На кожаном диване, заваленном образцами добавок по системе здорового питания, несуразные названия которых – «кошачий коготь», дудник китайский, фо-ти, горянка крупноцветная – Джастин даже не слышал, стояла коробка из полупрозрачного голубого пластика. Сняв крышку, Джастин глянул на ее содержимое: ежедневник, три фотографии в серебряных рамках, органайзер и два мобильника, которыми он пользовался в Малайзии и Гонконге. Итог трудовой жизни, не заполнивший и одну коробку. Наверное, у другого человека были бы пара картин, детские рисунки цветными карандашами, открытки, присланные друзьями из солнечных мест, флаг родного города и сувениры из заграничных поездок, фотографии с последней годовщины свадьбы – они с женой весело улыбаются в камеру телефона, который тот сам держит в отставленной руке. Его же пожитки из пластика и металла, выдержанные в черно-белых тонах, суровы, холодны, функциональны. Даже на семейных снимках все застыли в заданных фотографом неестественных позах. Джастин раздумывал, что с ними делать. Потом все же сунул их в портфель, больше ничего не взяв.

Вернувшись в квартиру, он пролистал каталог «Ролодекс», прикидывая, кому из знакомых удобно позвонить после столь долгого перерыва. Просматривая карточки, Джастин ощутил прилив нетерпения и чуть ли не энергии, так давно его не посещавшей. Однако постепенно решимость сменилась паникой, и он осознал, что движет им отнюдь не энергия, но отчаяние. Всякий раз, как взгляд падал на имя, дававшее надежду, тотчас находилась причина не звонить этому человеку – давала о себе знать разделявшая их непреодолимая пропасть. Джастин понял, что у него нет настоящих друзей.

Он наткнулся на один номер, владелец которого никогда не был его другом, просто знакомым еще со школы, – земляк-малайзиец, хозяин нескольких фабрик в Вэньчжоу, производивших застежки для лифчиков. Знакомец, которого местные бизнесмены звали «Королем бюстгальтеров», уверял, что в мировом производстве застежек его доля составляет шестьдесят процентов. Когда они были девятнадцатилетними юнцами, Джастин ссудил ему тысячу ринггитов и парень начал свое первое дело – покупка и продажа подержанной конторской мебели.

– Джастин! Привет, старик. Я и не знал, что ты все еще в Шанхае. Думал, все эти передряги вернули тебя в Куала-Лумпур. Там нынче тяжко, да? Извини, старина, сейчас я чертовски занят, я тебе перезвоню, ладно? Номер у тебя прежний? Вот и пообедаем вместе, обещаю, честное слово. Ну давай, скоро позвоню.

Он позвонил еще нескольким людям с тем же результатом: им известно, что стряслось с его семьей, они ему очень сочувствуют, ужасно хотели бы встретиться, да только дел невпроворот, прям как белка в колесе, ты сам знаешь. Все они обещали перезвонить, однако фальшивая бодрость их тона уведомляла, что звонка не будет. В прошлом Джастин и сам не раз так поступал, но думать не думал, что когда-нибудь окажется на другом конце провода.

Что ж, такова жизнь в Китае – на мгновенье остановишься, и поток пронесется мимо тебя, размышлял Джастин. За три месяца его добровольного заточения Шанхай изменился неузнаваемо, все точки соприкосновения с его миром сдвинулись и переместились незнамо куда. Казалось, вслед за машиной с шофером сгинула и путеводная карта жизни, словно навигатор в мозгу отключился, предоставив блуждать самостоятельно. Весь город, живший на скорости сто миль в час, умчался вдаль, а он безнадежно отстал.

Джастин подбирался к концу каталога, перекидывая карточки, не обещавшие никакой помощи. Он остановился, увидев визитку, на которой с женственным росчерком значилось имя Лэон Инхой. Карточка затесалась в конец алфавита вовсе не по ошибке, он поместил ее туда машинально, потому что владелица ее всегда была для него просто Инхой. Никакого недогляда, всего лишь привычная фамильярность.

Джастин думал, он потерял ее визитку, и был этому отчасти рад, поскольку не представлял и даже опасался того, что могло последовать за возобновлением отношений. Во время своего зимнего одиночества без всяких мыслей и движений он пытался вспомнить, куда ее подевал. Перед глазами возникал образ Инхой, не обладавший достаточной силой, чтобы поднять его с постели и отправить на поиски карточки. Прежние желание и раскаяние, способные его расшевелить, сгинули. Вот тогда-то он понял, что и впрямь болен – им овладела не обычная простуда, но нечто темное, что так просто не сбросишь.

Их встреча произошла, когда он был, как теперь стало ясно, в начальной стадии своего недуга: постоянная рассеянность, туман в голове, нечеткость зрения и мыслей. На мероприятие его затащила Чжоу Эс, актриса, с которой он познакомился на благотворительном аукционе в свои первые дни в Шанхае. «Мне нужен спутник на завтрашний вечер, – щебетала она по телефону. – Там какое-то награждение предпринимательниц. Никто не хочет со мной идти, мол, будет жуткая скука. Я и сама не пошла бы, но мой агент говорит, надо показать, насколько я серьезна и трудолюбива. Умоляю, составьте мне компанию!»

По дороге Чжоу Эс болтала без умолку. Она только что вернулась со съемок в Берлине и Париже и озвучания в Лондоне. У нее было свое мнение обо всем: европейская еда ужасна – всегда мясо, мясо, мясо огромными кусками, зачастую даже не прожаренными; рис в китайском ресторане в Париже все равно что пластмассовые дробины. Немцы жирные. Голландцы долговязые. Французы элегантные, но грубияны. Англичане ужасно одеваются. Лондон грязный, но парки там красивые. Отели старые. Народ ленивый и вечно бастует. В Париже она купила чудесную сумочку, лимитированная серия, в Китае такую не достать. В Европе хороший шопинг, но жить невозможно.

