В 11:40 утра тридцать пять боевиков группировки М-19, вооруженных автоматами, винтовками и гранатами, выпрыгнули из кузова крытого грузовика и ворвались в Колумбийский дворец правосудия – скромное четырехэтажное каменное сооружение на площади Боливара в центре Боготы. За несколько минут они захватили все здание и взяли в заложники более 250 человек, включая большинство членов Верховного суда Колумбии и председателя Альфонсо Рейеса Эчандию. Альфонсо Патиньо и другие члены конституционной палаты в это время как раз обсуждали вопрос об экстрадиции в конференц-зале на третьем этаже.

Около полудня одиннадцать полицейских в штатском попытались прорваться в подвал дворца. Партизаны встретили их автоматными очередями.

В течение следующих двадцати шести часов сотни солдат, полицейских и спецназовцев будут атаковать здание и пытаться подавить захватчиков. На первый взгляд борьба была неравной. У солдат были танки, ракеты и вертолеты, которые они применяли без разбора, проделав огромные дыры в каменной кладке дворца и выбив главную дверь, чтобы создать выступ на первом этаже.

Но партизаны все спланировали хорошо. Дополнительные боевики проникли в здание в гражданской одежде до прибытия ударных отрядов партизан. Стрелков было более чем достаточно, чтобы прикрыть ключевые входы и окна. Полиция высадилась с вертолетов на крышу дворца, но оказалась на прицеле снайперов М-19, которые стреляли в них через чердачные окна.

Хуже всего, что по всему дворцу партизаны установили пулеметы в самодельных дотах из мебели, подушек, шкафов и прочего хлама, которые втиснули в лестничные клетки. Из этих опорных пунктов у них появились превосходные зоны обстрела, с которых они могли практически без риска уничтожить целые подразделения полиции или армии. Борьба с ними быстро зашла в тупик.

Йесид Рейес Альварадо, молодой юрист, который трудился в своем районном суде в северной Боготе, услышал о захвате по радио. Он попытался дозвониться до отца, главного судьи Альфонсо Рейеса, около 1:30 дня. Линия была постоянно занята, поэтому он позвонил секретарям соседнего кабинета. Они были напуганы, но сохраняли самообладание. Секретари заверили Йесида, что с его отцом все в порядке. С судьей были его телохранители, а на четвертом этаже, где располагались кабинет Рейеса и большинства других судей, боевиков не было. А телефонная линия была занята, потому что его отец разговаривал с правительством.

Йесид перезвонил через полчаса, получил примерно тот же ответ и начал думать, чем бы он сам мог помочь. Когда Йесид вешал телефонную трубку, он услышал шум, а одна из секретарш закричала: «Они ломают стену!»

Йесид начал вновь и вновь набирать номер, но больше часа никто не брал трубку. Наконец около трех часов дня он дозвонился по личной линии отца. Нервный и злой голос проорал: «Пусть полиция и солдаты перестанут стрелять!»

«Кто это? – кричал Йесид. – Дайте мне поговорить с отцом!» Трубку передали. Отец сообщил, что сейчас находится рядом с команданте М-19 Луисом Отеро, который руководит своими бойцами. Рейес был спокоен, говорил медленно и осторожно: «Со мной все в порядке, но это зависит от того, прекратят ли стрелять АДБ и полиция…»

Затем в разговор вклинился Отеро: «Если они не прекратят огонь через пятнадцать минут – мы все умрем, и твой отец тоже!»

Йесид позвонил в полицию, чтобы уговорить их начать переговоры, а затем снова связался с Отеро и отцом. Отеро был в ярости и рычал что-то нечленораздельное. Правительство не шло на переговоры. Партизаны по-прежнему находились во дворце, и никто не собирался выслушать их требования. Все вокруг стремительно превращалось в ночной кошмар.

Отец Йесида был по-прежнему спокоен и настойчив: «Нужно прекратить стрельбу».

Йесид повесил трубку и набрал номер радиостанции «Караколь». Он связался с редакцией, дал личный номер отца и предложил выпустить это в эфир. Так они немедленно и поступили, а Йесид и почти вся Колумбия прильнули к радиоприемникам. Он вновь услышал, как отец призывает к прекращению огня.

Йесид подождал час, затем опять позвонил во дворец, чтобы поговорить с отцом. На этот раз голос Рейеса звучал изможденно. «Партизаны настаивают на переговорах», – сказал он. Затем связь оборвалась. Было около пяти вечера.

Чуть дальше по коридору от места, где находились Альфонсо Рейес и команданте Отеро, на полу своего кабинета скорчившись лежал напуганный судья Умберто Мурсия Баллен. С каждой минутой ему становилось все страшнее. Он состоял в гражданской палате. Мурсии никогда не угрожали, и он посмеивался над Патиньо и другими судьями, если они рассказывали об угрозах в их адрес. Когда ворвались партизаны, он подумал, что они «постреляют в воздух, разукрасят стены, разобьют несколько окон и уйдут». Затем пришла армия, и Мурсия ожидал, что начнутся переговоры. Но вместо этого по всему дворцу свистели пули. Несколько лет назад из-за болезни Мурсия потерял ногу. Пуля раздробила протез в первые часы осады, с тех пор он был обездвижен.

Пожар вспыхнул около семи вечера. После окончания осады некоторые представители колумбийского правительства и посольства США утверждали, что боевики совершили поджог намеренно, чтобы уничтожить дела об экстрадиции в судебных архивах. Их противники утверждали, что это дело рук полиции, которая хотела избавиться от дел, связанных с деятельностью карательных отрядов и другими грехами органов безопасности.

И хотя пожар действительно уничтожил многие дела, взаимные обвинения сторон в поджогах не были убедительными. Дворец был практически неприступной крепостью для тех, кто пытался проникнуть снаружи, но внутри он в основном состоял из залов, разделенных деревянными перегородками. Любой, кто там работал, знал, что это место – настоящая огненная ловушка. Если несколько сотен человек используют ручные гранаты в ожесточенном бою – пожар неизбежен.

Именно дым и заставил судью Мурсию выбраться из своего укрытия. Испытывая ужас и задыхаясь, он дополз до лестницы четвертого этажа и сдался партизанам внизу. Они затащили его в ванную и бросили поверх кучи примерно шестидесяти других заложников. Теперь Мурсия не сомневался в том, что умрет. Он думал о своей семье и своей жизни, а затем потерял сознание.

Рано утром следующего дня стартовал новый штурм. На тот момент ванная комната была заполнена заложниками и партизанами, живыми и мертвыми. Партизаны, все больше и больше отчаиваясь, приказали живым заложникам встать, а затем выставили их за дверь. Мурсия, поддерживаемый другим заложником, качнулся от взрыва гранаты. Оглушенный, с кровоточащим лицом, он упал на пол. Большинство из тех, кто находился рядом с ним, были мертвы. Оставшиеся партизаны сбросили трупы с лестницы. Среди тел оказался и Мурсия. Потом партизаны ушли. Мурсия подождал, потом пополз в подвал. Он прополз через один пролет и заглянул через край пролома в вестибюль. Собравшись с духом, он выпрямился, поднял руки вверх и просипел:

«Не стреляйте!»

По меньшей мере девяносто пять человек погибли во Дворце правосудия, включая председателя Верховного суда Альфонсо Рейеса Эчандию, двух его телохранителей и команданте Луиса Отеро. Альфонсо Патиньо и помощники судей конституционной палаты суда погибли, вероятно, в числе первых. В общей сложности погибло одиннадцать из двадцати четырех судей, все от пулевых ранений. Сначала сообщалось, что их казнили партизаны, но это так и не подтвердилось.

По-видимому, были убиты и большинство боевиков. Двадцать два человека опознали, и по меньшей мере девятнадцать неопознанных трупов предположительно принадлежали захватчикам дворца. Были убиты одиннадцать полицейских и солдат, а также тридцать два других человека: судьи, секретари, адвокаты и случайные прохожие.

На эпохе президентства Белисарио Бетанкура навсегда осталось клеймо этого ужаса. Прежнее восхваление того, что он был жестким с партизанами, сменилось горькими упреками. Почему так и не было предпринято никаких попыток провести переговоры? Оставшиеся в живых судьи, в том числе Умберто Мурсия, в приступе отчаяния осуждали правительство. Отношения между Бетанкуром и колумбийской системой правосудия достигли дна.

Министр юстиции Парехо выразил мнение, что захват, вероятно, был срежиссирован картелем, но он был единственным высокопоставленным чиновником, заявившим об этом публично. Сначала колумбийцы решили, что теория заговора с участием картеля была лишь пропагандой, призванной отвлечь внимание от безответственных действий правительства и сил безопасности во время захвата дворца. Но со временем убежденность в том, что картель действительно замешан, возросла. Год спустя каждый колумбиец, занимающий ответственный государственный пост, без сомнений, признал бы, что наркоторговцы заказали и оплатили М-19 нападение на Дворец правосудия – показательную партизанскую акцию устрашения.

Но Белисарио Бетанкуру уже ничего не могло помочь. 10 ноября он выступил на поминальной мессе по погибшим судьям, а оставшиеся в живых служители правосудия объявили бойкот службе, испытывая отвращение к его речам. Бетанкур наконец-то поверил в связь партизан и наркоторговцев, точно так же как раньше убедился в целесообразности экстрадиции после того, как картель убил Лару Бонилью. Только смерти были для него убедительным аргументом. До него дошло, что Медельинский картель начал убивать Колумбию.

26. Закат Бетанкура

Последние полгода на президентском посту Бетанкура пришлись на 1986-й. И если начало его правления ознаменовалось всеобщим энтузиазмом, то в конце поддержки граждан практически не осталось.

Буквально за несколько месяцев народное доверие к нему серьезно пошатнулось. Всего через восемь дней после кровавой бойни во Дворце правосудия произошло разрушительное извержение вулкана. Поток лавы почти полностью сжег городок Армеро в долине реки Магдалены. В единочасье погибло более 22 тысяч людей. Помощь прибыла только через несколько дней и была не особенно эффективной, а масштаб случившегося бедствия явно недооценили наверху. Потоки критики непрестанно лились на правительство, покрывая солью незаживающие политические раны Бетанкура.

На него продолжали сыпаться проклятия за побоище во Дворце правосудия. Бетанкур так и не смог внятно объяснить, почему он отказался от переговоров с M-19 в самом начале осады. Да и в целом хваленый «мирный процесс» Бетанкура оказался невыполненным. За несколько месяцев до осады правительству вроде бы удалось добиться от M-19 прекращения огня. Атака на Дворец правосудия все перечеркнула. В таком случае разве был какой-то смысл пытаться договориться о мире с дикарями?

Очевидно, Бетанкур все еще считал, что это возможно. И в начале 1986 года он еще мог назвать это в числе своих главных достижений. Хотя с M-19 инициатива по примирению провалилась, с более крупной и влиятельной группировкой – ФАРК – все шло успешно. В ней состояли члены коммунистической партии и несколько марксистов. Они объединились в «Патриотический союз» и заявили о намерениях участвовать в парламентских выборах в марте. Бетанкур не мог баллотироваться на второй срок, но, если бы он договорился с ФАРК о сотрудничестве, его «мирный процесс» имел бы все шансы на продолжение при новом президенте.

Бетанкур предпочел проигнорировать, что «мирный процесс», как и практически любая другая политическая инициатива в Колумбии, уже был скомпрометирован Медельинским картелем. С тех пор как посол Тамбс два с половиной года назад ввел в обиход термин «наркопартизаны», в Колумбии укрепилось убеждение, что ФАРК и картель действительно повязаны грязными делами в восточных «льянос».

К началу 1986 года наконец это признали и силы безопасности Колумбии. Налеты на кокаиновые лаборатории в джунглях всегда планировали с учетом того, что полиции будут противостоять хорошо обученные партизанские боевики.

Но появились доказательства, что отношения партизан и картеля стали ухудшаться. Практически с того самого момента, когда «Патриотический союз» заявил об участии в выборах, нападения на его лидеров стали происходить слишком часто. Многие колумбийцы, особенно те, кто жил в «льянос», знали, что ФАРК и картель жестко конкурируют между собой из-за контроля над кампесино, которые выращивали коку. Обе стороны становились все более нетерпимыми из-за агрессивных способов ведения дел. По сути, джунгли были вотчиной ФАРК, и картель знал, что им не победить партизан на их территории. Наркобоссы могли сделать только то, что умели лучше всего, – ликвидировать городских членов группировки. Поэтому они постоянно атаковали «Патриотический союз».

В 1986 году картель вступил в прямую конфронтацию с колумбийским правительством, начал систематически нападать на правительственные учреждения и уничтожать любых чиновников, которые стояли у него на пути.

На тот момент система уголовного правосудия Колумбии на деле была фикцией. Картель убивал, когда хотел и кого хотел, а убийц не то что не наказывали, их даже не ловили. Судьям все так же мало платили, и они оставались беззащитными. Они работали в ужасных условиях и практически не могли исполнять свои обязанности. К середине 1986 года атмосфера в судах стала напряженной и озлобленной, а разбирательства превращались в абсурд. Когда Америка попыталась передать 290 000 долларов на административную реформу в столичном колумбийском суде, профсоюз юристов категорически отверг эту инициативу, назвав ее «еще одним шагом оскорбительной политики вмешательства США во внутренние дела других государств».

