принял меня за человека, пришедшего за реликвией, как он показал ее мне и как — когда стало понятно, что я ничего об этом не знаю — поспешно спрятал ее назад в сундук, наказав мне молчать. Откровение о реликвии ошеломило их, но я сразу увидел, что они мне поверили. Подобную историю я бы не сочинил.

— Так вот почему ты заглядывал в сундук? — понял Абель. — Частица Истинного Креста! Да разве это возможно?

— Настоящая она или подделка, но реликвия исчезла.

— Ее забрал тот, кто убил Хетча? — спросил Джек.

— Похоже на то.

— Тогда все просто, — заявил Абель. — Находим типа, у которого эта так называемая частица, и его арестовывают.

— И как мы собираемся его найти, если нас заперли здесь? — поинтересовался Джек. — Кроме того, если у него есть хоть крупица здравого смысла, он уже за много миль отсюда.

— Не исключено, что мы ищем мертвеца, — произнес я. — Улисс Хетч говорил, что прикосновение к реликвии означает смерть. Похоже, в его случае это сработало.

Как и замечание о виселице, это добавило нашей камере волнения.

— Том Гейли замешан в это дело, — сказал Джек. — Из твоих слов, Ник, ясно — он что-то задумал.

— Это могут быть и грязные страницы, и частица креста — но вполне возможно, что он не искал ничего определенного. Гейли такой тип, что просто рыщет вокруг, полагаясь на чутье. Как собака. Хотя может быть, что он…

— Что?

— Он заметил, как я выхожу из палатки Хетча. Может быть, он уже договорился о покупке реликвии — или грязных страниц — и встревожился, когда увидел меня. Решил, что я собираюсь завладеть этим, и вмешался, чтобы помешать мне.

— Но зачем ему убивать Хетча? — спросил Джек. — Мог просто предложить ему больше денег, чем ты. У Хенслоу глубокие карманы.

Это было вполне справедливо, и я не нашелся, что ответить. Помолчав немного, Абель сказал:

— А эти две женщины, которые собирались подраться из-за Хетча? Торговка свининой и… как там ее?

— Долл Вопинг.

— Они обе выглядят так, словно могут уложить мужчину голыми руками. Куда пошла Долл после того, как судья помешал драке? Обратно в палатку, чтобы столкнуться с мистером Хетчем?

Абель так взволновался подобной вероятности, что сразу же подкинул нам еще одного подозреваемого.

— И не забывайте, что мы видели сообщника Соловья — этого типчика по имени Питер Перкин — он выходил из палатки Хетча как раз тогда, когда мы к ней подошли.

— Хетч тогда был еще жив, — заметил я. — И потом тоже.

— Перкин мог вернуться позже.

— Кто угодно мог подойти позже.

— Ты говорил, что у Уильяма Шекспира и Улисса Хетча были плохие отношения? — спросил Абель.

— Да. Поэтому он и не хотел сам иметь дело с книготорговцем, — согласился я. — И прежде, чем ты зайдешь слишком далеко, Абель, сразу скажу — я не думаю, что Шекспир проскользнул в палатку Хетча и убил издателя из его же собственного пистолета. Ты видел его на ярмарке? Я нет.

— Мистер Шекспир здорово умеет оставаться незаметным, — заметил Джек.

Это правда, Шекспир действительно обладал способностью заходить и выходить, не привлекая к себе никакого внимания, но это замечание почему-то вызвало во мне раздражение.

— Не забывай, что он уже многих убил — в воображении, — добавил Абель.

Это вызвало во мне еще большее раздражение, и я сердито фыркнул:

— Ну, таким образом и я убил многих, да и любой из нас, кроме разве что непорочнейшей монашки.

— Оставим в покое Уильяма. У нас есть по меньшей мере трое, кто мог бы совершить это убийство, — сказал Джек. — Двое из них могли это сделать, потому что хотели заполучить реликвию — это Том Гейли и Питер Перкин. И эта самая Долл Вопинг, которая, видимо, сильно ревновала Хетча к торговке свининой. Может быть, когда драку остановили, она отправилась прямиком в палатку. Кровь у нее еще кипела, и она решила разобраться с ним.

Я припомнил сцену между Долл и Улиссом Хетчем в палатке. Между ними имелась своего рода грубая привязанность. Они могли подраться — в точности так же, как она могла обменяться ударами с женщиной. Но схватить пистолет и застрелить его?.. И зачем тогда она забрала с собой так называемую реликвию? Она ее боялась. Нет, не думаю. Я помотал головой и заметил, что и мои друзья качают головами.

— Ничего не получается, Ник, — сказал Джек. — Я знаю Тома Гейли немного лучше, чем вы оба, потому что дольше служу в театре. Он мерзкий человечек, всегда готов соврать, оклеветать, не откажется и от воровства. Но это совсем не то, что быть убийцей.

— То же самое и с Питером Перкином, — заговорил Абель. — Я не знаю ни его, ни Бена Соловья, только их репутацию. Но щипачи и жулики полагаются на свои мозги и на ловкость рук. Они не убивают. О чем вы! У них самая главная похвальба — это как они обокрали тебя, а ты этого целых пять часов не замечал.

— Я думал то же самое про Долл, — сознался я. — Она наверняка не убийца. Итак… если мы исключаем их, то кто остается?