Как только подъехали к пятизвездочному отелю, агент увлек ее к толпе репортеров, маячивших у входа в зал. Чжоу Эс уговорила Джастина на короткую фотосессию и повисла у него на руке, позируя перед камерами. Он стоял столбом, стараясь не моргать от вспышек, и чувствовал себя памятником, перед которым фотографируются туристы. А вот актриса вовсю принимала позы – надо же и выложить фото в Фейсбуке, и отправить родным и друзьям. К счастью, вскоре Чжоу Эс угомонилась и умчалась на поиски кого-нибудь веселее и полезнее, нежели Джастин.

Оставшись в одиночестве, он бродил среди украшенных флажками столиков-стендов с названиями городов. Гул голосов, белозубые улыбки, бесцельное кружение гостей, вспышки камер, рекламные плакаты и музыка порождали близкую к панике тревогу, и он ушел в дальний конец зала. С пугающей ясностью вспомнились давние нескончаемые приемы, на которых он, неуклюжий юнец, ни с кем не общался и вечно, вот как сейчас, держался в тени.

Чтобы не привлекать внимания, Джастин притворился, будто изучает взятый со столика буклет. Рассказ об иностранных компаниях в Шанхае изобиловал фразами типа «укрепление связей» и «наведение мостов». Прохаживаясь по залу, Джастин разглядывал в буклете фотографии номинанток на нынешнюю награду – молодых женщин с лицами закаленных бойцов, во взглядах которых читались разочарованность и утрата иллюзий. Всем чуть за тридцать, некоторым даже меньше, но все отмечены хорошо знакомой печатью мировой скорби и жесткостью, извещавшей, что жизнь уже ничем их не удивит, а единственный путь к счастью лежит через все большее и большее накопление.

Вдруг со страницы глянуло знакомое лицо, и Джастин остановился, давая себе время распознать эти близко посаженные и неизменно внимательные глаза, этот маленький рот, готовый к нежной улыбке либо резкому отпору, смотря по настроению хозяйки. Сперва он подумал, что обознался, ибо черты женщины на маленьком пересвеченном фото были не столь выразительны, как те, что хранила его память. И прическа была другая, но длинные волосы, как ни странно, смотрелись хуже короткой стрижки девчонки-сорванца, фирменного стиля той давней знакомой (если это, конечно, она). У женщины на фото острые скулы и погасшие глаза. Наверное, я и впрямь болен, а то и схожу с ума, подумал Джастин. Та старая знакомая считала бизнес детской забавой мальчишек, не желающих взрослеть. И вот извольте: номинация на награду, под снимком имя заглавными буквами в орфографии, сообщающей о зарубежных корнях его носителя, – Лэон Инхой. Джастин всмотрелся в фото. Она, точно. И должна быть здесь. Джастин огляделся, но ее не увидел. Внезапно он стал отдавать себе отчет в каждом своем движении – как переставил ногу, как кому-то улыбнулся, как вздохнул. А потом, обернувшись, увидел ее, словно она его караулила.

– Чи Кеон? Джастин?

– Да. Лэон Инхой! Господи, сколько лет!

Ее плотно сжатые губы разъехались в улыбке, но она не выглядела удивленной или обрадованной неожиданной встречей, скорее уж раздраженной случайным неудобством.

Завязался разговор, отмеченный неловкостью, какую испытывают давние друзья, давно не видевшиеся, но рассчитывающие (как он надеялся) на восстановление былой близости. А потом Джастин вспомнил, что они в общем-то не были друзьями, хотя он этого очень хотел. На ее вежливые вопросы он отвечал односложно, досадуя на себя, ибо всегда желал выглядеть перед ней остроумным и находчивым, что ему никак не удавалось. Прежде он относил это на счет своей юношеской застенчивости и думал, что с годами, повзрослев и добившись успеха, станет красноречив, однако же ничто не изменилось.

Внезапно возникла Чжоу Эс и вцепилась в его руку. Опять фотокамеры, опять улыбки, опять людская толпа. Он щурился от блицев и высматривал Инхой, боясь, что она ушла. Но та сама пробилась к нему, подала свою визитку и потом исчезла, пока он моргал от яркого света. Затем он снова позировал, но уже навалилась страшная усталость, ноги стали ватными, заныли суставы, в голове заклубился туман, во рту пересохло. Музыка из динамиков возвестила о начале церемонии награждения, но Джастин вышел из зала, пересек гостиничный холл и устремился к стоянке такси, чтобы ехать домой.

И вот сейчас он смотрел на ее карточку в каталоге «Ролодекс» – связь со всем, чего некогда желал, а теперь боялся. Между ними произошло слишком много такого, что время не сумело залечить. Помешкав, Джастин перекинул карточку Инхой и стал просматривать имена на последнюю букву алфавита. Весь день окна были открыты, и квартира пропиталась запахом расплавленного жира с кухни этажом выше.

Звонить Инхой бессмысленно, лишь нарвется на презрение.

15

气吞山河

Бойцовскому духу покоряются горы и реки

Гари выходит на эстраду, которая ошеломляет его своими малыми размерами. Он уже давно не выступал на столь крохотных площадках. Через секунду выскочит подтанцовка, и совершенно непонятно, как ей уместиться на пространстве в двадцать на пятнадцать футов, где вся декорация состоит из зеленого половика, изображающего лужайку, и двух горшков с пластиковыми цветами по краям просцениума. Шаткое сооружение не крепче фанерного ящика может рухнуть в любой момент. Газеты полны историй о диких несчастных случая в общественных местах: обвалилась крыша кинотеатра, целый ледовый каток ушел под землю. Возможно, нынче мартиролог пополнится.