Картель убил еще одного из министров юстиции Бетанкура, а его преемнику постоянно угрожали смертью. Генеральный прокурор, который должен был стоять на страже закона, ездил в Панаму, чтобы выслушать предложение картеля для заключения перемирия. В Верховном суде царил хаос. Главный судья Фернандо Урибе Рестрепо, преемник Альфонсо Рейеса Эчандии, из-за угроз расправы со стороны картеля подал в отставку в марте, проведя на посту всего четыре месяца. Его сменил Немесио Камачо Родригес, но и он покинул пост в январе 1987 года по той же причине. 31 июля 1986 года убийцы на мотоциклах устроили засаду судье Эрнандо Бакеро Борде, последнему представителю старой гвардии жестких сторонников экстрадиции. Бакеро ехал в лимузине с шофером в сопровождении охраны из мотоциклистов. Кроме него, боевики убили его телохранителя и случайного прохожего. Жена Бакеро, водитель, полицейский из мотоциклетного эскорта и еще один прохожий получили ранения. Бетанкур возложил вину на абстрактных «наемных убийц и организованную преступность».

«Год назад стать судьей было мечтой каждого юриста, а теперь все прячутся или уходят из системы правосудия, лишь бы их не назначили на этот пост», – так описал печальное состояние Верховного суда Колумбии в середине года один бывший судья.

Многие жители страны продолжали настаивать на том, что с картелем нужно договариваться, по-прежнему будучи убежденными, что кокаин – это проблема гринго, а не Колумбии. Но в 1986-м это уже не соответствовало правде. В Боготе кокаин стоил 15 долларов за грамм, что вполне было по средствам любому колумбийцу из среднего класса. Для тех, кто победнее, всегда оставался «базуко» по самой низкой цене, который массово употребляли в трущобах больших городов. Точной статистики никто не вел, но специалисты по реабилитации наркоманов оценивали количество зависимых от кокаина в Колумбии в районе трех миллионов человек[63]. В низкокачественном «базуко» часто находили следы этилированного бензина, керосина, эфира, серной кислоты и других химических веществ, которые используются в процессе переработки кокаина. Все они приводили к необратимым последствиям для мозга.

И все же в какой-то степени колумбийцы верно полагали, что в стране «нет серьезной проблемы с наркотиками». Серьезная проблема в Колумбии была с институтами власти. Картель скомпрометировал все из них – суды, политические партии, Конгресс, полицию. Скомпрометирована была бо́льшая часть профессиональной футбольной лиги и даже бои быков – там тоже ничего не решалось без участия наркоторговцев. Партизанское движение, которое насчитывало уже тридцать пять лет истории, и то в момент испортило себе репутацию связями с наркобизнесом.

Но несмотря ни на что, экстрадиция все же продолжалась, а министр юстиции Парехо Гонсалес при полной поддержке Бетанкура оставался последовательным и неумолимым в преследовании наркоторговцев. К концу 1986 года Колумбия в общей сложности выдала тринадцать человек. Всех, кроме одного из них, обвиняли в преступлениях, связанных с наркотиками.

Но лидеров картеля так никто и не поймал. Эскобара и Гонсало Родригеса Гачу регулярно видели в Медельине, в провинции Кундинамарка неподалеку от Боготы и в Гуавьяре, где у Мексиканца были плантации коки. Карлоса Ледера время от времени встречали в разных городах, но большую часть времени он оставался в джунглях. Хотя Хорхе Очоа и сидел в тюрьме в Испании, но его бизнес уцелел и работал как часы под управлением его братьев.

Члены картеля были как невидимки, но их присутствие тем не менее ощущалось постоянно и как никогда ранее. Картель хотел отменить договор об экстрадиции, но правительство по-прежнему отказывалось принимать их требования. 1986-й станет годом насилия, с которым Колумбия не сталкивалась никогда. Основным мотивом этого беспредела была экстрадиция. Дворец правосудия оказался лишь увертюрой, теперь же начиналось основное действие.

Год начался с вендетты в Медельине. Ходили слухи, что Очоа лишились большого груза в США и по этой причине отказались платить перевозчикам. Те пришли в ярость и попытались взыскать причитающееся с Очоа проверенным временем способом – похищением людей с последующим удержанием в заложниках вплоть до полной выплаты долга. Что, разумеется, вызывало ответную реакцию картеля. В результате на конец января и начало февраля было убито более двадцати человек.

Шурина Хорхе Очоа, Родриго Пардо Мурильо, похитили, а затем жестоко прикончили в отместку за ранее совершенное им убийство члена другой группировки. Пабло Корреа Арройаве, еще одному шурину Очоа и ключевой фигуре в «Лос Паблос», устроили засаду и убили на улице. Один из замов руководителей картеля, Пабло Корреа Рамос, играл в любимый софтбол на стадионе в Медельине, когда внезапно двое зрителей вытащили пистолеты-пулеметы и изрешетили его пулями.

Через несколько недель после этих атак, 19 марта, полиция Медельина обнаружила трупы двух панамцев. Это были Рубен Дарио Паредес Хименес, сын предшественника генерала Норьеги на посту главнокомандующего вооруженными силами Панамы, и Сезар Родригес Контрерас, бывший военный летчик и доверенное лицо Норьеги. Оба зарегистрировались в отеле «Нутибара» в центре Медельина 11 марта, а через два дня исчезли. Согласно федеральному обвинительному акту США в 1988 году, панамцы приехали, чтобы встретиться с членами картеля и договориться о сделке на 322 килограмма кокаина. В документе утверждалось, что они находились в Медельине с ведома и при поддержке Норьеги.

Такие кровавые события уже давно стали неотъемлемой частью медельинской сцены, но за последние пару лет «город орхидей» превзошел сам себя. В 1985 году число убийств в Медельине составило 1698. Это был самый высокий показатель на душу населения в стране, где общее количество убийств равнялось 11 тысячам. Это было больше, чем в любой другой стране мира, не вовлеченной в гражданскую войну. В США, с населением почти в десять раз больше, в 1986 году было совершено менее 16 тысяч убийств.

В 1986 году Медельин побил и этот рекорд. Убийства стали основной причиной смерти мужчин в возрасте от пятнадцати до сорока лет. Университет Антьокии зафиксировал 1155 убийств в городе за первые шесть месяцев года. 80 процентов смертей были результатом огнестрельных ранений. В 1986 году число убийств в Медельине достигло 3500 – в городе ежедневно убивали в среднем по 10 человек.

Правоохранительные органы в городе были полностью парализованы. В Боготе ходили слухи, что в Медельине 20 тысяч нераскрытых убийств и всего пара десятков обвиняемых в этом. Местная полиция больше не расследовала дела об убийствах. Вместо этого они передавали их в Боготу, которая присылала агентов из главной штаб-квартиры полиции. Столичным агентам с их особым акцентом, внешним видом и изящными манерами было сложно оставаться незамеченными. Банды убийц из северного Медельина знали их в лицо и начинали прессовать повсюду, если те задерживались в городе слишком долго.

Между тем в Испании процесс по делу Очоа продолжал ползти по юридическому лабиринту со скоростью улитки. Большинство из наблюдавших за процессом уже давно перестали понимать, что к чему. Как и ожидалось, решение Национального апелляционного суда от 21 января 1986 года в пользу экстрадиции Очоа в США не стало решающим. 24 января защита подала апелляцию, заявив о неконституционных действиях обвинения.

31 января суд согласился рассмотреть новое ходатайство защиты, а 12 февраля вынес решение в пользу Колумбии. Барри Силу оставалось жить всего неделю, и уже было слишком поздно отменять заказ на его убийство, даже если бы Очоа захотели этого.

После вынесения решения 12 февраля дело Очоа перешло в новую, чрезвычайно запутанную фазу, которая не имела ничего общего с прежним политическим содержанием обвинительных заключений. Дело поставило под сомнение практически все аспекты испанского законодательства, касающиеся выдачи. Суд был вынужден пересмотреть все уставы и побудить законодателей принять совершенно новый свод руководящих принципов. На следующем раунде слушаний решения стали выносить строго на основе ряда взвешенных факторов: даты запроса об экстрадиции, характера и количества предполагаемых преступлений, а также гражданства обвиняемого и еще десятка всевозможных мелочей, связанных с делом.

На этом фоне запрос США выглядел безнадежно, и американские официальные лица уже отчаялись получить шанс взять Очоа под стражу. У Колумбии тоже были невелики шансы посадить Очоа. Казалось все более вероятным, что Эль Гордо победит гринго и вернется домой. Убийство Сила еще больше укрепило позиции Очоа, так как правительство США лишилось главного свидетеля.

Если Очоа отправят в Колумбию, там его могут задержать. Но правительство Бетанкура не понаслышке знало, какие у этого могут быть последствия. 19 марта из тюрьмы «Карсель Модело» в Боготе сбежал заключенный Хуан Рамон Мата Баллестерос из Гондураса. Его ждала экстрадиция в США по обвинению в убийстве агента УБН в Мексике. Чтобы осуществить побег, он распределил около двух миллионов долларов между восемнадцатью доверенными лицами и охранниками. Начальник тюрьмы, получив свою долю, немедленно уволился. Отказавшимся от взяток повезло меньше – в прошлом году убийцы на мотоциклах расстреляли нескольких тюремных надзирателей из-за того, что они обнаружили подготовку Маты к побегу.

25 мая в Колумбии избрали нового президента – Вирхилио Барко Варгаса, кандидата от либеральной партии. Он набрал 58 процентов голосов, обыграв оппонента из консервативной партии с заметным отрывом. Барко, неприметный инженер, получил образование в Массачусетском технологическом институте. Все его знали как честного человека, толкового политика и друга США. Казалось, он решительно настроен против наркобизнеса и за экстрадицию, но в его предвыборной программе о наркотиках не было ни слова.

Более того, Барко, как и его предшественник Бетанкур, продолжал не придавать никакого значения борьбе с наркотиками. Его больше интересовала ликвидация «абсолютной нищеты» среди двадцати восьми миллионов граждан Колумбии. Другим пунктом программы было расформирование Национального фронта – объединенной политической платформы, с помощью которой либералы и консерваторы вместе руководили страной с 1958 года. Барко хотел создать полностью либеральное правительство и имел на это все полномочия. Это был амбициозный и сто́ящий план, по сути – прямая атака на кумовство, из-за которого политика в Колумбии превратилась в частное владение местных элит.

Но опять же, как и Бетанкур, который носился со своим «мирным процессом», Барко игнорировал проблему с Медельинским картелем. Он никак не мог признать, что система правосудия находилась в отчаянном положении, что его собственная партия безнадежно скомпрометирована, а наркоторговцы продолжали рушить колумбийские институты власти. Как и его предшественник, он не предпринял нужных шагов именно тогда, когда это было важнее всего – в самом начале своего президентского срока.

И дело было даже не в том, что ему не хватало доказательств или полномочий. После избрания Барко наркоторговцы продолжили политику убийств – способ решения проблем, наиболее эффективный для них и внушающий ужас всем. Как и всегда, они ставили целью еще больше запугать полицию и вынудить Верховный суд и другие законные органы аннулировать договор об экстрадиции.

31 августа в утренней пробке убийцы на мотоциклах расправились с одним из сотрудников авиакомпании «Авианка» Луисом Франсиско Брисеньо Мурильо. 1 сентября тем же способом избавились от начальника службы безопасности «Авианка» Карлоса Артуро Луны Рохаса, через несколько дней после того, как они изъяли двести килограммов кокаина, спрятанных в шинах самолета.

16 июля Луис Роберто Камачо, корреспондент «Эль Эспектадор» в Летисии, был убит после затяжной борьбы с Эваристо Поррасом и другими наркоторговцами за контроль над местной торговой палатой. 18 июля Рубен Дарио Лондоньо Васкес, Хуан Перес, который возглавил нападение на Родриго Лару Бонилью в 1984 году, был убит в Медельине, когда выходил из своего автомобиля. Две недели спустя погиб судья Бакеро. По этой причине еще через неделю Парехо Гонсалеса, преемника Лары Бонильи, тайно вывезли из Колумбии под охраной и отправили в Будапешт в качестве посла в Венгрии. Два года назад Бетанкур пытался переправить Лару Бонилью в Прагу, но картель действовал слишком быстро. Парехо Гонсалесу повезло больше.

30 августа убийцы на мотоциклах в городе Барранкабермеха в Рио-Магдалена расстреляли кандидата в конгрессмены от коммунистической партии Леона Посаду Педрасу, через три часа он скончался от потери крови. 1 сентября на похороны Посады направился сенатор от «Патриотического союза» и был застрелен группой убийц во время посадки на самолет. «Патриотический союз» обвинил в случившемся землевладельцев Магдалены и военизированные отряды партизан. К началу 1987 года они стали винить Гонсало Родригеса Гачу и его боевиков в Гуавьяре. Количество трупов перевалило за три сотни членов «Патриотического союза».

Охватившее страну беззаконие с особой жестокостью отозвалось в Кали, который накрыла волна самосуда. За август и первые три недели сентября тридцать три человека погибли от рук банд убийц, причем двадцать один из них – всего за пять часов в ночь с 4 на 5 сентября. По большей части жертвами расправ стали проститутки, сутенеры, пьяницы, гомосексуалисты, карманники и другие мелкие мошенники. Среди жертв также оказался Рауль Эчаваррия Баррьентос, главный редактор газеты Кали «Эль Оксиденте», убежденный сторонник экстрадиции и смертной казни для наркоторговцев. Двое вооруженных людей подстерегли его возле дома, когда он возвращался с работы, и застрелили. По словам полиции, они были убиты «неизвестными карательными отрядами».