— Остаемся мы, — буркнул Абель.

— Ты имеешь в виду, остаюсь я, — поправил его я.

Мои друзья не ответили, но я понял, что именно это они и имеют в виду. Улисс Хетч завел меня в палатку, а они остались снаружи, а через несколько минут и вовсе ушли. Мы с книготорговцем беседовали, наверное, с полчаса. По всей вероятности, я был последним, кто видел его живым, если не считать убийцу. Разумеется, Джек и Абель не могут всерьез думать, что я его застрелил, правда? Зачем бы я, в таком случае, настоял, чтобы они пошли со мной к Хетчу во второй раз? Кроме того, убей я Хетча на самом деле, я бы сейчас был на полпути к известковым холмам в Суррее.

Мрачные это были мысли. Мы погрузились в молчание, прислонившись спинами к стене тюремной камеры. Солнечные лучи с пляшущими в них пылинками медленно ползли вверх по дальней стене. Пусть пока в нашей неприятной ситуации не было ничего особо тревожного, моя уверенность в том, что это просто путаница, и все прояснится, стоит нам обменяться несколькими словами с судьей Фарнаби, шла на убыль. Я уже попадал в тюрьму по ложному обвинению. Джек Уилсон тоже — в юности он отсидел несколько дней в тюремной камере за драку. И я нисколько не сомневался, что и Абель знаком с обстановкой одной-двух камер. И вообще, нет ничего приятного в том, что тебя посадили под замок, пусть всего на час-другой. Есть что-то несообразное в том, чтобы оказаться в заключении в разгар ярмарки, когда все свободны и счастливы. Издалека доносится ее шум, крики, песни, и ты начинаешь чувствовать себя ребенком, наказанным и лишенным сладкого.

Может, я бы и боялся, но, сидя там и прислонившись спиной к шероховатой стене, я задремал, и мне приснился Том Гейли. Он преследовал меня, пытаясь всучить мне несколько брошюр под названием «Распутная жена» с пикантными картинками. Над головой Гейли парил ворон, каркая: «Действуй!» Потом я увидел молодого Уильяма Шекспира — в те дни еще не лишившегося волос. Он шептал любезности на ухо такой же юной Долл Вопинг — неплохому товару, как утверждал Улисс Хетч. И тут меня разбудил скрежет поворачивающегося в замке ключа. Джек и Абель тоже вздрогнули.

В дверях стояли констебли с нависшими бровями. Почти без слов, жестами, они велели нам следовать за ними. Нас провели по выложенному плитками коридору в помещение с колоннами, видимо, бывшее когда-то трапезной монахов. В дальнем конце помещения на дубовом стуле, должно быть, принадлежавшему раньше приору, восседал судья Фарнаби с аккуратной бородкой. Рядом с ним стояли и сидели другие люди, среди них еще два констебля и пожилой клерк. Этот с пером и бумагой сидел за столом. Значит, вот как выглядит Пирожно-пудренный суд. Я не знаю происхождения этого странного названия, зато знаю, что серьезные дела ему неподвластны: только случаи торговли без лицензии, жульничество и мелкое воровство. Однако судья Фарнаби обладал властью предъявить обвинение любому человеку и отправить его в более суровый суд. Мы выстроились перед ним, а по бокам встали констебли. Если судить по взгляду судьи, мы, конечно, были не совсем заключенными, но определенно не были свободными людьми.

Тут раздался неожиданный вопль из толпы зевак:

— Это он!

Это лишило меня присутствия духа. Еще больше меня расстроило то, что кричала Вопинг Долл. Она показывала на меня с искаженным то ли от ярости, то ли от горя лицом.

— Я видела его вместе с моим Улиссом! Я оставила их вдвоем! Он убил Улисса Хетча!

— Замолчи, женщина, — велел судья Фарнаби. — Ты не понимаешь, что говоришь.

Он произнес это негромко, но властно. Долл вытаращила на него глаза, но больше ничего не сказала. Фарнаби велел нам назвать свои имена и род занятий. Скорее всего, только для отчета, потому что — могу держать пари на недельное жалованье — он уже знал, кто мы такие.

— Джентльмены, — сказал судья Фарнаби, когда эта процедура завершилась, — убит человек. Для Пирожно-пудренного суда дело это слишком серьезное. Я приказал, чтобы палатку Хетча охраняли до тех пор, пока из нее не унесут тело. Однако предварительная дача показаний произойдет здесь, и если свидетельства окажутся убедительными, будет предъявлено обвинение. Я уже выслушал нескольких свидетелей, недавно видевших мистера Хетча живым, вот как эту леди. Но вы нашли его мертвым. Ваш рассказ, будьте любезны.

Джек и Абель повернулись ко мне. Публичное слушание казалось мне не совсем правильным способом собирать доказательства, но я предположил, что суд на ярмарке Варфоломея — это предварительное расследование, где все следует решать быстро. Как можно короче я описал обстоятельства, которые привели нас троих на ярмарку, поручение от Шекспира, разговор с книготорговцем, договор о том, что я вернусь, когда он отыщет нужную мне вещь, и то, как мы обнаружили тело Хетча. Пожилой клерк все записывал, сопя и откашливаясь, что сильно отвлекало.