В зале торгового центра уже гремит музыка – жизнерадостные гитары ведут незамысловатую, поддержанную ударными мелодию, которая заставляет молодежь вскочить на ноги и, раскачиваясь с пятки на носок, подпевать солисту. Бог знает сколько лет Гари не исполнял эту вещь, она из его раннего репертуара, когда он, юный и покладистый, пел все, что велели. Зал украшен пластиковыми кадками с пластиковыми банановыми пальмами, с верхних галерей свисают транспаранты: Празднуем открытие, огромные скидки. Теперь понятны слова агента – мол, эта песня будет самое то.

Когда Гари появляется на сцене, небольшая толпа в сотню человек отзывается криками. Как-то странно вновь выходить к публике. Гари не репетировал и не готовился к этой халтуре, он вообще не понимает, зачем он здесь, однако начинает покачиваться в такт музыке. Он профессионал, тело знает, что ему делать, даже если душа спит. Через мгновенье он поднесет микрофон к губам, и горло, не дожидаясь приказа, испустит яркий и чистый звук. Это что-то вроде шоферского навыка, считает Гари, хотя сам машину не водит.

Уже минуло четыре с лишним месяца с тех пор, как обсуждение его хулиганских выходок заполонило страницы бульварных газет и журналов, а также интернет-сайты, рассадник сплетен. Все это время Гари обитал в районе Чжабэй, в съемной квартире из двух спален, скромной гостиной и маленькой кухни, с видом на пять других домов-башен, образующих жилой комплекс. Меж этими тридцатиэтажными исполинами расположился ярко-синий бассейн в форме бутылочной тыквы – две соединенные окружности, одна больше другой. С высоты двадцать восьмого этажа, где живет Гари, бассейн выглядит одномерной бутафорией в кайме пальм. Высоченные здания заслоняют солнце, вода не может прогреться, и в бассейне никто не купается, хотя весна уже переходит в лето. Только это и видит Гари, не считая окон квартир напротив.

Поначалу он возненавидел свои апартаменты, тоскуя по старому жилью в Тайбэе, но потом сообразил, что впервые за долгие годы может не задергивать шторы ни днем ни ночью. Здесь не было папарацци, у которых объектив размером с ракетный двигатель, никто не рылся в его мусорном ведре и не прикидывался газовщиком, явившимся снять показания счетчика. Полностью раздернутые шторы превращали его самого в наблюдателя. Он смотрел в чужие квартиры, где под резким неоновым светом ужинали семьи. Потом дети садились за уроки, а родители к телевизору – десятки семейств делали одно и то же в неизменное время. Он знал, какие программы они смотрят, видел цветные презентации на их компьютерах и порой подпевал им под музыку караоке. Он усмехался, когда соседи исполняли его собственные хиты, ставшие классикой караоке, такие как «Солнце после дождя», «Т-Е-Б-Е» или в его аранжировке для струнных и фортепиано обработку «Прошедшей любви» Лесли Чуна[47].

Конечно, жильцы из дома напротив тоже могут заглянуть в его окна, но их случайному рассеянному взгляду предстанет всего-навсего унылый одинокий парень, каких в Шанхае пруд пруди, который перебирает струны гитары, либо что-то наигрывает на синтезаторе, либо скачет по каналам телевизора с огромным экраном, одновременно болтая по интернету. Он ничем не отличается от сотен других парней в этом жилом комплексе, а люди, обитающие в столь тесном и многоликом соседстве, особо не присматриваются к частной жизни друг друга. У всех думы о завтрашнем дне, им не до него, и своих забот хватает.

Гари здесь нравится.

Всякий день он просыпается с радостной надеждой, что нынче раздастся звонок от агента с известием о новой студийной записи или небольшом туре в Таиланд или в Индонезию, где популярность его не уменьшилась, поскольку там немногие имеют доступ к прессе на китайском языке, неустанно поливавшей его грязью. Но агент балует его звонками не чаще раза в неделю, а то и реже. Поначалу Гари часто звонил сам, предлагая возможные варианты, ибо уже стосковался по концертам, своему сценическому образу и приливу адреналина во время выступления. Но потом, обескураженный неуловимостью агента, звонить прекратил, устав от общения с автоответчиком, которому наговаривал свои невразумительные послания. Кроме того, было унизительно сознавать, что еще недавно любому его звонку в звукозаписывающую фирму уделяли максимум внимания. Вот так устроен шоу-бизнес. На волне успеха тебе претит собственная популярность, ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое, но как только твой звездный час миновал, ты теряешь право на какие-либо желания.

И Гари сосредоточился на музыке – написал несколько песен и сделал современные аранжировки кое-каких народных мелодий. (Возникает воображаемая картина: по прошествии времени у него снова берут интервью, и на вопрос журналиста, где он черпал вдохновение для создания новых произведений и переделки традиционных, Гари отвечает: «В черную полосу своей жизни я, пребывая в полном одиночестве, прислушивался к пению караоке, доносившемуся из соседнего дома».) Он приказывает себе сосредоточиться на музыке и забыть о концертах. Это нелегко. Радостно после долгого перерыва вернуться к сочинительству и грустно сознавать, что, скорее всего, он больше никогда не выступит перед полным зрительным залом.

И еще Гари много времени проводит в интернете, но уже не рыщет по привычным порносайтам, которые в Китае заблокированы и труднодоступны. Нет, он открыл для себя новый вид отношений – виртуальный.