13 июля 1986 года Хорхе Очоа вернулся из Испании домой после почти двухлетней юридической волокиты, шести судебных решений, окончательного вердикта специальной коллегии и череды ходатайств и апелляций. Все было настолько запутано, что, казалось, в этом разбирались только его адвокаты. Очоа выглядел бледным и нездоровым, грузным, но уже не толстым. Он приземлился в аэропорту Эльдорадо в Боготе и был доставлен в штаб-квартиру АДБ для снятия отпечатков пальцев и фотографирования. Его отец плакал от радости: «Я очень рад, что мой сын вернулся. Я считаю, что справедливость восторжествовала и невиновный не пострадал».

Национальная судебная коллегия Испании в предпоследнем, пятом по счету, заключении заявила, что решение основывается на том факте, что петиции Колумбии имели больший вес, чем США. Америка направила запрос первой, но он был единственным, в то время как Колумбия подготовила два документа. Обвинения обеих стран были одинаково серьезны. Решающим фактором, как заявил суд, стала национальность обвиняемого: «С точки зрения основных прав очевидно, что в Колумбии дело будет рассматриваться в родной стране, где он знает язык, а среда, обычаи и наполеоновская правовая система предоставят больше возможностей для полноценной судебной защиты».

Предполагалось, что Очоа сначала отправят в Картахену, где он предстанет перед судом за «фальсификацию торговых документов» – иными словами, за контрабанду 128 испанских быков в Колумбию в 1981 году. После этого его должны были переслать в Медельин, на суд по обвинению в торговле наркотиками по операции в Никарагуа. И только потом, возможно, решится вопрос о его экстрадиции в США.

Однако из-за передачи дела в медельинские суды возникала двойная угроза. Становилось ясно, что он вряд ли когда-либо будет экстрадирован, ведь никого не судят дважды за одни и те же преступления. Хильберто Родригес Орехуэла, которого отправили в Колумбию за пару недель до Очоа, ожидал именно такой развязки, поэтому спокойно сидел в тюрьме Кали в ожидании суда. Родригес Орехуэла являлся одним из главных наркобоссов уже почти пятнадцать лет. Он был проницательным человеком и финансовым гением картеля. Не зря его называли Шахматистом.

Очоа доставили в Картахену 1 августа. Впервые в жизни он предстал перед колумбийским судом. Он назвал себя «владельцем скромного ранчо» и сказал, что у него больше нет колумбийского удостоверения личности, которое осталось в Испании. Таможенный судья Фабио Пастрана Ойос предъявил ему обвинение в контрабанде быков и отправил до суда в тюрьму.

Парехо Гонсалес, который пока еще находился в Боготе перед поездкой в Будапешт, помнил о том, что поставлено на карту. Он приложил немало усилий, чтобы перекрыть Очоа все возможные пути к «легальному побегу». Главным из них стало послание, которое он отправил Пастране: ни при каких обстоятельствах не освобождать знаменитого заключенного. Независимо от решения по делу о контрабанде быков Пастрана должен задержать Очоа и подготовить перевод в Медельин.

Через несколько дней Парехо Гонсалес уехал в Венгрию, администрация Бетанкура собирала чемоданы, готовясь уступить власть новому правительству. 7 августа состоялась инаугурация нового президента Вирхилио Барко и к власти пришло целое правительство новичков.

У Парехо Гонсалеса были причины для беспокойства, поскольку люди Очоа уже отправились в Картахену. Гораздо позже выяснится, что согласно документам, изъятым колумбийской полицией, люди Очоа распределили по городу среди правоохранителей 199 миллионов песо (995 000 долларов). Одного из агентов по раздаче денег все знали как Мисаэля, а основным «раздающим» стал Профессор, который дал взятки на 132 миллиона песо (660 000 долларов) за «снижение залога и штрафов» и прочие услуги.

15 августа судья Пастрана вынес заключение. Очоа признали виновным и публично приговорили к двадцати месяцам тюремного заключения. Но было кое-что еще. То, чего практически никто в стране не знал: Очоа вышел на свободу еще до вынесения приговора. Двумя днями ранее Пастрана освободил Очоа под залог в 2,3 миллиона песо (11 500 долларов). В Колумбии Очоа провел в тюрьме ровно тридцать дней.

Еще Пастрана назначил Очоа условие добросовестно отмечаться в полицейском участке каждые две недели. Тридцатилетнего судью уволили 21 августа, за шесть дней до первой отчетной даты, но вернуть Очоа на нары это уже не могло.

И разумеется, Очоа ни разу не отметился в полиции. Ведь он никогда ни перед кем не отчитывался.

27. Заказ на Рамиреса

25 января 1986 года в штаб-квартиру колумбийской национальной полицейской разведки «Ф-2» в Боготе заявился мужчина средних лет. Полиции он был хорошо знаком – время от времени мужчина предоставлял им информацию, поскольку имел тесные связи с М-19 в Медельине. Делал это он не слишком часто, но те данные, которые он предоставлял, всегда были железными. Услуга, разумеется, не была бесплатной, и каждый раз он просил все больше и больше. В полиции считали, что он либо игрок, либо страшный бабник, который предпочитает дарить дорогие подарки любовницам.

В то субботнее утро он поведал нечто, что касалось Пабло Эскобара. По его словам, пару месяцев назад тот заказал убийство какого-то «полковника полиции». Такса за работу была высокой – двадцать пять миллионов песо (152 000 долларов) плюс допрасходы. Кто-то взял заказ, но через два месяца отказался. Пару недель назад Пабло возобновил поиск исполнителя заказа. На этот раз его отдали медельинской бригаде Рикардо Франко, которая когда-то откололась от ФАРК и состояла из отморозков. Совсем недавно о них писали во всех газетах из-за пыток и зверских убийств почти двухсот членов своей же бригады, которых они подозревали в работе на полицию. Главным по заказу назначили Карлоса Эспиносу Осорио по прозвищу Куко (Хитрый). Информатор решил уточнить, что Куко не имел отношения к недавней резне среди своих: «Он киллер, а не псих».

Эскобар, продолжил информатор, выдал Куко авансом два миллиона песо (12 000 долларов). На эти деньги его группа киллеров обзавелась на медельинском черном рынке четырьмя пистолетами «Смит и Вессон» 9 мм калибра, револьвером 357-го калибра и пистолетом-пулеметом МАК-10 45-го калибра. Все это добро бросили на заднее сиденье арендованного фургона и пригнали в Боготу в сопровождении мотоциклистов. Теперь оружие находилось в багажнике красного «рено», припаркованного перед конспиративной квартирой Эскобара в Чиа, спальном пригороде на севере Боготы. Его сторожил один из членов банды.

Осведомитель не мог точно сказать, кто был мишенью, но он, как и Эскобар и Куко, многое знал об этом человеке. Большей частью информация исходила от некоего лейтенанта полиции, «которому полковник доверяет», а тот предал его за пять миллионов песо (30 000 долларов). Например, они знали, что полковник должен начать учебу в Полицейской академии двадцать пятого числа «какого-то месяца», что полиция устроила ему прощальную вечеринку в клубе Боготы, что УБН предоставило ему бронированный «мерседес-бенц», что его друг жил по адресу Диагональ 63, 27–43 в Боготе, что у него был загородный дом в Кахике к северу от столицы, что он ездил на «тойоте» с номерным знаком AL-26-18.

Были и еще некоторые подробности, агенты все записали, но они и так поняли, кто являлся целью. Загородный дом находился в Гранаде, а не в Кахике, а бронированным автомобилем был «форд», а не «мерседес». Тем не менее под описание подходил только один полковник – Хайме Рамирес Гомес.

По словам информатора, банда, которая была нанята до Куко, дважды пыталась исполнить заказ. В первый раз возле клуба в Кахике, но все пришлось отменить, потому что полковника сопровождало слишком много людей. Вторую попытку предприняли у дома его матери, но объект был с толпой родственников. Информатор уверял, что Эскобар хотел убить только полковника и никого больше.

Новая банда киллеров выбрала три места для убийства: через дорогу от пекарни «Пас де Рио» на Авенида, 68, на эстакаде возле Полицейской академии генерала Сантандера и в доме матери объекта.

Осведомитель заверил, что постоянно будет на связи с Куко и будет рад предоставить новую информацию. Если что-то понадобится, пусть с ним свяжутся. И, разумеется, пусть не забудут захватить 400 000 песо (2425 долларов).

Через два дня агент «Ф-2» встретился с подполковником полиции Теодоро Кампо, начальником отдела по борьбе с наркотиками, и передал слова информатора. Кампо решил, что нужно установить наблюдение за конспиративной квартирой в Чиа и подождать возвращения полковника из отпуска. Он не хотел беспокоить Рамиреса, пока они не будут полностью уверены в полученной информации.

31 декабря 1985 года подполковник Теодоро Кампо Гомес официально освободил Хайме Рамиреса от должности начальника отдела полиции по борьбе с наркотиками. Рамирес взял сорокадневный отпуск и приступил к несению службы со второй недели февраля. Полковник всегда был весьма доволен собой и жизнью в целом, но в эти дни он был особенно бодр. А почему бы и нет? За три года на посту начальника отдела по борьбе с наркотиками его люди изъяли двадцать семь тонн кокаина, арестовали 7941 мужчину и 1405 женщин, конфисковали 2783 грузовика, 1060 автомобилей, 83 катера и 116 самолетов. Пятьдесят четыре процента всего изъятого кокаина в мире в 1985 году добыли его люди. Девяносто процентов полей марихуаны в Колумбии уничтожили гербициды, распрыскиваемые его людьми.

В 1985 году его подразделение было признано лучшим в полиции Колумбии, а самого Рамиреса повысили по службе и перевели на следующий курс в Высшем военном колледже. Вне всякого сомнения, в начале 1986 года он был самым известным борцом с наркобизнесом в мире и легендой в собственной стране. Его уважало УБН, к нему постоянно обращались за советами полицейские разных стран – от Лимы и Ла-Паса до Вашингтона.

А еще его искал Медельинский картель. За всю историю его существования не было никого, с кем бы они хотели поквитаться сильнее, чем с Рамиресом. Неудивительно, что Эскобар его заказал. У него как будто бы была книга учета тех, кто ему когда-то насолил, и время от времени он доставал ее из кармана и просматривал вписанные имена. А потом вычеркивал – майора АДБ Монроя Аренаса, который арестовал его за наркотики в 1976 году, Родриго Лару Бонилью, который ославил его в Конгрессе в 1983-м, Тулио Мануэля Кастро Хиля, который предъявил ему обвинение в убийстве в 1984 году.

Теперь очередь дошла и до Хайме Рамиреса. Никто не приносил Эскобару столько убытков. Настал черед платить. Цель была трудной, такой у картеля еще не было, ведь объектом был выдающийся вершитель закона и профессионал, и Рамирес прекрасно знал, что наркоторговцы жаждут его крови. Но он был уверен, что обязательно раскроет заговор против него и успеет принять меры для защиты. И все же заказ на убийство полицейского такого ранга – слишком большая наглость даже для Эскобара, и все считали, что картель не решится напасть на Хайме Рамиреса. Или решится?

Сначала Эскобар поручил убить полковника головорезам. Затем передал бригаде Рикардо Франко. Чуть позже он распределил заказ между другими членами картеля, продав месть по частям. В дело вступил Гонсало Родригес Гача, чтобы поквитаться за потерянные в «Транквиландии» миллионы. Еще часть суммы за заказ оплатил Карлос Ледер. У того, пожалуй, было больше всего резона, чем у кого-либо еще, чтобы желать Рамиресу смерти.

За последний год полковник провел множество успешных операций и безжалостно гонял Ледера по всей Колумбии. Его следователи установили наблюдение за подозрительными взлетно-посадочными полосами и конспиративными квартирами, допросили друзей и знакомых Ледера и сформировали целую сеть осведомителей и агентов разведки.

Дважды они чуть его не взяли. Оперативники проследили за Лилианой Гарсиа Осорио, «Лили», двадцатичетырехлетней красавицей из Армении. В марте 1985 года она покинула дом, который для нее купил Ледер, и чартерным рейсом добралась до Боготы, откуда на частном вертолете «Белл ДжетРейнджер III» улетела в восточные «льянос». Она взяла с собой их с Ледером трехлетнюю дочь Веронику.

Через шесть недель, 26 апреля, несколько полицейских подразделений по борьбе с наркотиками в составе двух отдельных экспедиций совершили рейд на шесть объектов в «льянос» провинциях Мета и Касанаре. Они пробыли там пять дней, обыскали сотни квадратных километров джунглей и опросили десятки людей. Местные подтвердили, что именно Ледер владел территорией и бывал там время от времени, но уже давно не показывался. Все было как всегда: нетрудно накрыть лаборатории, конфисковать имущество и даже кокаин, но, черт возьми, почти невозможно поймать кого-то из главарей.

И все же Ледера прилично потрепали и на этот раз. В поместье «Ла Гаитана» на реке Манакасиас в Мете полиция обнаружила несколько патронташей, портативных раций и 3,55 центнера кокаина в пластиковых бочках, зарытых во дворе. А в красивом доме с белой штукатуркой и жестяной крышей они нашли 1 678 680 долларов наличными в картонных коробках. В поместье имелись взлетно-посадочная полоса, два самолета, пара автомобилей «тойота», бассейн и достаточно места, чтобы разместить пятьдесят человек.

А примерно в тридцати километрах от этого места, в грубо сколоченном деревянном доме, полиция обнаружила немецкий паспорт Ледера и кучу других документов, множество игрушек и детских фотографий. Полиция арестовала десять человек, в том числе Лилиану Гарсиа Осорио и Веронику Ледер. Лили предстала перед судом по обвинению в связи со скрывающимся преступником. Ей предстояло провести два года в Вильявисенсио – в женской тюрьме Буэн-Пастор в пригороде Боготы.