Единственное, что я опустил — пожалуй, самое важное — это реликвию. Хотя то, что ее украли, давало мотив для убийства, не хотелось все усложнять. Как оказалось, это было ошибкой, потому что судья Фарнаби уже знал о ней.

— Мистер Хетч вам больше ничего не показывал? — спросил он.

— Я не очень понимаю, о чем вы, сэр, — отвечал я.

— У него не было больше ничего ценного?

— Я такого не припомню.

— Однако у вас в кошельке четыре фунта, правильно? Похоже, вы пришли сюда, имея средства для покупки чего-то весьма ценного.

— Такую сумму дал мне мистер Шекспир, чтобы я выкупил его грязные страницы.

— Эти деньги предназначались не для того, чтобы купить кусочек дерева, который якобы является частью креста нашего Господа, и которого теперь нет нигде во владениях мистера Хетча?

Кто-то в толпе ахнул, а я почувствовал, что краснею, как ребенок.

— Дерево от креста?

— Совершенно верно. Мистер Хетч упоминал о нем?

— Может быть. Я не придаю никакого значения подобным папистским безделушкам, но да, мне кажется, он действительно об этом упоминал — теперь, когда я хорошенько подумал, сэр.

— …теперь, когда вы хорошенько подумали об этом, мистер Ревилл. Однако у нас есть свидетельские показания, что Улисс Хетч намеревался продать эту «папистскую безделушку», как вы ее назвали, и продать ее именно актерам.

— Только не нам, сэр, — возразил я, сообразив, что эти свидетельские показания могла дать только Долл. — Как я уже сказал, меня привело на ярмарку поручение купить грязные страницы ранней пьесы Уильяма Шекспира. Мои друзья могут это подтвердить.

Джек и Абель кивнули, но Фарнаби, казалось, больше этим не интересовался.

Я начал думать о стопке бумаги, спрятанной под рубашкой. Теперь я очень жалел, что не оставил рукопись лежать под телом Хетча. Кроме того, слова судьи прояснили тайну пребывания на ярмарке Тома Гейли. Хетч собирался продать «вещь» актерам, как сообщила судье Фарнаби Долл. Значит, Гейли все-таки пришел сюда не в поисках «Домициана». Возможно, он о нем и не знал. Он явился с поручением от Хенслоу купить частицу креста. Я размышлял, стоит ли называть судье имя мистера Гейли, как Фарнаби задал мне следующий вопрос:

— Мистер Хетч показывал вам пистолет, когда вы в первый раз посетили палатку?

— Да, сэр. Он держал его заряженным…

— Почему?

— Потому что мир полон негодяев. Это его собственные слова.

— Вот тут он прав, — согласился судья Фарнаби. — Это тот самый пистолет?

И он театральным жестом вытащил оружие из-за своего стула. С выпуклой рукояткой и прямым дулом. До сих пор я его не замечал. Вероятно, Фарнаби собирался потрясти меня, чтобы я признал свою вину.

— Я… я думаю, да, сэр, — сказал я. — Это снапхонц.

— Ага, с оружием вы знакомы неплохо, мистер Ревилл, — произнес судья.

В жизни не держал в руках, хотел ответить я, но было уже поздно. Теперь я понимал, что, пока мы сидели в камере, между судом и палаткой мертвеца прошло множество народа, и многие дали свидетельские показания, ни одно из которых не представило нас в лучшем свете.

— А что случилось с птицей? — спросил Фарнаби.

Неожиданный вопрос застал меня врасплох.

— Вы имеете в виду ворона?

— Да. У меня имеются свидетельские показания, что у Хетча жила птица по кличке Держи-крепче.

— Я не знаю, что с ним случилось, сэр. Сначала ворон был в палатке, но когда я с друзьями вернулся в нее, он исчез. Может быть, испугался, когда его хозяин погиб.

В толпе кто-то всхлипнул. Долл Вопинг стояла, скорбно закрыв руками лицо.

— Очень хорошо, — заявил Фарнаби. — Вы двое, спутники мистера Ревилла, можете добавить что-нибудь к его рассказу?

Когда Джек и Абель сказали, что не могут, Фарнаби произнес:

— Пока достаточно. Вы можете идти.

Это внезапное освобождение меня удивило, но тут я заметил, что судья переглянулся с одним из констеблей. Интересно, как далеко нам разрешат уйти?

Оказавшись за пределами монастыря святого Варфоломея, мы заспорили, что делать дальше. День перевалил за полдень. Солнце висело в небе, жаркое и тяжелое.

Раньше я хотел есть, но теперь полностью потерял аппетит. Абель хотел прямо сейчас убраться с ярмарки и вообще из Смитфилда, но Джек сказал, что такой поступок только убедит всех, что мы виновны.

Краем глаза я заметил одного из констеблей с нависшими бровями. Нет сомнений, что Фарнаби приказал ему присматривать за нами.

Я показал за спину.

— У нас на хвосте Гог и Магог.

— Гог? Магог? — не понял Джек.

— Я так назвал констеблей, — пояснил я. — Вон те два громадных парня, которые брали нас под стражу. Они походят на деревянные статуи перед ратушей — здоровенные и уродливые.

Джек нерешительно взглянул на меня.