Она «его девушка»? Или «родственная душа»? Он влюблен или просто обрел близкого друга, который понимает его с полуслова? Да нет, он, конечно, не влюблен, но какие-то чувства она в нем вызывает. Вот только он не умеет облечь их в слова. Ощущение странное и волнующее. Похоже, и с ней происходит то же самое: она не считает его своим парнем, но очень рада всякому сообщению от него. Теперь его ноутбук включен постоянно, Гари ждет, когда она выйдет в Сеть. Даже музицируя, он кладет ноутбук рядом, чтобы сразу увидеть появившееся облачко с улыбчивой аватаркой и строчкой «Кошечка пришла!».

Они общаются ежедневно, иногда по три-четыре раза на дню. Вечерами болтают по два-три часа до глубокой ночи, и утром от нее приходит сообщение: «Ооочень невыспатая, но… ооочень счастливая. Иду на работу. Думай обо мне и пожелай удачи на весь день!»

Впервые в жизни Гари настолько сблизился с другим человеком. Прежде он ни с кем не говорил дольше пяти минут, если только речь не шла о музыке или работе. Ему никогда не доводилось поболтать о самых простых вещах: какая еда ему нравится, каких животных он любит, что думает о доле рабочих-мигрантов, о детях, осиротевших в сычуаньском землетрясении. Теперь же его озадачивали вопросом «Кто больше причиняет несчастий противоположному полу, мужчина или женщина?» и тотчас делились собственным взглядом: «Женщина стремится изменить мужчину, тот пытается воспитать женщину, и все кончается тем, что оба друг друга мучают». В самом начале их связи Гари понял, что у него ни о чем нет своего мнения. Прям не человек, а дубина стоеросовая. Вернее, мысли и мнения о многом имелись, только он не умел их выразить. Ему не приходилось размышлять о чем-то важном в своей жизни. До сих пор никто его не спрашивал, как он себя чувствует, никто ему не говорил: «У тебя все хорошо? Ты какой-то грустный». Эта девушка умела выявить в нем то, чего сам он не замечал. Стоило ей сказать: «Сегодня ты немного унылый» или «Нынче ты радостный», как он понимал, что она попала в самую точку. Унылый. Радостный. Задумчивый. Уверенный. Она лучше него знала, что с ним происходит.

Однако Гари никогда не видел ее живьем и даже не слышал ее голоса. Раза два она предлагала обменяться номерами телефонов, чтобы с работы посылать ему эсэмэски, но Гари тотчас заговаривал о другом. Он все еще не мог избавиться от накрепко засевшего наказа агента: первое правило самообороны – никому не давать номер своего мобильника.

Вообще-то он мало что поведал о себе. Не рассказал, чем зарабатывает на жизнь, как очутился в Шанхае, в каком районе обитает. Однажды девушка поинтересовалась, откуда он родом, и Гари ответил коротко:

Тайвань.

Я так и думала.

Почему?

Я спросила, какой твой любимый фрукт, и вместо лонган ты сказал лунъянь, как его называют на Тай-ване.

Куцесть сведений о нем ее пока что устраивает. Она не собирается выведывать, женат ли он, занимает ли высокое общественное положение, – скрытность его понятна и простительна. Главное, он мил к ней, остальное не имеет значения. Мне все равно, если ты жирный или урод. Я не хочу знать, какой ты в реальности. Ты мне нравишься, потому что… мы похожи.

Она доверчива и откровенна. Присылает свои фотографии в разной обстановке: Народная площадь, смотровая площадка Международного финансового центра с видом на хрустальный шпиль небоскреба Цзинь Мао, паромный причал в Гонконге. Почти все снимки сделаны в одном ракурсе камерой, которую она, чуть запрокинув голову, сама держит на отлете, из чего Гари заключает, что друзей у нее не так уж много.

Что еще о ней известно? Вообще-то немало, поскольку она любит поговорить о себе и во всех подробностях рассказывает о своей жизни, описывая не только собственные переживания, но и чувства окружающих ее людей. Порой Гари кажется, что он лично с ними знаком, став частью ее жизни. Зовут ее Фиби Чэнь, в скором времени она рассчитывает дорасти до управляющей в элитном спа-салоне в районе Цзинъань; она сообщила название и адрес, но Гари их уже забыл (хотя и прикинул, что будь он нормальным человеком, желающим встречи с девушкой, то по прямой линии метро добрался бы до ее работы за двадцать с небольшим минут). Фиби всегда трудилась в сфере дорогостоящих услуг – пятизвездочных отелях и казино, побывав в разных странах Юго-Восточной Азии. Нынешнее заведение не столь известно и гламурно, как некоторые прежние ее места работы, но дает ряд преимуществ и ставит интересные задачи. Фиби во главе команды из пятнадцати массажисток и косметологов, работающих полный день и на полставки. Почти все – необразованные деревенские девушки, руководить ими очень нелегко. У них вечно что-то случается, вечно проблемы. Представляешь, на днях одна не вышла на работу, решив, что беременна. С чего ты взяла, спрашиваю, и она отвечает: гадалка предсказала, что я забеременею в день, когда поем суп из птичьих гнезд. Вот дурь-то! Девчонка выкладывает кучу денег, только чтоб услышать желаемое. И ситуации подобного рода возникают изо дня в день.

Фиби не местная, но Гари пока не выяснил, откуда она родом. Я с югов, долго объяснять, говорит Фиби. В посланиях ее как будто проскальзывает кантонский выговор. Она умна, но в колледже явно не училась, поскольку образованные девушки печатают очень быстро и сыплют словами, какие используют мозговитые авторы песенных текстов. Гари доводилось общаться в чатах с такими незнакомками, и он за ними никак не поспевал – только нажмешь «отправить», как уже пришел ответ, причем в виде сложного предложения, которое не вдруг прочтешь и переваришь, а собеседница уже теряет терпение и спрашивает: Чего молчишь? Еще с кем-то болтаешь? Кроме того, образованные девицы задавали вопросы, на которые он не мог ответить: какое у тебя жалованье? сколько ежемесячно платишь по автокредиту? ты мечтаешь о продвижении по службе?