После апрельских налетов Ледер перебрался в леса на восточной окраине Меты, в другую «финку» под названием «Ла Абудансия». Информаторы Рамиреса сообщили, что там он постоянно находился под коксом, качался в тренажерном зале и катался на горном велосипеде. Ледер нисколько не сомневался в том, кто именно постоянно отравлял ему жизнь, – в мае он написал открытое письмо министру обороны, в котором обвинял Рамиреса во всех смертных грехах. Он жаловался на то, как обращаются с Лили и другими заключенными в Вильявисенсио, проклинал США, «которые терзают Латинскую Америку голодом и нищетой во имя надуманной свободы».

Люди Рамиреса накрыли «Ла Абудансию» 5 августа 1985-го. Вертолеты сбились с пути, поэтому прибыли с опозданием и разминулись с Ледером лишь на несколько минут. Две его подружки рассказали, что видели, как он только что выбежал из дома босиком, в красных трусах и с автоматом и направился в сторону реки Рио-Ува.

Полиция оставалась в этом районе одиннадцать дней. Они нашли всего шестьдесят килограммов кокаина, однако этот дом был битком набит полезными документами, фотографиями и другими уликами. Ледер соорудил сарай для ремонта мотоциклов и нанял двух механиков. Дом был некрашеный, с жестяной крышей, но очень просторный и удобный. Там стоял телевизор, хотя смотреть было нечего, пара пишущих машинок, блендер и дорогая стереосистема. На стеллаже предлагалась эклектичная подборка книг: «Возвращение Евы Перон» Видиадхара Найпола (на испанском), «Дзен и искусство обслуживания мотоциклов» (на английском), «Тайпан» Джеймса Клавелла (на английском), «Грамматика немецкого языка», «В национальных интересах» Марвина Калба и Теда Коппела (на испанском). Во дворе красовалось то самое кожаное кресло, в котором Ледер давал интервью испанскому телевидению.

Также полиция обнаружила пачку писем – свидетельство длительной переписки с Пабло Сала, адвокатом по наркоделам из Боготы. Неудивительно, что главным образом Ледера интересовало, как выбраться из джунглей и начать жить не скрываясь.

Ответы Сала, адресованные «дорогому Чарли», были елейно учтивыми и покровительственными. Иногда язык менялся, как будто их писал профессор средних лет. Некоторые советы были весьма здравыми. 27 июля он писал Ледеру, чтобы тот держал рот на замке: «Все проблемы начались, когда ты полез в политику. Постарайся притвориться мертвым, призраком… чтобы никакого шума, чтобы гринго и колумбийцы забыли о тебе… Для тебя главное – не умереть богатым. Главное – это жить и быть богатым, как и прежде».

Ледер явно подумывал об эмиграции в Германию, поэтому в более позднем письме Сала разъяснял ему, как идиоту, разницу между Восточной и Западной Германией: «В Берлин нельзя, он находится в центре ГДР[64], там коммунисты, самолетами “Пан АМ” нельзя лететь в Берлин, и вообще – нельзя никуда, где есть американские военные базы или базы НАТО».

Уроки геополитики прошли мимо Карлоса, поэтому время от времени у Ледера случались приступы донкихотства – он по-прежнему мечтал о том, как вернется в политику. Он решил заручиться помощью Советского Союза и подготовил черновик письма руководству СССР, которое он собирался передать в посольство. Начиналось оно с обращения к «Дорогим товарищам», далее шли пространные рассуждения и заявления о том, что «восстание против тирании – основа и структура нашего сознания»:

«За долгие годы политического и революционного опыта, после знакомства с братскими правительствами Кубы и Никарагуа, Багамских островов и Белиза, Пуэрто-Рико и Гаити и всех стран Латинской и Центральной Америки я понял, что в их экономических и социальных проблемах виноваты империалистические промышленники-гринго». Он предлагал создать объединенную Латинскую Америку, которая возникнет благодаря «искоренению империализма гринго, возглавляемого его паравоенными промышленниками и международным сионизмом».

Далее Ледер писал, что он, лидер Национального латиноамериканского движения, и «ваш харизматичный лидер Горбаначе»[65] «делаем общее дело» – революцию от имени народов, которые порабощены американским империализмом».

«Ла Абудансия» была очередным ударом Рамиреса по Ледеру. Полковнику не удалось поймать Карлоса, зато он отправил в тюрьму его подружек, конфисковал заначки кокаина, а также деньги и не давал ему жить спокойно целый год. В сентябре 1985 года в газеты Боготы попала фотография Ледера. На ней он выглядел еще более лохматым и неухоженным, чем ранее, с ввалившимися глазами и безумным взглядом. На фото был запечатлен момент, как он присоединился к индейской партизанской группе Кинтина Ламе под позывным «Рэмбо». Но Ледер уже был никем. И все это случилось из-за Хайме Рамиреса.

В феврале 1986 года Рамирес, его жена Элена и сыновья Хайме и Хавьер переехали в новые апартаменты на территории Полицейской академии генерала Сантандера в Боготе. Как старший полковник Рамирес имел право на ведомственное жилье, но основной причиной был вопрос его безопасности. На Рамиреса охотились много лет, но теперь, когда он начал учебу, он лишился доступа к ежедневному потоку информации. Ему нужна была дополнительная защита, поэтому он переехал в кампус Полицейской академии. Это была стандартная практика, многие из его бывших коллег поступали так же. Жизнь в кампусе предполагала множество ограничений, и зачастую там было весьма тоскливо. Там действительно было безопасно, хотя бы для его семьи, но Рамиресу нужно было ездить на учебу каждый день.

Тем не менее он по-прежнему не особенно волновался, даже когда они с Эленой услышали историю от Кампо. Копы следили за конспиративной квартирой в Чиа целую неделю после визита осведомителя в «Ф-2» и не заметили ничего подозрительного. «Рено» и впрямь был там припаркован, но что с того? В итоге соседи увидели, как группа слежения «Ф-2» фотографировала дом, и вызвали полицию, пришлось объясняться с обычными полицейскими.

Рамирес занервничал только тогда, когда сам задал осведомителю свои знаменитые пять-шесть вопросов. Ответы явно его расстроили. «Этот парень не лжет, – сказал Рамирес семье. – Он говорит правду».

Особый интерес представляли два предполагаемых покушения ранее. Первое, очевидно, относилось к прощальной вечеринке Рамиреса близ Кахики. Он тогда был без охраны, зато у генералов и гражданского начальства, находившегося рядом с ним, всегда были орды телохранителей. Второй инцидент точно описывал вечеринку у его родителей в канун Рождества. Поздно вечером вся семья – братья, сестры, тети, дяди, дети – высыпала во двор, чтобы посмотреть фейерверк. Мысль о том, что убийцы, подосланные Эскобаром, бродили где-то поблизости в то время, приводила Рамиреса в ужас.

Он должен был включить информатора в платежную ведомость, но бюджет «Ф-2» мог покрыть только 20 000 песо (121 доллар). «Найдем деньги в другом месте», – сказал Рамирес. Вместе с информатором он поехал в штаб-квартиру УБН, чтобы обсудить это со специальным агентом Джорджем Франгулли. Информатор назвал цену, Франгулли кивнул и дал ему деньги. Затем информатор уехал в Медельин, но обещал быть на связи.

Жизнь Хайме Рамиреса кардинально изменилась. Впервые за свою карьеру он не мог нанести ответный удар. У него не было собственной команды и доступа к разведданным, и он не мог самостоятельно предпринимать упреждающие тактические ходы, чтобы вывести врагов из равновесия. Своим людям Рамирес всегда говорил, что они «должны бить наркоторговцев прямо по яйцам». И никто не умел это делать лучше, чем он сам. Теперь ему приходилось сидеть сложа руки и полностью зависеть от других. Это раздражало, нервировало и пугало.

Следующие восемь месяцев маршруты Рамиреса ограничивались учебным корпусом, полицейским управлением и домом. И только. Он передвигался на автомобиле, который предоставило УБН, всегда имел при себе револьвер 38-го калибра и МАК-10 и носил бронежилет. У его водителя также был револьвер 38-го калибра, как и у полковника полиции, который учился вместе с Рамиресом и время от времени подвозил его. Он догадывался, что Рамиресу кто-то угрожает, но подробностей не знал. Все равно из этого бы ничего хорошего не вышло. Каждый день его водитель менял маршрут и особое внимание уделял местам засад, о которых сообщил информатор. Когда это было возможно, мотоциклетная полиция проводила разведку на маршруте непосредственно перед их поездкой.

Постоянное напряжение легло тяжелым бременем на его семью. Элена, привлекательная женщина на семь лет моложе Рамиреса, по натуре была нервной и чрезвычайно чувствительной к настроениям мужа. Она всегда беспокоилась и боялась за него – например, когда в 1984 году ходили разговоры о его переводе в Медельин, – но сейчас все было иначе. И хуже. Элене казалось, будто бы она все время на прицеле, и она знала, что Хайме чувствовал то же самое. Временами она так нервничала, что ее рвало и она не могла есть.

Мальчики каждый день ездили в школу в бронированном автобусе. В те редкие дни, когда семья отправлялась в ресторан, все надевали бронежилеты. К счастью, Хайме-младший, Джими, был очень похож на отца – спокойный, уверенный и весьма мудрый для своих шестнадцати лет. Он научился обращаться с МАК-10, и на всех семейных вылазках оружие было при нем. В ресторанах Джими держал пистолет-пулемет на полу между ног.

И все же такая жизнь была невыносимой. Отец Рамиреса, которому было почти восемьдесят, постоянно спрашивал о нем и все время говорил о том, как ему снилось, что Хайме умер. Рамирес так и не осмелился навестить отца, но позвонил своему брату Франсиско, все ему выложил и попросил успокоить старика: «Невозможно скрыть от него, что я в опасности. Но хотя бы сведи детали моей теперешней жизни к минимуму».

Перед Пасхой Франсиско и его жена Лусеро уговорили Хайме и Элену провести вместе с ними несколько дней в «кабанье» – домике в клубе «Милитар». Это была первая поездка за город с тех пор, как они узнали об угрозе убийства. Хайме сходил с ума, кипел от ярости из-за невыносимой для него ситуации: «Это я всегда был охотником, а теперь охотятся за мной! Это я приговариваю людей, а не наоборот!»

Поначалу информатор М-19 был на связи более или менее регулярно, давая полиции довольно подробное описание текущих передвижений Куко. Новости были не из приятных. Теперь, по слухам, у группы убийц помимо стрелкового оружия было полно взрывчатки и гранатометов, семь автомобилей, минивэн и такси. И якобы они подумывали о том, чтобы заминировать домик в Гранаде, чтобы он взлетел на воздух вместе с Рамиресом.

Затем, через пару месяцев, информатор перестал выходить на связь, и поток новостей внезапно иссяк. Полиция была крайне обеспокоена. Они усилили безопасность Рамиреса и удвоили усилия по сбору новой информации, но осведомители ничего нового не сообщали. Все упиралось в конспиративную квартиру в Чиа, в которой ничего не происходило. Предателя среди полицейских так и не обнаружили, и «Ф-2» в конце концов пришла к выводу, что его не существовало. Теперь Рамиреса постоянно охраняли три патрульных, сержант спецназа и мотоциклетный эскорт.

В мае подразделение по борьбе с наркотиками направило капитана Октавио Эрнесто Мору Хименеса в Медельин возглавить разведывательную группу, которая в том числе должна была проверить угрозы в адрес Рамиреса. Мора, опытный полицейский, когда-то работал на Рамиреса, поэтому помимо отчетов в управление он еще рапортовал и непосредственно ему. Было понятно, что Мора будет отдавать все силы, чтобы подобраться к организации Эскобара поближе, – непростое задание, но он уже много раз делал подобное.

Мора часто звонил Рамиресу. Ему удалось установить контакт с родственниками Эскобара. Он подтвердил, что заказ по-прежнему закреплен за Куко, цена составляла двадцать миллионов песо (121 200 долларов) и что Эскобар продал его части Родригесу Гаче и Ледеру. Однако его источники намекали на то, что Эскобар подумывает отменить заказ, если уже не сделал это. Мора не знал, по какой причине, и, хотя это выглядело обнадеживающе, он пообещал продолжить проверку.

«Кстати, – добавил Мора. – Поговаривают, что Эскобар хочет с тобой встретиться и все обсудить». Рамиреса такие предложения не интересовали. Это еще одна вариация на тему, которую он слышал уже почти четыре года. Заманить его в одну комнату с Эскобаром, сделать пару фото, а дальше наблюдать, как его карьеру смоют в унитаз, обвинив в коррупции. Он велел передать Эскобару следующее: если тот сдастся полиции, Рамирес позаботится о том, чтобы все было по справедливости.

Больше ему было нечего предложить Эскобару. Пабло безнадежно искал слабое место в броне Рамиреса, но тот отбивал все атаки. Новость о том, что заказ на убийство, возможно, будет отменен, была приятной и, на первый взгляд, хорошо сочеталась с мнимыми мирными инициативами Эскобара. До сих пор у Рамиреса не было причин доверять Эскобару. Все, что он за это время успел выучить об этом подонке, означало, что охрану следует только усилить.