— Они не нашли ни шкатулку, ни склянку, ни щепку от креста, когда обыскивали нас, поэтому считают, что мы спрятали их где-нибудь на ярмарке. Они только и ждут, когда мы пойдем их искать.

— Я же сказал, нам нужно сейчас же уйти, — повторил Абель.

— Нет, не нужно, — возразил я. — Посмотрите туда. Или нет, лучше не смотрите. Сделайте вид, что мы разговвариваем.

В тени монастыря, наполовину скрытые разрушившимся контрфорсом, стояли двое мужчин. Мои друзья, будучи опытными профессионалами, не стали колебаться, а тотчас же вступили в оживленную «беседу», какие нам часто приходится вести на сцене «Глобуса». Между тем, выглядывая из-за них, я наблюдал за Беном Соловьем, исполнителем баллад, и его сообщником, маленьким человечком в простецкой шляпе, известным под именем Питер Перкин.

Должно быть, они считали, что их никто не видит, потому что полностью погрузились в свое занятие. В свое истинное занятие, состоявшее из воровства кошельков и последующего дележа добычи. Я ничуть не сомневался, чем именно они сейчас занимаются.

Певец отложил в сторону лютню ради плутней, если можно так выразиться, и перебирал на ладони какие-то вещи, только что положенные туда Перкином, вероятно, монеты или безделушки, результаты щипачества. А Перкин тем временем поднял лютню Соловья и вертел ее в руках. Я поразился их дерзости — заниматься этим в открытую, прямо возле Пирожно-пудренного суда. Но они стояли в укромном месте, а день успешной «работы», вероятно, сделал их беспечными.

Но заинтересовал меня совсем не вид парочки воров, подсчитывающих деньги. Дело в том, что Перкин, отложив лютню, неожиданно вытащил откуда-то деревянную шкатулку, которую я видел в палатке Улисса Хетча. Шкатулку с крышкой и звездой. Шкатулку, в которой лежала частица креста. Значит, украл ее все-таки Перкин! И не просто украл, но и убил, потому что тот, кто украл частицу креста, наверняка застрелил Улисса Хетча. Несмотря на утверждение Абеля, карманник Перкин оказался способен на убийство.



Пока я тайком наблюдал, Перкин показал шкатулку Соловью, одновременно покачав головой. Словно доказывая честность своего жеста, он открыл шкатулку и перевернул ее вверх дном. Оттуда ничего не выпало. Перкин еще что-то сказал, и Соловей ответил. Напряженные позы обоих указывали на неминуемую ссору.

Если бы эта парочка не так погрузилась в свою беседу, они бы меня заметили. Но Соловей произнес еще несколько резких слов — неразличимых на слух — и так яростно затряс головой, что красный берет едва с нее не слетел. Вместо ответа Перкин протянул ему шкатулку. Давай, говорил он всем своим поведением, не веришь мне, посмотри сам. Нет в ней ничего, она вправду пустая.

Певец схватил шкатулку и поднес ее к глазам, словно исследуя. Перкин все решительнее настаивал на своем, жестикулировал и размахивал руками. У Соловья открылся рот с выражением изумления и недоверия. Я никак не мог понять, о чем они спорят. Певец еще раз заглянул внутрь шкатулки. Потом посмотрел на нее сбоку — и увидел, что я за ним наблюдаю. Его взгляд метнулся мне за плечо, и глаза его расширились, то ли от страха, то ли от удивления. Я оглянулся. К нам приближался констебль, которого я окрестил Гогом (а может, и Магогом).

После этого все произошло одновременно.

Я решил, что единственный способ доказать мою — нашу — полную невиновность в деле убийства Хетча, это схватить карманника Питера Перкина и исполнителя баллад Бена Соловья — и шкатулку. Пустая или нет, она послужит доказательством их соучастия в преступлении. Я сказал «решил», но, разумеется, это был инстинктивный порыв. Крикнув что-то своим друзьям, я рванулся к тенистому месту, где стояли оба дружка.

Но Соловей, уже встревоженный появлением Гога (или Магога), одной рукой схватил свою лютню и, не отпуская деревянную шкатулку, обогнул контрфорс и пустился бежать. Его сообщник отстал на секунду-другую, но он тоже удрал, когда я был от них на расстоянии более двадцати ярдов.

Лучше бы Соловью и Перкину оставаться на своем месте и вести себя все так же нагло. Когда человек бежит — он виноват. И даже такой тупоголовый тип, как констебль, может отреагировать на бегущего, как охотничий пес реагирует на зайца. Я скорее почувствовал, чем увидел, что он топочет следом.

Кроме того, певцу и карманнику следовало разделиться, чтобы погоня тоже разделилась, но Перкин продолжал мчаться вслед за Соловьем. Монастырь располагался с северной стороны Смитфилда, на краю ярмарки. В сущности, это уже рваная граница Лондона. Там бродило несколько человек, но основная толпа еще находилась в самом сердце ярмарки.