С Фиби все иначе. Как и Гари, девушка изъясняется просто, из чего можно заключить, что с учебой она распрощалась лет в пятнадцать-шестнадцать. Такая молодая, но занимает ответственный пост, что говорит об ее опыте и уме, которые не измеришь обычным дипломом. Порой она выражается неуклюже, и Гари это нравится, ибо позволяет не стесняться собственных ляпов и неумения дать четкий ответ. Если ей не хочется отвечать на какой-то сложный или слишком волнующий вопрос, она откликается простым «Угу». Гари ее понимает. Им не нужны мудреные слова и вычурные предложения, вполне хватает и междометия.

Вопросы Фиби очень просты, но заставляют Гари вспомнить эпизоды своей жизни, которые он считал настолько мелкими и мимолетными, что удивительно, как память их сохранила.

Ты что-нибудь помнишь о матери?

Немного. Она любила музыку.

Угу.

Знаешь, мне было всего одиннадцать, когда она умерла.

Угу.

Она мне пела, если я не засыпал.

Какие песни?

О любви. На своем родном миннаньхуа[48]. «Цянь во дэ шоу»[49] и прочее в таком духе. Я понимал слова, но не знал, что такое любовь.

А теперь знаешь?

* * *

Эй, красавчик! Ты еще здесь?

Да, просто задумался.

О чем?

Может, когда-нибудь я спою тебе эти песни.

Ха-ха!

Я серьезно.

Угу.

На некоторые вопросы ответить труднее.

Какие девушки тебе нравятся?

Не знаю… красивые… Трудно сказать.

Да? Ты… голубой? Даже если так, мне все равно. Просто…

Гари раздумывает, уставившись на экран. Он вовсе не ошарашен этими вопросами, которые не раз и сам себе задавал: какие девушки мне нравятся? я голубой?

Одно время пресса изобиловала сплетнями о его ориентации. Отсутствие подруг приводилось в доказательство его гомосексуальности. Был случай, когда пришлось специально созывать пресс-конференцию, дабы опровергнуть слухи о его сожительстве с исполнительным директором (мужчиной) известной фармацевтической фирмы. Вскоре после этого желтая пресса опубликовала подборку кадров из японского гомосексуального порно, и Гари вновь был вынужден публично заверять поклонников, что на снимках похожий на него актер. Это было очень унизительно. У репортеров и впрямь ни стыда ни совести.

В интернете подростки приводили кучу свидетельств за и против нетрадиционной ориентации своего кумира. Им делать, что ли, больше нечего? – изумлялся Гари, наливаясь злостью к незнакомцам, так интересовавшимся его личной жизнью. Лучше всего было бы однозначно сказать: «Да, я гей» или «Нет, я натурал», но беда в том, что он и сам не знал ответа.

Раз-другой Гари пытался себя проверить. К девушкам его не тянуло, и он решил, что, наверное, стоит поэкспериментировать с парнями. С его известностью найти желающего участвовать в исследовании было несложно. Первый опыт Гари поставил лет в двадцать, поняв, что из всех своих знакомых лишь он один не изведал физической близости даже в виде держания за руки, тисканья и поцелуев. Как-то раз поздно вечером продюсер, мужчина лет сорока, постоянно отпускавший двусмысленные шуточки, затащил его в студию. На завершающей стадии записи альбома, когда все музыканты лихорадочно спешили внести последние штрихи в каждую песню, сумасшедшая работа до глубокой ночи была нормальным явлением. Гари и продюсер слушали любовную песню, звучавшую в наушниках, – очень медленная спокойная мелодия, тихий, с придыханием голос Гари, аккомпанирует только фортепиано. Понимая, что ситуация идеальная и продюсер к нему полезет, Гари решил: «Ладно, пускай. Поглядим, каково это». Он почувствовал жар чужого тела, когда продюсер придвинулся ближе и положил руку ему на бедро. Гари закрыл глаза. Потом он ощутил продюсерские пальцы на своей шее, а рука, лежавшая на бедре, поползла к его промежности. Гари ожидал появления дрожи от некоей опасности, но ничего не произошло. Плоть и чувства его остались глухи. Изо рта прерывисто дышавшего продюсера несло кислятиной, словно он наелся кимчи[50]. В ушах Гари звучал его собственный полный печали голос, паривший на верхах. Он попытался сосредоточиться на музыке, но не смог побороть все большее отвращение к близости чужого дыхания, жару чужого тела и настырности чужих рук. Гари встал, потянувшись к регулятору громкости. Когда он вернулся на место, продюсер уже отодвинулся; оба прекрасно понимали, что ничего подобного больше не повторится.