Это казалось особенно верным решением после того, как в мае смотритель за домом Рамиреса в Гранаде сообщил, что поблизости околачивались подозрительные личности. Мужчина сказал, что их было четверо. Главарь был мускулистым, кудрявым, ростом около метра восьмидесяти. Еще один из них был чуть ниже ростом и с бледной кожей. Эти двое прошли мимо дома в четверг днем, ушли и вернулись на следующий день с еще двумя на красной машине. Соседи сказали смотрителю, что это был «рено». Четверка провела весь день бродя туда-сюда и не спускала глаз с дома Рамиреса.

Смотритель оседлал лошадь и поскакал в ближайший город, Сильванию, откуда позвонил Рамиресу из телефона-автомата. Затем он сел в автобус и поехал в Полицейскую академию. Рамирес расспросил его и показал кое-какие фотографии. Смотритель опознал кудрявого парня. Рамирес знал, что это человек Эскобара. Элена, присутствовавшая при этом, разрыдалась.

«Успокойся, милая, – утешал ее Рамирес. – Ничего не случится».

…

Курсы закончились в августе, и весь класс на месяц отправился в Европу, чтобы посетить другие полицейские управления и принять участие в семинарах. Рамирес набрал полные чемоданы брошюр и отчетов и вернулся в Боготу, переполненный идеями, как сделать полицию своей страны самой современной в мире.

Он ждал, что в конце года его повысят, а пока выполнял кое-какую работу в штаб-квартире полиции. Работа консультантом позволяла ему развеять скуку и снять напряжение. Правительство Перу пригласило его провести семинары по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, а руководство Боливии и УБН попросили принять участие в операции «Доменная печь», в ходе которой были уничтожены лаборатории в восточной части Бени. В Бени Рамирес нашел пару лабораторий, принадлежащих Эскобару, и лично наблюдал, как местная полиция их сжигала. Впервые за целый год он наконец-то смог нанести ответный удар.

Он съездил в Венесуэлу, Бразилию, снова в Перу, а затем и в США. Он посетил Вашингтон и встретился со старыми друзьями. Среди них был и Джонни Фелпс, который теперь руководил отделом по борьбе с незаконным оборотом кокаина в штаб-квартире УБН. Фелпс заметил, что Рамирес был изможденным, нервным и очень переживал за семью. Фелпс умел сочувствовать. Полицейские были одними из самых смелых людей на земле. Они ненавидели чувствовать себя беспомощными. А Рамирес был смелее большинства копов, которых знал Фелпс. Это противостояние с Эскобаром пожирало его изнутри.

Рамирес смог выдохнуть спокойно 21 октября, когда узнал, что некто Карлос Альберто Эспиноса Осорио, более известный как Куко, убит в перестрелке в Медельине. Капитан Мора позвонил и предположил, что теперь Эскобар отменит заказ по той причине, что главный исполнитель мертв. Смерть Куко также снизила вероятность того, что кто-либо еще попытается убить Рамиреса в ближайшем будущем. Ведь тому, кому передадут заказ, пришлось бы заново проводить разведку.

Рамиреса так обрадовала эта новость, что он позвонил в «Ф-2» и попросил, чтобы они отозвали телохранителей. Он чувствовал себя в безопасности, и не было никаких признаков того, что убийцы смогли подобраться к его семье. На конспиративную квартиру Чиа уже было совершено полдюжины безрезультатных налетов. У дома Рамиреса больше не появлялись ни кудрявый парень, ни его приспешники. Мора звонил почти каждый день, и Рамирес наконец расслабился. А через пару месяцев он снова должен был быть во всеоружии и с новыми силами приступить к борьбе.

В четверг 13 ноября 1986 года Франсиско Рамирес, зная, что дела брата наладились, пригласил его, Элену и мальчиков в гости, чтобы устроить в понедельник небольшое семейное торжество. Это был последний день трехдневных праздничных выходных[66]. Ехать до Сасаимы, которая находилась в пятидесяти километрах к северо-западу от Боготы, представлялось недолго, поэтому особого риска не было. Хайме обещал подумать.

На следующий день в десять утра Рамиресу из Медельина позвонил Мора. Рамирес слушал, его лицо расслабилось, и он оживленно отвечал коллеге. Поговорив около десяти минут, он повесил трубку.

«Они приостановили заказ», – улыбаясь, сообщил он Элене. По его словам, Мора наконец смог подтвердить, что Эскобара больше не интересует убийство – по крайней мере, на данный момент, поэтому можно расслабиться. Однако Мора хотел рассказать Рамиресу еще кое-что, но Хайме не захотел это обсуждать по телефону.

«Хорошо, – согласился Мора. – Когда мне приехать?»

«Давай в понедельник вечером, около семи, – предложил Рамирес. – Меня не будет в городе в выходные».

В воскресенье днем Рамиресы выехали из Боготы на белом минивэне «тойота». Бронированный «форд» остался в гараже. Впервые за несколько месяцев Рамирес чувствовал, что он в безопасности. Он вовсе не считал, что ему больше ничего не угрожает, но ведь дорога предстоит недолгой, а из-за праздника будет много пробок. При таких обстоятельствах засаду устроить трудно. На всякий случай его сын Джими положил МАК-10 на пол в задней части «тойоты».

Семья остановилась перекусить в Мадриде недалеко от Боготы, затем около часа ехала на северо-восток в Вильету, чтобы переночевать в доме друга. В понедельник в десять утра они снова сели в «тойоту» и полчаса ехали до «финки» Франсиско в Сасаиме.

Там были все: родители, братья, сестры, племянники и племянницы. Рамирес отлично провел время. По натуре он был общительным, шутником и любителем анекдотов и больше всего на свете обожал сидеть на лужайке и болтать с семьей. Он строил планы, как станет большим начальником и снова начнет работать со своими любимыми сотрудниками, как будет поощрять полицейских и провинциальные участки бороться с наркобизнесом. Франсиско нравилось слушать, как Рамирес говорит о работе. Брат отметил, что Хайме выглядит расслабленным, и это его очень порадовало. Но в самом ли деле ему больше ничего не угрожало? Может быть, Хайме так хотел, чтобы все поскорее закончилось, что и сам поверил, что опасности больше нет?

Днем, в 4:30, Рамирес отодвинул свой стул, отказался от добавки свиной рульки, которую приготовила Лусеро, и позвал семью. Им нужно было возвращаться в Боготу дотемна, поэтому стоило выехать пораньше.

Когда семья выезжала, водители нескольких машин, беспорядочно припаркованных неподалеку, завели двигатели и пристроились за «тойотой». Позже соседи вспомнили, что они торчали там несколько часов. Они заметили, что это не местные, но в тот момент ничего не заподозрили.

Ближе к вечеру, в 5:43, 17 ноября 1986 года «тойота» Рамиреса двигалась по эстакаде Рио-Богота, соединяющей провинцию Кундинамарка со столицей. Движение было оживленным, но не быстрым. Рамиресы неспешно двигались в крайнем правом ряду.

Чуть дальше середины моста с левой стороны приблизился «рено 18», как будто бы желая проехать мимо, но затем приостановился и подстроился под скорость «тойоты». Из пассажирского окна появился пистолет-пулемет МАК-10. Оружие дернулось и зашлось в затяжном приступе кашля.

Из-за множественных огнестрельных ранений Рамирес скончался мгновенно и упал на руль. Элена, получив легкое ранение в правое колено, схватила руль и вывернула вправо, направив «тойоту» к обочине, машина остановилась. С Хавьером все было почти в порядке – пуля попала ему в ладонь, но Джими прострелили оба бедра, и он истекал кровью. Тем не менее он нащупал в темноте МАК-10. Когда они были в доме Франциско, он завернул оружие в одеяло и спрятал от юных кузенов. Теперь, когда автомат был так нужен, он никак не мог его достать.

«Рено» проехал чуть вперед и остановился перед «тойотой». Двери открылись, и оттуда вышло трое мужчин. Им было лет по двадцать, они были дорого одеты. Эта деталь всем хорошо запомнилась. У мужчин в руках были пистолеты-пулеметы. Водитель остался в машине, мотор не глушил.

Один встал перед «рено», второй – позади «тойоты». Третий подошел к водительской двери минивэна, открыл ее, нажал на спусковой крючок МАК-10 и разрядил весь магазин в уже мертвого Хайме Рамиреса.

Элена открыла пассажирскую дверь и сползла на землю. Пригнувшись, она пробралась к задней части «тойоты», где столкнулась лицом к лицу с одним из убийц. «Пожалуйста, не убивайте меня», – простонала она. Он пристально посмотрел на нее и ушел. Затем сел в «рено» и уехал вместе с подельниками.

Наступил новый год. Те, кто учился с Хайме Рамиресом, стали генералами. Элена Рамирес обратилась к правительству с просьбой предоставить Хайме повышение посмертно и материальную помощь семье. Начальство мужа поддержало ее заявление, отметив выдающуюся работу Рамиреса. Письмо поднималось по инстанциям все выше, получая подписи и печати одобрения.

20 мая 1987 года Министерство обороны направило Элене письмо. В нем говорилось, что гибель ее мужа, к сожалению, не соответствовала так называемой принятой норме, поскольку не была результатом «событий на службе» или «следствием боевых действий при внутреннем или международном конфликте». Иными словами, его убили не при исполнении. Так что ни повышения, ни материальной помощи не будет.

Министерство никогда не делало исключений.

28. Обвинительное заключение

Правоохранительные органы США долгое время не могли принять тот факт, что всего одна небольшая группа колумбийцев может контролировать большую часть кокаинового рынка. Когда выходцы из этой страны в огромном количестве появились в США в 1970-х, считалось, что эти торговцы никак не связаны между собой. В 1977 году агенты УБН в Медельине обнаружили бухгалтерию Грисельды Бланко и начали узнавать о хитросплетениях между наркоторговцами, которых они преследовали. Но всех колумбийцев просто свалили в одну кучу под названием «медельинский наркосиндикат», куда включили Грисельду Бланко, Пабло Эскобара, да и вообще всех известных им наркоторговцев из Медельина. Получился черновой эскиз группировки без четких очертаний. Никто не пытался ранжировать наркоторговцев, хотя уже к началу 1980-х Эскобар, Очоа и Ледер всегда возглавляли любой неофициальный список. Проблема заключалась в том, что этих троих рассматривали по отдельности, а не как группу. Когда в 1982-м в Майами с борта авиакомпании «ТАМPA» конфисковали две тонны кокаина, внезапно открылось, что наркоторговцы совместно оперируют такими объемами наркотиков, о которых никто не мог даже помыслить. Этот инцидент дал старт операции «Источник» – секретной программе УБН с использованием компьютеров для идентификации кодов на килограммовых упаковках кокаина. К 1983 году в рамках операции отследили десятки поставок, которые привели к Хорхе Очоа. Так все больше проявлялись закономерности связей наркоторговцев между собой. До того момента Очоа называли либо «наркобоссом высшего эшелона», либо «главой одной из крупнейших организаций по контрабанде кокаина из Колумбии». Впервые слово «картель» упомянули в 1983 году. В ходе анализа крупных конфискованных партий кокаина в США в рамках операции «Южный комфорт» правоохранители пришли к заключению, что 5,68 центнера, изъятых из фургона близ Кливленда, штат Теннесси, 11 июля 1982 года, связаны с Медельинским наркокартелем. Коды на упаковках груза в 2,95 центнера с самолета в Дотане, штат Алабама, 5 марта 1983 года «показали, что кокаин был получен из Медельинского наркокартеля». Гипотеза обретала конкретную форму.

Но только после рейда на «Транквиландию» аналитики УБН осознали масштабы торговли колумбийским кокаином. В том же году Барри Сил привел первые доказательства, подтверждающие, что Эскобар, Очоа и Ледер работали вместе. Слово «картель» стали употреблять все чаще. Когда Барри Сил давал показания в Майами летом 1985 года, он назвал организацию, на которую работал, «кокаиновым картелем Хорхе Очоа». В том же году на допросе в УБН Макс Мермельштейн назвал его «Медельинским комбинатом». Но агенты УБН не предпринимали попыток разобраться в иерархии и структуре картеля. Они ссылались на «колумбийские кокаиновые картели», считая, что они имеют равный вес: и группа из Медельина, и группа из Кали, которую возглавляли Хильберто Родригес Орехуэла и Хосе Сантакруз Лондоньо. Сотни дел, конфискаций, а также крупицы разведывательной информации о Хорхе Очоа, Пабло Эскобаре и Карлосе Ледере оставались разрозненными фрагментами огромного пазла, который только еще предстояло собрать воедино.

Летом 1985 года на девятом и десятом этажах офиса прокурора США в центре Майами, где располагался департамент борьбы с наркотиками, наконец-то произошли первые изменения. К тому времени правоохранительные органы добились больших успехов в борьбе с торговлей кокаином в Южной Флориде. Постоянный накал ситуации, вызванный усилением контингента УБН и таможни, загнал наркоторговцев в подполье. Перестрелки в торговых центрах остались в прошлом. «Сентак 26», специальное совместное подразделение полиции Метро-Дейд и УБН, которое занималось расследованием убийств, методично преследовало кокаиновых ковбоев. «Эль Локо», убийцу из «перестрелки на шоссе», взяли в Лос-Анджелесе в 1982 году. Пако Сепульведа, которого подозревали, но так и не смогли предъявить ему обвинение в стрельбе в «Дейдленде», наконец арестовали в Нью-Йорке в 1983 году. Грисельду Бланко задержали в ходе тайной операции УБН в Южной Калифорнии в 1985 году. В то время она жила в роскошном городском доме в Ирвине и поставляла сотни килограммов кокаина каждый месяц на прожорливый рынок Лос-Анджелеса с помощью своих сыновей Диксона, Освальдо и Уэбера.