Воры имели преимущество в расстоянии, да и, похоже, неплохую сноровку в беге, и вполне могли бы убежать от нас и затеряться среди переулков и сточных канав Хокстона или Айлингтона. Но тут из-за стены примыкающего здания выскочил второй констебль, Гог (или Магог). Действовал ли он инстинктивно или соображал быстрее, чем я предполагал, но только он метнул свою длинную дубинку в ноги Соловью. Певец, обремененный тем, что держал в руках, споткнулся и упал. Красный берет отлетел в сторону, лютня кувыркнулась в воздухе и с немузыкальным бряцаньем ударилась о землю. А констебль влепил ему крепкую затрещину.

Карманник Перкин едва не налетел на своего упавшего сообщника, но в последний момент отскочил в сторону и помчался налево. Однако он потерял при этом драгоценные секунды, и с четырьмя преследователями на хвосте шансов у него не осталось. Мы очень скоро нагнали этого коротышку.

Оставив остальных разбираться с Перкином, я отправился на поиски шкатулки, которую Соловей, падая, тоже уронил. Она отлетела на несколько ярдов в сторону. Шкатулка не была совершенно пуста — в самом углу застрял клочок пергамента, которым, как утверждал Улисс Хетч, подтверждалась подлинность частицы креста. Однако пергамент так вылинял, а слова было так сложно расшифровать, что сам по себе он почти ничего не доказывал. Я осторожно взял шкатулку подмышку и присоединился к остальным. Бен Соловей уже поднялся на ноги, но с таким видом, словно не понимал, где находится — и кто он вообще такой. Он держался за непокрытую голову в том месте, где к нему приложился констебль.

Гог и Магог выглядели довольными, сумев поймать еще двоих негодяев, доказавших свою порочность тем, что пытались сбежать. Когда я предложил всем вместе вернуться в Пирожно-пудренный суд, к судье Фарнаби, они с радостью ухватились за эту мысль. По дороге Абель поднял сломанную лютню Соловья. Сам певец все еще не понимал, что происходит, и, спотыкаясь, шагал вперед, держась за голову. А вот Питер Перкин упал духом.

— Это рабочий инструмент певца, — сказал Абель, покачивая лютню. Гриф у нее треснул, а струны перепутались.

— Певца? Он вор, а то и еще хуже, — отозвался я, полный праведной уверенности, что мы выследили негодяев, ответственных за гибель Хетча.

— Нескоро он сумеет заработать достаточно денег, чтобы купить новую, — сказал Абель, глядя на лютню, как на заболевшего младенца.

— Украдет, — отрезал я, не понимая мягкости Абеля. Думаю, он испытывал бессознательное сочувствие к неисправимым ворам-карманникам, потому что и сам когда-то зарабатывал на жизнь мошенничеством.

Мы вернулись в монастырь, в зал, где судья Фарнаби все еще восседал на своем дубовом стуле, словно дожидаясь новых преступников. Я сгорал от нетерпения скорее объяснить ему, что мы вернулись с доказательствами и нашли подлинных воров — а, возможно, и убийц Улисса Хетча. Долл Вопинг еще не ушла. Ей мне особенно хотелось доказать, что я не убийца. Я передал шкатулку судье и рассказал, что именно эту вещь я видел сначала в руках Хетча, а потом в руках Перкина, после чего ее забрал Соловей. Карманник изобразил негодование — исключительно для видимости. Гог и Магог могут добавить свои свидетельские показания, чтобы подтвердить, что я говорю правду, сказал я, обращаясь к констеблям.

Фарнаби открыл шкатулку и вытащил хрупкую полоску пергамента, взглянул на нее и снова закрыл шкатулку. Потом посмотрел на Соловья, который все еще сжимал свою разбитую голову, и на Перкина. Потом задумался — и задумался надолго.

— Подождите вместе с друзьями вон там, мистер Ревилл, — произнес, наконец, судья, показывая на дверь в дальнем конце зала. — Позвольте мне выслушать, что могут сказать в свое оправдание эти люди.

Джек, Абель и я вышли в комнату, бывшую, вероятно, когда-то кухней при трапезной. В ней имелся открытый очаг с вертелом, который приводился в движение небольшим топчаком. Видимо, во времена монахов топчак вращала собака. Все оборудование было старым и ржавым. Кухонную дверь за нами плотно закрыли. Мы по-прежнему были не то, чтобы пленниками, но и не свободными людьми. Моя уверенность в том, что на этот раз справедливость восторжествует, опять слегка увяла.

— А где же, в таком случае, сам кусок «истинного» креста? — спросил Джек. — У Перкина была только шкатулка, в которой, по твоим словам, он лежал.

— Пустая шкатулка — это то, что он показал Соловью, — огрызнулся я. — Скорее всего, он забрал его себе. Может, собирался продать.

— Если он вообще когда-нибудь существовал, — сказал Джек и раздраженно попытался повернуть топчак, соединенный с вертелом провисшей цепью. Тот заскрипел, как древнее орудие пытки.

— Говорю же тебе, я его видел. Видел в руках Улисса Хетча.

— Ну, он-то больше не может давать показания, правильно? А крест испарился.

— Ник не единственный, кто об этом знает, — вступился за меня Абель. — Судья Фарнаби упоминал о нем. Кто-то ему об этом сказал.

— Долл Вопинг, — осенило меня. — Она знала про крест. Говорила, что у нее от него мурашки.

— Вот пусть ее мурашки и станут доказательством, — сердито фыркнул Джек. — А нам пока придется говорить, что крест исчез.