Второй случай произошел пару лет назад в апартаментах гонконгского отеля «Полуостров». Пьянка после последнего аншлагового концерта длилась до поздней ночи. Очнувшись на рассвете, Гари увидел, что все ушли, кроме парня из подтанцовки, растянувшегося на софе. Этот обаятельный, слегка женоподобный баламут, известный неразборчивостью в связях, вечно похвалялся своими подвигами в салонах красоты и сходился с незнакомцами в каждом городе гастрольного тура. Изъяснялся он на странном, любопытном сленге, который никто не понимал, – дескать, провел ночь с мишкой и обезьянкой, и было офигенно, хоть он не бабуин, но, может, все дело в том, что он не гун-гун и не гун-шоу в чистом виде. Иногда парень безобидно заигрывал с Гари – ах, какой симпомпончик! Сейчас он развалился на софе, в прорехах его модно рваной майки виднелась безупречно гладкая кожа мускулистого торса. Гари подсел на софу и, откинувшись на плюшевые подушки, коснулся литого плеча танцора, на ощупь прохладного. В окно просматривалась гавань, замершая в столь ранний час. На другом ее берегу поблескивали небоскребы, озаренные первыми лучами солнца. Гари приподнял майку парня, открыв плавно вздымавшийся и опадавший пресс с рельефными кубиками мышц. Потом приложился лбом к обнаженному животу, ожидая наката возбуждения и тепла. Ничего этого не произошло. Парень приоткрыл воспаленные веки, потом, зажмурившись от удовольствия, раздвинул ноги, как бы приглашая к дальнейшему. Гари помедлил и, не ощутив в себе ни крохи желания, встал и прошел в спальню; затворил дверь и снова погрузился в сон.

Теперь, отвечая на вопрос новой подруги, не гей ли он, Гари рассказывает об этих случаях, но слегка меняет предлагаемые обстоятельства, дабы не выдать свою личность (первый эпизод якобы происходит с начальником на прежней работе, второй – с коллегой в отеле).

Похоже, ты наглухо закрыт от жизни и никого к себе не подпускаешь, – отвечает Фиби. – Совсем неважно, гей ты или натурал. Чтобы в кого-то влюбиться, сначала надо полюбить себя.

Угу.

* * *

Гари думает о ней постоянно, однако воображение его преподносит не заманчивые картины, какие обычно живописует мужская фантазия, но кое-что важнее. Ему так много нужно рассказать о себе, но всего больше волнует то, что эти отношения одаривают потрясающей возможностью открыть свою истинную личность, доселе скрываемую. Гари думает о том, когда и как поведает всю правду о себе с самого детства до сегодняшнего дня, и тогда она, так хорошо его понимающая, растроганная этакой искренностью, полюбит его еще больше. Мысль об этом вселяет радость, придает сил.

О том, как будет здорово признаться, он думает каждую минуту – и даже сейчас, выйдя на импровизированную сцену окраинного торгового центра, предвкушает облегчение, свободу и тепло, какие принесет исповедь.

– Всем привет! – кричит Гари, закончив первую песню. – Вы рады нашей встрече? Я так ужасно вам рад!

Слова его заглушает пронзительный визг колонок, вынуждающий публику заткнуть уши. Пара-тройка молодых зрителей покачиваются в такт музыке, но что-то не так, никто не узнаёт Гари. В прошлом при его появлении на публике, пусть даже это был быстрый проход через зал ресторана к отдельному кабинету, он ощущал взволнованную рябь, пробегавшую по толпе, сейчас же ничего подобного. Люди переговариваются, словно гадая, кто перед ними – настоящая знаменитость или двойник. Гари начинает следующую песню, глядя на стайку школьниц, что-то обсуждающих. Вот одна засмеялась, помотала головой, и все они уходят. Нынче до черта развелось двойников – скверных певцов, которые под видом знаменитостей выступают в дешевых барах. Народ понимает, что видит липу, но никого это не заботит, если можно подпевать шлягерам, разглядывая подражателя, похожего на Аарона Квока, Джеки Чуна или Селину из группы О. Н. А.[51]

Говорят, в Китае властвуют двойники. Есть двойники даже Мао Цзэдуна, и потому двойником Гари никого не удивишь.

Три дня назад в половине третьего ночи пришло голосовое сообщение от агента, записанное одышливой скороговоркой на фоне тяжелых басовых ритмов, доносившихся, видимо, из ночного клуба. «Есть работа, мелочь, но все же лучше, чем ничего. Начинай восстанавливать свой образ, будь ближе к народу. Вызови сочувствие. Волосы не укладывай, оденься попроще: джинсы, майка, чистые кроссовки. Простота и невинность, понял? Все как раньше, когда ты только начинал. Я организую минусовку и танцоров. Просто объявись и делай свое дело».

Гари вымыл голову и, отказавшись от укладки, оделся неброско. Машина везла его по магистралям, пролегавшим меж абсолютно симметричных жилых кварталов, обесцвеченных смогом. На выезде из города стояли однотипные коробки отелей для бизнесменов и приземистые офисные здания с окнами из синего зеркального стекла. Судя по вывескам фабрик – «Электрическая компания Вечный свет, Наньсян», «Цементный завод Аполлон, Цзядин», «Квартал № 1, Друг легкой промышленности», – Шанхай остался позади. Наконец добрались до места назначения – торгового центра «Зеленый лист», об открытии которого извещала афиша, сулившая «выступление таинственного гостя».

– Это все еще Шанхай? – спросил Гари водителя.

– Вообще-то мы уже в провинции Цзянсу.

В зале Гари пробирался меж рабочих, спешно доводивших до ума не вполне завершенную стройку. Грохот молотков, вой дрелей и шлифовальных машин заглушали лившуюся из динамиков музыку. Гари старался не вспоминать о том, что всего год назад выступал перед пятнадцатью тысячами зрителей в «Тайбэй-Арене».

Акцентированный финал первого куплета – реплика на выход подтанцовки. Гари вновь обеспокоен, что кордебалет не уместится на этой хлипкой сцене. Сюда не втиснется и половина группы из двадцати четырех танцоров, работавших с ним на последнем концерте в Ухане. Прикрыв глаза, Гари выпевает первые ноты припева, улавливает движение за своей спиной и, улыбаясь, разворачивается, чтобы приветствовать появившихся танцоров. На сцене всего две девушки в одинаковых нарядах – черные брюки и расшитые блестками красные блузы навыпуск, к рукавам приторочены подобия перьев. Взмахивая этими «крыльями», девицы неловко кружат на тесном пятачке сцены.