Американская законодательная система быстро адаптировалась к колумбийским обвиняемым в торговле наркотиками. Скромные размеры залогов привели к многочисленным нарушениям в деле об отмывании денег в рамках операции «Рыба-меч», поэтому приняли новый федеральный закон. Он позволил отправлять обвиняемых в торговле наркотиками на предварительное заключение без залога. Отмывание денег стали квалифицировать как тяжкое федеральное преступление. Сроки колумбийцев, осужденных за преступления, связанные с наркотиками, становились все длиннее и длиннее.

Несмотря на аресты и успехи в США, центр управления кокаинового бизнеса – Медельинский картель – оставался нетронутым и надежно защищенным в колумбийских цитаделях. А кокаин хлынул в США еще большим потоком. За 15 дней января 1985 года полиция и федеральные агенты по борьбе с наркотиками Флориды изъяли 2250 тонн кокаина. Это больше, чем за первые три месяца 1984 года и весь 1981 год. 1985 стал годом эпидемии крэка – курение наркотика распространялось по городам Америки как лесной пожар. К концу года объем конфискованного кокаина только в Южной Флориде превысил двадцать пять тонн. Предыдущий рекорд побили больше чем в два раза. Цена продолжала снижаться – с 35 000 долларов за килограмм до 20 000. Это означало, что, несмотря на изъятия, порошка становилось все больше. Кокаин попал на обложки журналов «Ньюсуик» и «Тайм» на одной и той же неделе февраля 1985 года. В «Ньюсуик», кроме статьи к обложке, разместили и боковую колонку – «Кокаиновые короли Колумбии», упомянув в ней Очоа, Эскобара, Ледера, Эрнана Ботеро, Хильберто Родригеса Орехуэлу и Гонсало Родригеса Гачу. «Вместе они стали кокаиновыми властителями Колумбии: небольшая сплоченная группа, которая по власти и богатству не уступает правительству, – писали в журнале. – Чтобы защитить свои обширные интересы, некоторые из них сформировали собственный картель, подкупая правоохранителей или убивая тех, кого подкупить невозможно».

Кокаин, который раньше считался наркотиком для элит, стал доступен американскому среднему классу и даже малообеспеченным слоям населения. Именно в тот период, когда в США употребление кокаина резко возросло, группа федеральных прокуроров Майами нашла способ добраться до Медельинского картеля.

На лестничной клетке офиса на берегу реки Майами прокурора США помощник прокурора Боб Данлэп столкнулся со своим коллегой Бобом Мартинесом. Данлэп выступал на стороне обвинения по операции в Никарагуа вместе с начальником отдела по борьбе с наркотиками Диком Грегори. Мартинес как раз поднимался по лестнице, чтобы поговорить с Грегори. Данлэп был кладезем информации о колумбийских наркоторговцах и одним из немногих в офисе, кто помнил их всех поименно. Он уже больше года убеждал всех в том, что Медельинский картель существует. Мартинес тоже был уверен в этом. Хоть он вел дело Фрэнка Торреса об эфире, которое помогло обнаружить «Транквиландию».

Чем больше Данлэп и Мартинес обсуждали дела, тем очевидней было, что по факту они работают над разными частями одного и того же крупного дела с участием Очоа, Эскобара, Ледера и других. Почему бы не собрать воедино все улики, касающиеся этих людей, и не обвинить их в создании криминальной структуры?

Мартинес поднялся этажом выше и поделился своей идеей с Диком Грегори:

«Почему мы рассматриваем все эти дела по отдельности? – спросил Мартинес. – Может, объединить их в одно и применить “РИКО”?»

«РИКО», закон о коррумпированных организациях и рэкетирах, был инструментом, который эффективно применялся против мафии в течение двух десятилетий. Он позволял прокурорам обвинять все «предприятие», созданное для совершения преступлений. Любое количество преступлений могло быть приписано некой организации в рамках одного судебного разбирательства, а все ее активы могли быть арестованы.

Грегори идея понравилась. «Отлично», – кивнул он.

«Дело картеля», как его стали называть, было волонтерским проектом Мартинеса, над которым он работал в свободное от других дел время. Мартинес обычно вел дела о коррупции, а не о наркотиках. Ему было тридцать два года, он окончил Джорджтаунский юридический центр и Уортонскую школу бизнеса. Мартинес воспитывался в кубинской семье из высшего класса, бежавшей от режима Фиделя Кастро в 1960 году. В офисе прокурора США он служил уже три года.

В конце 1985 года Мартинес назначил федеральное большое жюри и начал представлять свидетелей и доказательства деятельности картеля – необходимый первый шаг к составлению обвинительного заключения.

За помощью Мартинес обратился к одному из самых ярких и упорных агентов УБН в Майами – Кэрол Купер. Она была тридцатипятилетней женщиной, выросшей в маленьком городке в штате Иллинойс. Купер тесно сотрудничала с Мартинесом по делу «Транквиландии». Купс, как ее все звали, была методичной и организованной. Она была одной из 201 женщин среди 2630 агентов УБН. Она умело перелопачивала горы улик, полученных в результате прослушивания телефонных разговоров, и из разрозненных частиц мастерила цельное дело.

Сначала Купер изучила отдельные дела, связанные с Эскобаром, Очоа и Ледером. В 1984 году, разбирая улики по «Транквиландии», она заметила, что существует некая стандартная модель. Теперь она пыталась связать все воедино и показать, кем эти колумбийцы являются на самом деле. Длительные допросы Макса Мермельштейна, который стал источником основной информации о картеле, значительно упростили работу. Именно он описал масштабы и форму картеля.

Как и Мартинес, Кэрол Купер работала над этой информацией в свободное время, поскольку в офисе дело не сочли приоритетным. Одна из причин заключалась в том, что все обвиняемые скрывались от правосудия в Колумбии и обвинительное заключение не привело бы сразу к громким арестам. Другая причина – большинству подозреваемых уже предъявили обвинения по мелким делам. Большинству сотрудников прокуратуры США в Майами возня с картелем показалась бессмысленной тратой времени.

Но когда в августе 1986 года судья Пастрана в Картахене освободил Хорхе Очоа, дело о картеле вышло на первый план. Грегори и Мартинес, взбешенные таким исходом, хотели сделать заявление, которое привлечет внимание всего мира.

В тот вечер они обсудили это дело за ужином в «Ла Чоза» – никарагуанском ресторане в Ки-Бискейн. После десерта они отправились к Грегори, квартира которого была по соседству, чтобы набросать черновик обвинительного заключения.

Менее чем через неделю после освобождения Очоа Дик Грегори, Боб Мартинес, Кэрол Купер и новый член группы, помощник прокурора США Марк Шнапп, встретились на десятом этаже офиса прокурора США. Комната до потолка была забита папками и документами, в том числе – копиями бухгалтерских книг картеля, найденных в «Транквиландии». У четырех людей, собравшихся в «оперштабе Очоа», как все вокруг называли этот кабинет, было много общего. Все они были одинокими трудоголиками, которые посвятили жизнь государственной службе. Целую неделю они пахали по четырнадцать часов в день, питаясь фастфудом, в тесной комнате, полной протоколов судебных заседаний, бухгалтерских книг контрабандистов наркотиков и рапортов УБН.

Чтобы составить обвинительное заключение, они взяли за основу рассказ Макса Мермельштейна о перевозках для Рафы Кардоны и объединили его с частью дела Фрэнка Торреса об эфире. К этому они добавили свидетельства Барри Сила по Никарагуа и информацию от Мермельштейна о заказе на убийство Сила. Важнее всего, что они использовали обвинительное заключение, чтобы впервые описать, как на самом деле функционировал картель. Готовый документ привнес в американское сознание понимание, как работает колумбийская организованная преступность. Пункт первый гласил:

«Приблизительно с 1978 года и до даты составления этого обвинительного заключения в Медельине, Колумбия, Южная Америка, существует международная криминальная группировка, занимающаяся торговлей наркотиками, известная как Медельинский картель (далее – “Картель”), состоящая из нескольких членов, которые контролируют производство кокаина и его распространение… Путем формирования Картеля крупные торговцы кокаином смогли объединить ресурсы, включая сырье, подпольные лаборатории по изготовлению кокаина, самолеты, водные суда и сети распространения для организации международного оборота наркотиков.

Члены картеля встречались в “брокерских конторах” в Медельине – частных поместьях, где наркобароны заключали сделки с пилотами и иным персоналом для обслуживания лабораторий. Картель вел товарный учет, давал взятки представителям иностранных правительств и совершал убийства для защиты своего бизнеса и обеспечения выполнения обязательств по поставкам».

Лидерами картеля назвали: братьев Очоа, Пабло Эскобара, Карлоса Ледера и Гонсало Родригеса Гачу.

Таким образом, согласно выводам, картель являлся крупнейшей в мире организацией по контрабанде кокаина. Составители обвинительного заключения не представляли, о каком конкретно объеме идет речь, пока все не суммировали. Цифра повергла их в шок – пятьдесят восемь тонн кокаина за период 1978–1985 годов. До конфискации у «ТАМPA» никто не находил в одном месте даже тонну кокаина. Обвинение картеля было не просто крупнейшим делом о кокаине в истории США, оно по объему товара превышало любое из них в семь раз.

И это только согласно имеющимся документам. Цифра в пятьдесят восемь тонн представляла лишь небольшую часть кокаина, произведенного картелем. Не все дела были включены в новое обвинительное заключение. Это могло занять целую вечность и привести к слишком громоздкому документу для рассмотрения в суде. Масштабы картеля были столь велики, что вынесение наказания становилось реальным лишь по частям. И по прикидкам, пятьдесят восемь тонн составляли менее трети кокаина, связанного с Хорхе Очоа, Пабло Эскобаром, Родригесом Гачей и Карлосом Ледером.

Последний шаг в обвинительном заключении – представить его федеральному большому жюри и добиться официального возбуждения дела. Ожидалось, что это произойдет за один день – 16 августа 1986 года. Национальному телевидению и крупным газетам намекнули о том, что их ждет нечто грандиозное. Пресс-конференцию назначили через два часа после окончания заседания большого жюри. Все замерли в ожидании.

Но в день представления обвинительного заключения пресс-конференцию отменили. Вашингтон распорядился, чтобы документ засекретили. Известие о готовящемся суперобвинении каким-то образом просочилось в Колумбию. Кто-то в правительстве, опасаясь очередного конфуза после освобождения Хорхе Очоа, убедил Госдепартамент сначала поговорить с Министерством юстиции страны. А позже колумбийское министерство обратилось в прокуратуру США в Майами.

Агенты по борьбе с наркотиками спешно звонили своим источникам в газетах и на телевидении, убеждая их написать хоть что-нибудь, что могло бы занять первые полосы и вечерние выпуски новостей. В этот раз всем миром заклеймить Медельинский картель так и не получилось.

Тем не менее были причины полагать, что члены картеля почувствовали: на этот раз за них взялись всерьез.

В конце октября 1986 года малоизвестный адвокат по уголовным делам из Майами прилетел в Колумбию к Хорхе и Фабио Очоа. Встреча состоялась на ранчо площадью тысяча двести гектаров за пределами Картахены. Очоа окружали телохранители с автоматами в руках. Фабио носил бейсболку и выглядел примерно на десять лет моложе своих двадцати девяти лет.

Хорхе Очоа сказал своему гостю, что его вызвали, потому что им нужен американец, «который сможет передать послание другим американцам».

Адвокату уже доводилось бывать в Колумбии. Той весной он ездил в Боготу по приглашению одного из своих колумбийских клиентов, чтобы обсудить проблемы с экстрадицией. Местная адвокат рассказала ему, что двенадцать крупных наркобоссов, контролировавших 80 процентов торговли кокаином, желают оказать содействие в прекращении поставок в обмен на амнистию.

Больше всего стремились договориться Хорхе Очоа и Хильберто Родригес, которые в то время находились под арестом в Испании в ожидании результата. Адвоката заверили, что в конечном итоге их отправят в Колумбию, а не в США.

Когда через шесть месяцев адвокат передал предложение об амнистии агентам ФБР в Майами, Очоа и Родригес уже находились в Колумбии, а Очоа, благодаря судье Картахены, снова был свободным человеком. Несмотря на такой поворот событий, наркоторговцы по-прежнему стремились к переговорам. Агенты серьезно отнеслись к предложению и организовали встречу адвоката и Дика Грегори. Выслушав сообщение, Грегори счел идею сомнительной и взял время на размышление.

Теперь, в конце октября, через три недели после встречи с Грегори, адвокат впервые лично встретился с Очоа.

Хорхе Очоа объяснил, что вызвал его, потому что был недоволен своими американскими юристами. Он кричал, что платил миллионы впустую, например, он потратил два миллиона долларов на адвоката, который представлял друга Очоа, а того приговорили к двадцати пяти годам. По словам Очоа, единственным юристом из Майами, которому он доверял, был человек, которого расстреляли из пулемета в его конторе во время кокаиновых войн начала 1980-х годов.

Очоа сказал, что очень зол из-за того, что его обвинили в убийстве Барри Сила. И хотя он лично знал пилота, Очоа уверял, что ни он сам, ни его брат Фабио не убивали Сила. Он предложил предоставить подписанное заявление об их невиновности в соответствующие органы США. Хорхе Очоа заявил, что с УБН он сотрудничать не станет. Их методы, как он сказал, всегда приводили к тому, что людей «компрометировали».

Адвокат из Майами вернулся в Картахену, чтобы переночевать, но ему сказали, что он произвел хорошее впечатление на братьев Очоа и должен снова встретиться с ними в Медельине. Адвокат возражал. Медельин был слишком опасным местом. Но выбора у него не было и пришлось согласиться.