— Может, ее все-таки можно починить? — сменил тему Абель. — Хотя, конечно, я не специалист…

Он все еще держал в руках поврежденную лютню Соловья. Я посмотрел на него, и у меня в мозгу мелькнула остроумная мысль. Я припомнил, как оба вора стояли в тени контрфорса, как Перкин крутил инструмент в руках, пока его компаньон подсчитывал на ладони монеты. Предположим, что Перкин все-таки заполучил священную щепку и решил оставить ее себе. Предположим, что эта мысль пришла ему в голову в тот самый момент, как оба они считали деньги у монастыря. Перкин держал в руках деревянную шкатулку с той вещицей. Он уже собирался отдать ее певцу, как вдруг его одолела жадность. Он берет склянку и, толком не соображая, что делает, сует ее в удобное потайное место. Потом отдает Соловью пустую шкатулку и притворяется, что ничего не знает о содержимом. А тем временем склянка и реликвия где-то лежат…

— Дай-ка мне лютню, Абель. У меня есть идея.

Абель протянул мне сломанный инструмент. Гриф треснул и расщепился, несколько струн порвалось. Я потряс лютню. В ней что-то загремело. Я просунул руку в резонаторное отверстие и начал шарить внутри, потом со все возрастающей уверенностью нащупал какой-то продолговатый предмет. Только это было не стекло, а дерево.

Слишком поздно вспомнил я про предостережение Улисса: «Говорят, что прикосновение к ней означает смерть». Я уже держал кусочек дерева в руке и вытаскивал его из эфа. От предвкушения собственной правоты страх перед «бабьими проклятьями» испарился. Как фокусник, я раскрыл ладонь и показал Джеку и Абелю то, что вытащил из лютни.

— Видите! Говорил я вам!

— Да, вижу, — ответил Джек. — И что?

Только сейчас я посмотрел на то, что лежало у меня на ладони. Да, разумеется, кусочек дерева определенной формы, но вовсе не частица Истинного Креста. Прежде всего, этот кусочек был новым и не поцарапанным.

— Это просто дужка, Ник, — сказал Абель. — Они есть на каждой лютне. Их засовывают внутрь, чтобы укрепить раму.

— Твоя идея заключалась в этом, Николас? — спросил Джек. — Что карманник мог засунуть то, что ты ищешь, внутрь лютни?

— И не такие странности происходили, — ответил я.

По лицу Джека я видел, что он никак не решит, то ли смеяться, то ли презрительно скривить губы. Абель просто стоял с озадаченным видом.

К счастью, в этот момент дверь кухни отворилась и Гог (или Магог) снова отвел нас к судье Фарнаби. Там почти ничего не изменилось. Питер Перкин, все еще удрученный, стоял перед дубовым стулом. Бен Соловей в оцепенении сидел на скамье. Перо престарелого клерка нависло над бумагой. Единственное изменение произошло в лице Фарнаби. Теперь он смотрел не сурово и педантично, а примерно так, как только что Джек — нечто среднее между смехом и презрением.

— Говорят, что правда всегда выплывет наружу, — сказал он, словно самому себе. — Что ж, мистер Ревилл, похоже, что, по крайней мере, вы говорили правду. Беда, однако, в том, что крупица правды завернута в паутину лжи.

Я кивнул, хотя совершенно не понял, о чем он.

— Этот человек, — продолжал Фарнаби, показав на карманника Перкина, — дал Пирожно-пудренному суду письменные показания под присягой. Мой клерк сейчас зачитает самые главные места из его показаний.

Престарелый клерк с седыми волосами, выбивавшимися из-под шапочки, наклонил голову к верхнему листу в стопке и прокашлялся, прочищая глотку, как на сцене.

— Свидетель Перкин показывает… позвольте, сейчас посмотрим… показывает, что он любит посещать ярмарку Варфоломея, иногда в обществе своего хорошего друга Бенджамина Соловья, исполнителя баллад с Тули-стрит… потому что наслаждается сладким голосом своего друга, когда тот поет… свидетель показывает, что его мать, то есть мать Бена Соловья, знала, что делала, когда выходила замуж за человека по имени Соловей, и, должно быть, предвидела, что ее сын станет восхитительным.

— Оставьте в покое всю эту чепуху, — перебил его Фарнаби. — Давайте скорее к делу.

Сбитый с мысли клерк засопел, потом снова откашлялся и повел пером вниз по странице.

— …э-э-э… свидетель Перкин признает, что он подторговывает мелкими вещицами… он называет себя… э-э-э… «хватателем безделушек»… он говорит, что в этом ремесле не имеет себе равных… Перкин говорит, что он пошел в палатку некоего Улисса Хетча, издателя и книготорговца, потому что и раньше покупал у вышеупомянутого Хетча вещицы по случаю. Когда Перкин оказался в палатке, ему показали шкатулку, в которой находился стеклянный сосуд, в котором, в свою очередь, находился кусочек дерева, который вышеупомянутый Хетч назвал частицей креста Господа Иисуса Христа. Свидетель заявляет, что он справился о цене данной вещицы, но ушел из палатки, потому что его карманы недостаточно глубоки для указанной вещицы. После просьбы объяснить свои слова он сказал, что не имел наличных денег. Далее он показал, что его встревожило присутствие в палатке говорящего ворона. Возле палатки свидетель увидел троих джентльменов и по их уклончивым физиономиям решил, что они актеры…

Тут мы напряглись, но судья Фарнаби метнул в нас предупреждающий взгляд.