Гари поворачивается к публике. Воздух густо пропитан лаком, растворителем, клеем, к музыкальному сопровождению добавляются вой электропилы, вгрызающейся в фанеру, прерывистый рев дрели и дробный перестук молотков. К торговому залу примыкает огромный ресторан. «Острое жаркое “Красный петух”. Осмелишься???» Повсюду плакаты с изображением петуха, меж расставленных ног которого три красных перца чили. У входа в ресторан детская площадка с батутом и пластмассовыми качелями. Кое-кто из ресторанного персонала вышел посмотреть представление. Красно-черная униформа официантов неотличима от костюмов подтанцовки. Гари вновь поворачивается к девушкам и аплодирует им с преувеличенным жаром. На заднике сцены большой плакат: «“Красный петух” приглашает в торговый центр “Зеленый лист”».

Удивительно, как Гари не заметил его прежде.

Нужно закончить припев, потом исполнить еще две песни. Такой уговор. Что ж, он с этим справится, он настоящий профессионал. Некоторые зрители покачиваются в такт музыке, женщина с ребенком на руках пританцовывает, переступая мелкими шажками. Гари закрывает глаза, предоставляя голосу делать свою работу, а мыслям – перенестись к предстоящему вечернему разговору с Фиби. Хорошо бы рассказать ей об этом нелепом и даже унизительном концерте, но нельзя. Он просто скажет, что провел трудный день и потерял лицо. Ничего страшного, продолжит он весело, есть планы сменить работу. Пойти иным жизненным путем. Вести, как и ты, спокойную жизнь, занимаясь тем, что доставляет радость. Блестящая карьера и жгучие амбиции не принесут счастья. Нужно следовать твоему примеру. Твое воздействие благотворно.

Жидкие аплодисменты публики не в силах перекрыть шум стройки. Гари ждет фонограмму следующей песни, приближающей конец его мучений, но что-то не ладится с аппаратурой. Слышна ругань звукооператора, пытающегося устранить неисправность: «Черт бы побрал эту дешевую технику!» Танцовщицы застыли в финальной мизансцене предыдущей песни: стойка на одном колене, руки-крылья раскинуты, наклеенные улыбки.

Пока Гари мается на сцене, публика потихоньку расходится. Официанты, немного постояв, возвращаются в ресторан. Гари ждет и ждет, хотя опыт ему подсказывает, что поломка серьезная, музыки не будет. Но он профессионал и должен закончить свое дело. Гари подносит микрофон к губам и начинает петь а капелла, голос его соперничает с шумом строительных работ.

16

天有不测风云

Остерегайся грома среди ясного неба

Инхой раздумывала над тем, что сказал Уолтер, мол, банковская ссуда – это знак уважения. Поначалу мысль показалась странной, но постепенно она осознала ее истинность: положение человека в обществе измеряется доверием и уважением банкиров, а вклад его на благо людей не имеет значения. Наверное, отец был прав, говоря, что она никогда не поймет, как работают деньги.

Готовя досье для собеседования в банке, Инхой думала о том, что всю свою жизнь отец завоевывал уважение. Для него деньги играли второстепенную роль, теперь это ясно, несмотря на шум, поднятый прессой после его смерти. Инхой не смогла вынести всего, что о нем говорилось, и вскоре после похорон сбежала сначала в Сингапур, показавшийся недостаточно далеким от дома, затем в Гонконг, но там было слишком одиноко, и, наконец, в Шанхай, где риск встретить кого-то из родных мест был минимален.

Как у всех, кто добивается публичного уважения, отец придавал особое значение осмотрительности. Это свойство он старался привить дочери, которая уже с юных лет проявляла благоразумие. Как все бедняки, пробившиеся в средний класс, отец всегда был осторожен; как все выходцы из среднего класса, Инхой желала чего-нибудь иного. Но в целом она была более или менее послушна, почтительна и хорошо училась в школе. Инхой помогала матери на кухне, ходила с ней на рынок, где та наставляла ее в бережливости, еще одной добродетели, ценимой пробившимися в средний класс. Потом отец достиг министерского поста, на котором и окончил свою жизнь, но и тогда семья продолжала жить в благочестивой умеренности, словно подчеркивая этим свое обездоленное сельское происхождение перед лицом нынешнего растущего городского благосостояния.

Главной витриной экономности были продуманные ужины: по будням пять-шесть блюд для трех членов семьи и вдвое больше по воскресеньям для нескольких приглашенных гостей. Всякий раз мимоходом (но иногда и подчеркнуто) говорилось, что изысканное угощение не потребовало больших затрат, что нынче шпинат удивительно дешев, а вот чой сум[52] невероятно подорожала из-за паводков, что многие недооценивают очень недорогую рыбу бородовчатку, что китайские черные грибы придают овощам непередаваемый вкус, что курочка, гулявшая по деревенским просторам, а нынче поданная к столу, это редкое лакомство в их доме. Напустив на себя вид мученицы, мать с нежной улыбкой самолично приносила блюда из просторной, но аскетичной кухни; никаких помощниц у нее, разумеется, не было, даже служанки-индонезийки, какой в те годы обзавелись многие семейства.

Оглядываясь назад, Инхой понимала, что эти представления не имели целью отвлечь внимание друзей и соседей от нового «мерседеса» с шофером, огромной ванной комнаты и неуклонно поднимающегося общественного статуса, – нет, родители искренне верили, что, цепляясь за прежний образ жизни, который им больше не принадлежал, они сумеют защититься от неведомых опасностей столь приятного новообретенного богатства.