Беседа с Хорхе Очоа продолжилась в одном из его домов, на холмах недалеко от Медельина.

«Я точно знаю, что нужно США», – заявил Очоа.

Очоа сказал, что они хотят провести коллективные переговоры с «разведывательным подразделением» правительства США. По его словам, они владели некой информацией, которая представляла интерес для национальной безопасности Америки. Пока они ждали приезда остальных, Очоа снова пожаловался, что адвокаты его обманывали, хотя он платил большие деньги, а юристов насчитывалась целая сотня. Он заявил, что оказался на свободе потому, что заплатил судьям шесть миллионов долларов. И эта сумма приводила его в бешенство.

Затем в сопровождении свиты телохранителей вошел мужчина в походной рубашке, синих джинсах и высоких сапогах. Через его плечо была перекинут автомат. Он представился Карлосом Ледером. Ледер поразил адвоката сочетанием необычной внешности, прекрасного английского и взгляда хладнокровного убийцы.

Вслед за Ледером пришел еще один мужчина. Его представили как Эскобара, а имени адвокат не расслышал. Он был приветлив, но по-английски не говорил. Ледер сказал, что это их босс.

«Мы здесь для того, чтобы начать переговоры с правительством США», – объявил Ледер от лица всех.

Он сказал, что они были вынуждены работать с партизанами-коммунистами, которых он описал как стотысячную армию, состоящую из палестинцев, ливийцев, перуанцев, аргентинцев, эквадорцев и кубинцев. Ледер уверял, что на самом деле они сами ненавидят коммунистов и предоставят США данные о поставках оружия партизанам Колумбии. Кроме этого он предложил информацию о деятельности коммунистов в Никарагуа, на Кубе, в Мексике и Панаме. Он сказал, что у них с Эскобаром в Никарагуа есть свои люди. Адвокату с самого начала сообщили, что Очоа финансировал и «контрас», и сандинистов.

Ледер предложил, чтобы люди картеля в Никарагуа собирали разведданные для США в течение шести месяцев или около того, а взамен, если все будут удовлетворены, им дадут амнистию.

Какая ирония: картель предлагал именно то, от чего открещивались адвокаты Хорхе Очоа в Испании, обвиняя правительство США во лжи.

Теперь же лидеры картеля хотели, чтобы два или три агента США, например ФБР, но никак не УБН, прибыли в Колумбию и выслушали их предложение. Ледер счел важным отметить, что американским агентам они никогда не причиняли вреда. Они гарантировали безопасность любому, кто придет к ним на переговоры.

Затем Хорхе Очоа передал адвокату письмо от своей матери на испанском:

«Посредством этого письма мы даем вам все полномочия представлять трех моих сыновей, которых зовут Фабио Очоа, Хуан Давид Очоа и Хорхе Луис Очоа, на переговорах с правительством США. Вам необходимо доказать их невиновность.
Власти Америки обвиняют моих сыновей в вещах, которые не соответствуют действительности. Нам сообщили, что колумбийские граждане не могут рассчитывать на справедливое судебное разбирательство в США.
Эти утверждения о дискриминации колумбийцев в Соединенных Штатах Америки упоминались в испанских судах во время рассмотрения дела моих сыновей. Нам нужен ваш немедленный ответ.
С сердечной благодарностью,
Марго Васкес де Очоа».

Адвокат вернулся в Майами 28 октября. Он снова встретился с Диком Грегори, который посмеялся над предложением предоставить разведданные о колумбийских партизанах в обмен на амнистию. Грегори плевать хотел на партизан Колумбии – больше всего на свете он хотел посадить лидеров картеля за решетку.

И он совершенно не верил обещаниям картеля выйти из бизнеса. Грегори не мог представить, что возможно предоставить абсолютную амнистию крупнейшим наркоторговцам в мире, основываясь только на их честном слове, что они больше не будут производить наркотики. Кроме того, это было практически то же самое предложение, которое картель сделал в Панаме в 1984 году. И оно было неприемлемым в любом случае.

Несмотря на это, он чувствовал себя обязанным довести его до сведения своего босса, прокурора США Леона Келлнера. Келлнер также не воспринял предложение всерьез и передал его в Вашингтон, где оно и умерло тихой смертью в кабинетах власти. Никто в правительстве США не захотел участвовать в соглашениях с картелем.

Обвинительное заключение по картелю обнародовали 18 ноября, на следующий день после убийства Хайме Рамиреса. В США известие о смерти полицейского прошло незамеченным. Большинство американцев ничего не знали о Рамиресе и почти не слышали новостей из Колумбии после освобождения Хорхе Очоа из тюрьмы. Таким образом, публичное разоблачение Медельинского картеля привлекло не больше внимания, чем любое другое крупное обвинение в торговле наркотиками. Ведь не было ни драматичных свидетельских показаний, ни крупных арестов – просто довольно отрывочный отчет об огромном незаконном бизнесе, действующем в условиях большой секретности в другой малоизвестной стране. «Майами Геральд» и «Нью-Йорк Таймс» – две газеты, которые наиболее широко освещали международную торговлю кокаином, поместили эту историю на второй полосе и под скромными заголовками.

Зато в Колумбии обвинительное заключение вызвало сенсацию. Редакторы изо всех сил старались раздобыть копии документа, в котором перечислялись все главные кокаиновые воротилы Колумбии. «Эль Эспектадор», вторая по величине газета Колумбии, опубликовала материалы об обвинении в организации картеля в виде двух частей «информе экспесьаль» («специального репортажа») в выпусках от 5 и 11 декабря 1986 года. Корреспонденты раздела ссылались на обвинительное заключение, но не пренебрегли возможностью собственного глубокого анализа колумбийского оборота кокаина.

Такое часто практиковали в отдельных колумбийских СМИ, ведь это позволяло освещать наркоторговлю, не навлекая на себя гнев картеля. У «Эль Эспектадор» было намного меньше шансов, что картель их атакует, если в статьях информация отображается так, как будто она идет непосредственно из США. Репортеры колумбийских новостных агентств часто передавали информацию своим коллегам в Америке в надежде, что они тоже ее опубликуют в американских газетах или покажут по американскому телевидению. Затем колумбийцы переводили репортажи из США, перепечатывали или выдавали в эфир под маркером «что Америка говорит о Колумбии».

Тем не менее регулярные публикации о картеле грозили большой опасностью и требовали незаурядного мужества. Никто не шел на этот риск с большей готовностью, чем «Эль Эспектадор». Команда «информе экспесьаль» за последние пару лет ни разу не указывала автора ни одной серьезной статьи о картеле или его членах. Газета была известна своей категоричной оппозицией к наркоторговцам. Пабло Эскобар пристально следил за ней с августа 1983 года, когда на первых полосах газета сообщила о первой конфискации кокаина Крестного отца. Ничто не нанесло большего ущерба многообещающей политической карьере Эскобара, чем его фотография из полицейского участка, которую поместили на самом видном месте во второй по величине газете Колумбии. В последние месяцы антикартельные крестовые походы «Эль Эспектадор» возглавлял главный редактор Гильермо Кано Исаcа, который часто писал о наркотиках в своей колонке «Либерта де Апунтес» («Записной книжке»). Благородный седовласый Кано, которому был шестьдесят один год, являлся столпом Либеральной партии и имел аристократическое происхождение. Он вел долгую одиночную борьбу за ужесточение законов против нелегального оборота наркотиков в Колумбии. Кано был очень возмущен, когда не так давно несколько уважаемых колумбийцев выступили против экстрадиции и предложили легализовать торговлю наркотиками, чтобы избежать дальнейшего насилия.

«Легализовать незаконный оборот наркотиков? – риторически вопрошал Кано в недавней колонке. – Это все равно что легализовать и оправдать и сопутствующую ему деятельность – отмывание денег, убийства судей Верховного суда, членов кабинета министров и многих других лиц, которые, выполняя свой долг, стали жертвами наркоторговцев и их наемных убийц».

17 декабря 1986 года, в среду, Кано, как обычно, ушел с работы примерно в 7:30 вечера. Он прошел к своему парковочному месту, сел на водительское сиденье своего темно-красного универсала «субару» и влился в поток машин. Заднее сиденье было завалено рождественскими подарками в яркой упаковке, которые Кано купил во время обеденного перерыва.

Редакция газеты располагалась в районе Эльдорадо на западной окраине Боготы недалеко от аэропорта. В полутора километрах от «Эль Эспектадор» находился офис «Эль Тьемпо», крупнейшей газеты Колумбии и их главного конкурента. Это был малонаселенный промышленный район с активным движением, а Авенида дель Эспектадор, проходящая прямо перед офисом газеты, была главной пригородной магистралью.

Кано собирался повернуть направо и, выезжая из ворот, быстро перестроился на крайнюю левую полосу, чтобы развернуться вокруг разделительной полосы, которая поросла как клумба посередине проспекта. Это был непростой маневр, но Кано проделывал его пять раз в неделю. Этим вечером Кано не заметил мотоцикл, припаркованный на разделительной полосе слева от него, а если и заметил, то не обратил на него внимания. Пока он ждал возможности развернуться, молодой человек слез с заднего сиденья мотоцикла, положил на землю что-то похожее на футляр для музыкальных инструментов и неспешно его открыл. Оттуда появился короткоствольный пистолет-пулемет МАК-10. Затем молодой человек встал, быстро подошел к водительскому окну «субару» и нажал на спусковой крючок. Кано умер мгновенно.

29. Улыбка Пресвятой Девы

Гибель Гильермо Кано Исаcы обрушила гнев Колумбии на Медельинский картель с не меньшей силой, чем это было после убийства Родриго Лары Бонильи два с половиной года назад. Отчасти это было связано с тем, что пожилой журналист был одним из самых известных людей страны. По нему скорбели и действующий президент, и его предшественники.

Другая причина была в том, что Кано был репортером. Ничто так не возмущает и не пугает журналистов, как убийство одного из них за то, что он что-то написал или выдал в эфир. Именно коллеги по перу и подняли шумиху.

В четверг, на следующий день после убийства, президент Вирхилио Барко возглавил похоронную процессию на кладбище неподалеку от Боготы. Вдоль дороги выстроились тысячи людей, которые махали колумбийскими флагами. Репортеры вели запись происходящего.

В пятницу Общество журналистов Боготы объявило об отключении новостей по всей стране. Колумбийские репортеры, редакторы и новостные корреспонденты вышли на «марши молчания» в столице и других городах. Они почтили память более двадцати журналистов, убитых картелем за последние четыре года.

Для Барко убийство Кано стало вызовом. Был необходим решительный и быстрый ответ. Его администрацию, как и прежнюю Бетанкура, наркоторговцы подвергли унижению. Сначала было дело Очоа в Картахене, позор всей страны, который в очередной раз превратил колумбийскую систему правосудия в посмешище. Потом было убийство Рамиреса. А теперь гибель Кано. Казалось, что Медельинскому картелю с рук могло сойти абсолютно все.

Правоохранительные органы были по-прежнему деморализованы. Барко критиковали в прокуратуре США в Майами как жалкого бездельника, а в домах видных граждан Боготы – как неэффективного чиновника. Избиратели тоже не слишком жаловали своего прежнего фаворита. В отличие от Бетанкура, от Барко не исходило человеческой теплоты, он редко появлялся на публике и еще реже делал заявления. Колумбийцы, как и большинство людей, хотели, чтобы во главе их страны был настоящий лидер.

Но время пришло. Сначала Барко издал большой пакет указов о введении военного положения. Указы были временными, но довольно жесткими. Теперь силы правопорядка могли арестовывать и задерживать любого без объяснения причин на срок до десяти дней. Кроме того, за незаконное владение взлетно-посадочной полосой полагался тюремный срок до десяти лет, а за незаконное хранение оружия – до восьми. Покупатели мотоциклов должны были зарегистрироваться в полиции в течение двадцати четырех часов после приобретения. Продажу мотоциклов объемом двигателя более 30 л.с. без получения специального разрешения запретили.

Правительство запустило программу защиты свидетелей и систему вознаграждения для людей, предоставляющих информацию силам безопасности. Наконец, руководство страны впервые предоставило правоохранительным органам секретный список из 128 крупнейших разыскиваемых наркоторговцев Колумбии. В нем значились все громкие имена, а также пятьдесят шесть человек, экстрадицию которых запрашивали США.

Барко развязал руки правоохранительным органам, ввел полномасштабные репрессии и стал ждать результатов. Это была вторая атака президента на наркобизнес. Первая случилась после освобождения Очоа. В целом это была третья по счету попытка обуздать наркобизнес в Колумбии после смерти Лары Бонильи. Предыдущие наделали много шума. Было много арестов, изъятий наркотиков и конфискаций имущества, но мало кого посадили, и картель, казалось, ничуть не пострадал. Усложнение регистрации мотоциклов применялось каждые два года с тех пор, как люди Грисельды Бланко изобрели популярный способ убийства. Но в реальности осуществить контроль за этим было практически невозможно: мотоциклы прекрасно продавались с рук, или их можно было просто угнать.

Тем не менее Барко справился неплохо. За первые три недели после принятия указов полиция арестовала 360 человек, изъяла 2,43 центнера кокаина, уничтожила пять лабораторий и конфисковала более четырехсот единиц оружия. Из списка наиболее разыскиваемых вычеркнули восемь имен, включая двоих, подлежащих экстрадиции. Добычей стал Эваристо Поррас, бандит со стажем из Летисии, чей чек на миллион песо оказался среди средств на предвыборную кампанию Лары Бонильи. Полиция задержала его на карибском курорте Сан-Андрес и арестовала за незаконное хранение оружия. В том же году оперативники АДБ в частном порядке назовут его, наряду с Гонсало Родригесом Гачей и Пабло Эскобаром, одним из спонсоров убийства Кано, но к тому времени Порраса уже отпустят ввиду отсутствия улик.