— Перкин показывает, что позже он передумал насчет вещицы и, посоветовавшись со своим хорошим другом Соловьем, вернулся в палатку, чтобы сделать Улиссу Хетчу, издателю и книготорговцу, еще одно предложение.

Тут на клерка напал кашель, и он потерял строчку в тексте. Фарнаби смотрел на него, поджав губы. Вероятно, то, что мы сейчас слышали, и называлось «паутиной лжи», которую упоминал судья. Перкин — «хвататель безделушек», а? Ну да, хороший способ описать карманника. Пока из всего заявления точными были только упоминания о двух посещениях Перкином палатки Хетча. Зашел ли он туда в первый раз случайно или присматривался, что бы оттуда стащить, но ему показали склянку. Хетч, по-видимому, был готов продать ее либо карманнику, либо Тому Гейли. Разве он не сказал, что продаст ее любому, лишь бы цена подошла?

Перкин ушел из палатки и натолкнулся на нас. Советовался он с Соловьем или нет, но карманник вернулся в надежде украсть реликвию. Возможно, он каким-то образом тайно проник в палатку, Хетч его заметил, и они подрались. Перкин пытался выдернуть пистолет из рук Хетча… и тот случайно выстрелил на близком расстоянии… да, но тогда на Перкине должны быть ожоги или хотя бы следы ожогов?

Клерк кашлянул в последний раз, выплюнув в грязный носовой платок мокроту. Потом возобновил свои показания — точнее, Перкина.

— …свидетель показывает, что он зашел в палатку мистера Хетча, чтобы поговорить о продаже реликвии. На крышке сундука лежал пистолет. Свидетель говорит, он не знает, что его напугало сильнее — пистолет или ворон, который велел ему… гм… действовать. И во второй раз вышеупомянутый Хетч вытащил шкатулку, в которой находился стеклянный сосуд, в котором, в свою очередь, находился кусочек…

— Ох, хватит, приятель, — прервал его Фарнаби. — Мы знаем, что в чем находилось. Давай к делу.

— Да, сэр… свидетель Перкин заявляет, что далее произошло… произошло…

Но нам не удалось узнать из уст клерка, что произошло далее, потому что на него опять напал приступ кашля. Вся его тощая фигура сотрясалась, и он снова развернул грязный носовой платок, готовый выплевывать в него фонтаны мокроты.

Судья Фарнаби, отчаявшись, заговорил очень громко, чтобы заглушить звуки отхаркивания и сплевывания.

— Короче говоря, свидетель Перкин заявил, что он совершенно невиновен в убийстве Улисса Хетча, издателя и книготорговца. Он говорит, что настоящий убийца — это…

— Заткни свою глотку!

Титанические попытки клерка прочистить горло прекратились в тот же миг, как еретические слова прозвенели в Пирожно-пудренном суде. Точнее, не прозвенели, а проскрежетали. Еще одна странность заключалась в том, что слова послышались не от земли, где мог стоять человек, а с высоты многих футов. Потолок трапезной был крест-накрест оплетен балками.

Мы посмотрели наверх. На балку прямо над судьей Фарнаби взгромоздилась птица, которую я узнал. Питер Перкин тоже. Он вытянул трясущуюся руку.

— Это она, — сказал Перкин. — Это птица, которая убила своего хозяина. Она прыгнула на пистолет, который там лежал, и эта штука упала, и как-то выстрелила и попала мистеру Хетчу прямо в глотку.

— Заткни свою глотку! — каркнул Держи-крепче и добавил: — Действуй!

Ворон наклонил голову, следя за эффектом, который его инструкции произвели на суд. Все молчали. Судья молчал. Даже клерк перестал изучать содержимое своего платка и поднял голову.

Почему-то я сразу поверил тому, что сказал Перкин. Слишком уж это было нелепо, чтобы не быть правдой. Кто сочинит такую байку? Я своими глазами видел заряженный пистолет и то, как беспечно Хетч положил его на край сундука, пока мы беседовали. И вполне правдоподобно, что птица села — неуклюже, случайно, а может быть, и намеренно (потому что кто знает, что происходит в этой маленькой темной голове?) — на пистолет и заставила его выстрелить. Люди всегда стреляют в птиц. Почему не могло произойти наоборот, и птица застрелила человека? Даже если это птица, усыновившая человека и считавшаяся его лучшим другом.

Держи-крепче не собирался отвечать ни на какие вопросы. Он вообще исчез из вида, но только на мгновенье. Потом он захлопал черными крыльями и опустился на землю, хотя держался вне пределов досягаемости. Он зашагал взад-вперед по участку выложенного камнем пола, и вряд ли хоть один судья видел более самоуверенного свидетеля. Заметьте, он выглядел немного потрепанным. Даже на расстоянии я видел, что оперение не блестело так, как раньше. Перья были в буквальном смысле взъерошены. На голове виднелись грязные пятна — в общем, в точности такие следы, какие ожидаешь увидеть, если рядом выстрелил пистолет.

Что добавило доверия к словам Перкина, так это молчание Держи-крепче. Он больше не подавал команд «заткнуться» и «действовать». Он ничего не говорил, потому что не мог. Поперек его клюва торчала стеклянная трубочка, которую он, вероятно, временно положил, чтобы порадовать нас своим голосомэ Это, вне всяких сомнений, была склянка, в которой находился кусочек… впрочем, вы знаете, что в ней находилось. Ворон как будто принес эту вещицу в Пирожно-пудренный суд как доказательство, и ждал под крышей, пока настанет нужный момент. А потом слетел с балки вниз, чтобы в точности продемонстрировать нам, что он наделал.

Показав нам склянку, Держи-крепче снова взлетел и вернулся на свою балку. Все еще сжимая склянку в клюве, он бочком стал подвигаться к тому месту, где балка упиралась в стену. Поскольку это было монастырское строение, в трапезной было много окон. В прежние времена, до запрета, в них, видимо, были вставлены красивые цветные стекла. Но теперь стекла практически исчезли, так что зимние ветра и летние сквозняки свободно продували их насквозь. В жаркий августовский день приятно иметь незастекленные окна. И очень полезно для Держи-крепче, который собирался так же запросто вылететь, как и влетел. Добравшись до конца балки, в последний раз склонив голову в сторону людей, он выскользнул сквозь оконную раму и исчез в дневном зное. Мне довелось видеть известных актеров, в особенности клоунов, которые уходили точно таким же способом понимающе кивнув головой зрителям, они принимали вид «или-я-не-сам-дьявол», прежде чем исчезнуть.

Все молчали. Никто не шевельнулся. Я не уверен, что все поняли, что именно произошло. Гог и Магог стояли с таким видом, словно появление виновного ворона происходит в Пирожно-пудренном суде ежедневно. Бедняга Бен Соловей все еще не мог прийти в себя после удара дубинкой. Престарелый клерк снова начал прочищать горло. Но наиболее сообразительные — Перкин, судья Фарнаби, мы, актеры, и даже Долл Вопинг — сообразили, что оказались свидетелями весьма необычной сцены.

— Ну что ж, догоните его, — произнес судья Фарнаби, не обращаясь ни к кому в отдельности.

И, словно все только и ждали реплики, мы ринулись прочь из монастыря святого Варфоломея с очень слабой надеждой поймать Держи-крепче. Солнце опустилось довольно низко. Шум ярмарки — крики, песни, сиплый смех — наполнял душный воздух.

Я безотчетно поднял взгляд на то крыло здания, откуда вылетел ворон. Клянусь, он дожидался нас, потому что в тот же миг Держи-крепче слетел с наружного подоконника. Он, должно быть, хотел кинуть последний взгляд на своих преследователей, чтобы еще раз подразнить их. Ворон распростер крылья, и я заметил, что одно из них здорово неровное. Может быть, все дело в его возрасте (Хетч говорил, что он старик), а может быть, он находился слишком близко от выстрелившего пистолета. Держи-крепче взмахивал крыльями, и солнце вспыхивало на том, что он держал в клюве. Держи-крепче — отличное имя для этого ворона. Он не выпустит эту штуку, пока не найдется подходящий повод.



— Вы погнались за ним? — спросил Шекспир.

— Не то, что бы погнались, — ответил я. — Но мы заметили направление, в котором он полетел. Он направлялся к реке, на юг. Может, собрался доставить реликвию Хенслоу.

— Ворон никому ничего не будет доставлять, — хмыкнул Шекспир. — Он сам по себе.

Я сидел в квартире Шекспира на Магвелл-стрит. Хорошая квартира. Мы пили вино. Хорошее вино, достойное одного из пайщиков театра «Глобус». Шекспир был полон заботы и внимания. Он пришел в ужас, услышав о неприятностях и сумятице, в которую Джек, Абель и я попали вчера по его вине, разыскивая грязные страницы «Домициана».

Хотя часть заботы была наигранной, я все же достаточно хорошо знал Шекспира, чтобы понять — в основном он вел себя искренно.

Спасенные грязные страницы лежали теперь на столе рядом с их создателем — неаккуратная небольшая стопка. Листы были испачканы красной кровью Хетча и засалились, потому что я таскал их под рубашкой. И все-таки, все хорошо, что хорошо кончается… как где-то говорится.

— Если верить Улиссу Хетчу, существует легенда, связанная с частицей креста, — сказал я. — Он проклят, и тот, кто до него дотронется — умрет. Похоже, в его случае так и произошло.

— Я тоже слышал подобные истории, — отозвался Шекспир. — Что человек, который владеет такой вещью, погибнет, если расстанется с ней. Интересно, ворон ее уже выронил?

Я представил себе Держи-крепче, отпускающего стеклянную трубочку, потому что (хоть она и сверкает на солнце), он не знает, что с ней делать. Я представил себе, как он роняет ее где-нибудь на отдаленных просторах Темзы, и она падает в мягкий ил или в воду.

— Значит, ты думаешь, что Том Гейли собирался купить реликвию по поручению Хенслоу? — спросил Шекспир.

— Похоже на то. Говорили, что Хетч намеревался продать ее каким-то «актерам». А Гейли быстро исчез. Позже его на ярмарке никто не видел.