Одно из существенных отличий новых попыток прижать наркобизнес состояло в том, что Барко не стал игнорировать связи партизан с наркоторговцами. Его администрация не стремилась к «мирному процессу» Белисарио Бетанкура. Политика Барко была направлена на полное разоружение ФАРК и его воссоединение с обществом. Партизаны ответили, что для них сдать оружие будет слишком опасно, ссылаясь на гибель трехсот членов «Патриотического союза», которых, по их мнению, ликвидировали карательные отряды армии Колумбии.

Правительство Барко не сочло этот аргумент убедительным, намекнув, что многие убийства были результатом грязной вендетты и разборок между различными группами партизан. Далее чиновники заявили, что партизаны ФАРК и посредники картеля в джунглях в течение нескольких месяцев похищали и убивали друг друга из-за прав партизан на сбор «грамахе» с «кампесино». В начале 1987 года фермеры коки вышли на улицы в знак протеста против этого насильственного сбора.

ФАРК и «Патриотический союз», осознав, какой неприятный оборот принимает дело, начали обвинять наркоторговцев, особенно Родригеса Гачу, владельца полей коки в Гуавьяре. Лидер «Патриотического союза» Браулио Эррера заявил, что Гача объединился с «подразделениями вооруженных сил, владельцами ранчо, а также с некоторыми политиками, чтобы убивать наших людей».

Скромные успехи нового этапа борьбы с наркоторговлей продлились четыре недели, а самый пик пришелся на период с рождественских праздников до Нового года. Ущерб, нанесенный колумбийскому обществу войной с картелем, превращал локальные победы государства в значительные события. После тяжелого 1986 года страна снова была на подъеме. Плохих парней арестовывали, полиция изымала наркотики. Все выглядело довольно неплохо, даже если этому суждено было продлиться недолго.

Так и случилось. 13 января 1987 года до Боготы дошла весть о том, что на посла Колумбии в Венгрии Энрике Парехо Гонсалеса, бывшего министра юстиции, который два года с большим трудом, но успешно боролся с картелем, напали во время его выступления в Будапеште и пять раз выстрелили в него.

Не было никаких сомнений в том, кто мог за этим стоять. С момента прибытия Парехо в Будапешт в августе прошлого года он стал получать письменные угрозы. Везде говорилось одно и то же: «Можешь сбежать хоть на Луну, но от нас ты не спрячешься!» Что и было впоследствии доказано. В день преступления в колумбийские СМИ звонили люди из так называемой команды Эрнана Ботеро, взявшей на себя ответственность за нападение. Ботеро был первым колумбийцем, высланным в США в соответствии с договором 1979 года. Приказ о его экстрадиции был одним из тринадцати, подписанных Парехо. Благодаря мастерству венгерских врачей Парехо выжил, и в ходе двух операций все пули удалось извлечь.

А Колумбия по-прежнему остро нуждалась в настоящем публичном успехе в ее борьбе против картеля.

…

Майор Национальной полиции Уильям Лемус точно знал, что Карлос Ледер находится в окрестностях Медельина. Об этом говорили в городе, об этом он слышал от своих осведомителей. Он почти что чуял его запах. В декабре 1986 года Лемус занял пост начальника полиции в Рио-Негро, городке примерно в пятидесяти километрах к востоку от Медельина. С самого начала люди говорили ему одно и то же: Карлос Ледер приехал в город из своего убежища в джунглях, чтобы обсудить дела с Пабло Эскобаром. Якобы он хотел создать вместе с Крестным Отцом несколько новых кокаиновых лабораторий в окрестностях Медельина.

По слухам, Эскобар пригласил его и поселил на конспиративной квартире в Рио-Негро. Узнав это, Лемус открыл охоту на Ледера. После убийства Гильермо Кано Лемусу разрешили обыскивать все, что он хотел, и арестовывать практически любого, кто вызовет подозрения или косо посмотрит. Но особых успехов пока не было.

В этой части Колумбии искать было особенно трудно. Рио-Негро раскинулся посреди андских сосновых лесов, окружавших Медельин. Это было очень живописное место – полевые цветы покрывали изумрудные склоны холмов, чистейший горный воздух, благоухающий смолой и хвоей. Но это была почти что глушь – обширные участки леса, перемежающиеся проселочными дорогами, многие из которых вели в непроходимые джунгли. Лемус решил, что Эскобар мог спрятать Ледера в одном из своих домов в горах, которые картель построил для отдыха на выходных. Но он не знал точно, где именно мог скрываться Ледер.

Около полудня 3 февраля 1987 года констебль из Гуарне, городка примерно в тридцати километрах к северу от городка Ла-Сеха, привел осведомителя из числа «кампесино». Лемус поручил ему проверить информацию о домике в сельской глубинке. По словам констебля, крестьянин заметил там группу мужчин, которые кричали, слушали музыку и последние два дня устраивали громкие вечеринки. Кампесино поговорил со смотрителем дома, тот был возмущен беспорядком, который устраивали гости, и расстроен, что придется все это убирать. «Может быть, ми майор, глянем, что там к чему?» – предложил констебль.

Около четырех часов пополудни Лемус и двое молодых полицейских осторожно приблизились к дому в Гуарне. Это было скромное двухэтажное шале, новое и ярко выкрашенное. Перед домом была небольшая лужайка, а в стороне – хозяйственная постройка. Лемус не мог видеть заднюю часть шале, но смотритель заверил, что оно выходит на глубокий заросший каньон с небольшим ручьем далеко внизу. На дальней стороне каньона виднелся поросший соснами склон холма. Зелень скрывала часть дома, делая его невидимым с главной магистрали. Добраться до шале можно было только по малоприметной проселочной дороге.

Лемус и его люди два часа лежали в траве под деревьями, наблюдая, как около шестнадцати человек смеются, болтают и ходят туда-сюда из шале во двор. В шесть часов вечера в главной двери появился невысокий коренастый парень с плетеным стулом в руках. Он вышел на лужайку и сел.

Лемус уже видел его в Армении в 1983 году, поэтому сразу узнал.

Это был Ледер.

Перед ним возникла дилемма. Лемус сказал своим людям, что они следят за «партизанами». Колумбийские силы безопасности периодически сражались с повстанцами в течение последних двадцати пяти лет, но, как правило, не имели никакого желания связываться с наркоторговцами. Для партизан они останутся незнакомцами, а наркоторговцы убьют всю семью того, кто встал на их пути. Лемус сомневался, что кто-либо из его людей имеет хоть малейшее представление о том, за кем они следят.

«Знаешь того парня?» – прошептал Лемус ближайшему к нему полицейскому.

«Нет, ми майор», – услышал он в ответ. Лемус наклонился, чтобы прошептать имя Ледера ему на ухо. Затем осекся: его людям лучше пока это не знать, и он решил не выдавать секрет.

Лемус с одним из своих сотрудников остался в лесу и продолжил наблюдение. Другого полицейского он послал в аэропорт привести подкрепление – полицейскую группу специального назначения, которая дислоцировалась неподалеку. Вскоре человек вернулся и привел с собой около тридцати полицейских, включая двух бойцов спецназа.

Лемус разместил своих людей по всем четырем сторонам шале. Особенно ему понравился склон холма по ту сторону каньона, потому что с той точки снайперы могли стрелять по дому и даже видеть, что происходит во дворе. Там Лемус поставил дюжину человек, а остальных отправил перекрыть возможные пути отступления. Сам он остался на позиции с фронта с двумя снайперами и стал ждать.

Возникло несколько проблем. Ледер выставил трех часовых – во дворе и по обе стороны от шале. Время от времени они менялись на новых. У каждого из часовых, кого видел Лемус входящим или выходящим из шале, в руках был пистолет-пулемет. Если бы их было только трое, полиция могла легко с ними справиться. Но их там было минимум шестнадцать человек. И у каждого могло быть оружие.

Другой проблемой было отсутствие ордера. Без него, даже в условиях военного положения, Лемус не мог ворваться в дом просто так. Он послал констебля из Гуарне добыть ордер, но тот вернулся только в четыре утра. Он так и не смог никого найти, кто мог бы его подписать, поэтому сделал это сам: «Я правильно поступил?» – «Конечно, ты здесь начальство», – заверил Лемус.

Ночью было холодно и стоял туман, но на рассвете солнце стало его разгонять и температура быстро поднялась. В 6:30 утра Лемусу неожиданно повезло – один из часовых Ледера заметил снайпера и выстрелил в него. Тот открыл ответный огонь, тяжело ранив часового. Тут же завязался бой. Теперь, когда полиция подверглась нападению, Лемусу уже не нужно было беспокоиться об ордере. Его люди имели право даже сжечь шале дотла, если бы это потребовалось.

Но Лемус этого делать не собирался. Все «пистолерос» Ледера собрались на втором этаже и стреляли в полицейских, укрывшихся в лесу по ту сторону каньона. До Лемуса дошло, что так они пытались прикрыть Ледера, который мог сбежать через заднюю дверь. Им надо проникнуть в дом до того, как Ледер попытается это сделать, и как можно скорее.

Лемус и два его бойца ворвались в шале с оружием наготове. Он распахнул входную дверь и заскочил внутрь, держа револьвер обеими руками на уровне глаз. Оказалось, что стрельба на втором этаже была отвлекающим маневром, а не прикрытием. Пока люди Ледера расстреливали лес за домом, он сам бросился к входной двери, вперед к свободе. Но вместо этого он столкнулся с Лемусом, который направил пистолет прямо ему между глаз.

«Не стреляй, командир», – выдохнул Ледер.

«Мы же не убийцы, – ответил Лемус. – Руки за голову, мордой в пол!»

Ледер повиновался. Опустившись на колени, он сунул руку в карман и бросил к ногам Лемуса пухлую пачку банкнот по две тысячи песо. «Здесь миллион песо (4500 долларов)», – сказал он.

«Подними это, – отказался Лемус. – Может, потом выпьешь на них за мое здоровье».

«А хочешь зеленых вместо этого? – спросил Ледер. – Сколько тебе надо?»

«Нисколько. Я просто выполняю свой долг».

«О, командир, да ты крут, – ухмыльнулся Ледер. – Прославиться захотел? Ты же знаешь, что эти сукины дети гринго хотят подвесить меня за яйца, а теперь я у тебя в руках. Жаль, что мы раньше не встретились, я бы смог тебя уговорить».

Вскоре пленник подтвердил догадки Лемуса: Ледер и его люди находились недалеко от Рио-Негро в городе Ла-Сеха большую часть времени с тех пор, как приехали из джунглей, и несколько раз Лемус их чуть не выследил. Они перебрались в Гуарне пару дней назад и планировали вернуться в Ла-Сеху, когда Лемус уедет из города, предполагая, что полиция не сразу вернется в место, которое только что обыскала. И они правильно думали.

Лемусу повезло, что три автомата часовых были единственным оружием в доме. Он собрал всех бандитов в главной комнате шале, обыскал их и выстроил в ряд. Он чувствовал себя просто потрясающе. Лучше некуда.

«Джентльмены, – обернулся он к своим людям. – Я хотел бы представить вам Карлоса Ледера».

Повисла мертвая тишина.

Лемус не удивился. Реакция была предсказуемой. Он вывел всех во двор и вновь выстроил в ряд для общей фотографии бандитов. Настраивая камеру, он махнул свободной рукой и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: «Да у нас тут целых две команды. Футбольный мяч есть? А то бы сыграли». Подельники Ледера заржали.

В десять утра пара полицейских фургонов забрала людей Ледера, им еще предстояло добираться до Медельина. Лемус ехал за ними вместе с Ледером на собственной машине. После ночной гулянки Ледер выглядел потрепанным, но, казалось, пребывал в хорошем настроении, шутил с женщинами из окна машины и болтал с Лемусом.

Из придорожной телефонной будки Лемус позвонил начальнику полиции Антьокии. Он почти задыхался и до сих пор не мог поверить в свою удачу. Какой улов!

«Ми колонель, ми колонель![67] – Лемус захлебывался от восторга. – Мы его взяли, мы его взяли!»

«Да, да, тише», – постным голосом ответил его начальник.

«И кого! Пресвятая Дева улыбнулась нам, – продолжал Лемус. – Мы прижали самого Карлоса Ледера!»

Лемус пребывал в эйфории до полудня. Он без труда доставил Ледера в полицейский участок, верно рассудив, что репортеры сосредоточат внимание на фургонах. Лемус дал Ледеру воды и перекусить. Около двух часов дня вертолет четвертой армейской бригады приземлился во дворе и забрал пленника. Вскоре после этого начальник Национальной полиции позвонил Лемусу, чтобы поздравить. А дальше ему позвонили из местного управления и посоветовали вернуться в Рио-Негро, забрать вещи и уехать из города как можно быстрее.

В полицейском участке Рио-Негро непрерывно звонил телефон. Подчиненные Лемуса только и слышали в трубке: «Лемус – покойник!», «Где этот сукин сын?!», «Кем он себя возомнил?»

«Хорошо, что у вас нет домашнего телефона, – сказали ему подчиненные. – Иначе это все пришлось бы выслушивать вашей жене. Когда вы уезжаете?»

Лемус упаковал чемоданы и тут же улетел вместе с семьей в Боготу на несколько дней. Затем посольство США вывезло его из страны.