Вообще-то Инхой вполне устраивал такой модус вивенди. Она к нему привыкла и не считала чем-то необычным, ей нравились родительская экономность и нелюбовь к показухе. В позднем отрочестве она стала проявлять этакую неряшливость в одежде и пренебрежение к вещам, которые, как поняла позже, могут себе позволить лишь состоятельные люди. Излишняя небрежность стиля – дешевые мешковатые майки с ночных рынков и потертые джинсы – вызывала у родителей лишь легкое неодобрение, их явно радовало дочкино равнодушие к портновскому искусству. «Тебя могут принять за прачку», – однажды сказала мать, но ее критическое замечание несло четкий подтекст: в чужих глазах безопаснее выглядеть служанкой, нежели дочерью министерского работника.

Когда Инхой начала встречаться с мальчиками, вдруг выяснилось, что природная осмотрительность родителей простирается гораздо дальше, охватывая не только финансовую, но и все другие стороны жизни. И тогда стало ясно, как мало Инхой впитала от их жизненной философии и, самое главное, насколько она ей ненавистна. «Будь осторожна, не езди автобусом. Будь осторожна, одна не садись в такси. Будь осторожна, не посещай Брикфилдс[53]. Будь осторожна, не ешь тамошнюю лаксу[54]. Будь осторожна, Сингапур очень дорогой город». Инхой мирилась с поучениями, хотя они вызывали свойственную всем подросткам досаду, но ее ждали еще худшие времена, ибо категоричные наставления, которые так просто не отметешь, коснулись мальчиков. «Во избежание молвы не соглашайся на поздние свидания. Не заводи несколько кавалеров, иначе пойдут разговоры о твоей распущенности».

Инхой ходила на свидания с двумя мальчиками, в обоих случаях недолго, ибо поняла, что отношения эти ни к чему не приведут. А потом, вскоре после своего восемнадцатилетия, встретила Дункана Лима. Именно тогда она обнаружила, что монолитным фундаментом жизни родителей служат осмотрительность и уважение.

Не якшайся с семейством Лим. Про их младшего сынка ходят скверные слухи.
Не надо, чтобы вас видели вместе. На днях Вторая тетушка вас засекла.
Не сближайся с ним.
Не позволяй его родителям смотреть на тебя свысока.
Не ходи с ним в злачные европейские заведения, все его друзья слишком вульгарны.


Однако четыре года спустя, когда Инхой и Дункан все еще счастливой парой вернулись с заграничной учебы, родители сумели преодолеть свою былую предубежденность к ее избраннику, склонному к экстравагантности. Длительность отношений свидетельствовала об их серьезности. Родители не вполне понимали, зачем одеваться как хиппи, когда эпоха та давно миновала, или ездить в Индию и болтаться с теми, кто, похоже, нигде не работает, проводя жизнь в спорах о политике и философии, но поняли, что долговременная связь сигнализирует об определенных намерениях, и потому ее одобрили.

Отец дал щедрую ссуду для устройства кафе, Инхой же была настолько не в ладах с финансами, что забыла ее размер, еще когда он выписывал чек. Конечно, отец не ждал возврата долга, эти деньги были не просто подарком, но знаком родительской веры в ее отношения с Дунканом, прежде ими нелюбимым. Родители так и не уяснили концепцию кафе и, навещая Инхой, отпускали замечания вроде: «Я и не знал, что в Австралии выращивают кофе» или «Булочка с тофу?[55] Это такой же тофу, как у нас?» Они смеялись, когда дочь приезжала домой и рассказывала о своих грандиозных промашках – например, сделала большой заказ на кокосовое молоко, не уточнив, что речь о консервированном, и теперь кладовка забита забродившим сантаном на сотни ринггитов, или списала тысячу ринггитов с кредитки друзей, заказавших всего лишь эспрессо и кекс (родители не могли поверить, что такое возможно). Отец не бранил ее, но лишь время от времени мягко комментировал: «В денежных вопросах тебе предстоит научиться многому» или вздыхал: «Вряд ли ты когда-нибудь разберешься в финансах».

Осознавая свою снисходительность к дочери, родители понимали, что она счастлива вести жизнь, отличную от их собственной. Вероятно, они по-своему чувствовали, что мир меняется, и были рады этим переменам.

Возможно, они теперь иначе смотрели на образ жизни Инхой и ее друга (который еще недавно они считали слишком вызывающим) еще и потому, что отец постепенно освоился с публичным вниманием. К тому времени, как молодые люди вернулись с учебы, он служил в министерстве уже более семи лет – срок достаточный, чтобы привыкнуть к регулярным встречам с прессой и телевидением. Замминистра жилищного строительства и местного самоуправления, он не был самой заметной фигурой кабинета, а всегдашняя скованность перед камерой исключала его из числа явных кандидатов на медийную популярность. Однако должность требовала определенной публичности, и он понемногу свыкся с тем, что жизнь его уже никогда не будет абсолютно частной.

Дом, в котором обитала семья, отражал происходившие в отце перемены, уже тогда подмеченные Инхой. Адрес был прежний, но собственно здание разрослось невероятно, почти удвоив свою площадь за счет всевозможных пристроек – двух гостевых туалетов, полностью обновленной кухни и оборудованной кондиционером столовой с выходом на овеваемую потолочными вентиляторами застекленную веранду, которая легко превращалась в банкетный зал на пятьдесят посадочных мест. Все это делалось ради надлежащего приема гостей, и комнаты с обычным жилым хаосом постепенно превращались в холодные безликие помещения. Старую разномастную мебель выбрасывали или изгоняли в верхние спальни, на смену ей приходила современная обстановка тщательно рассчитанных скучных форм. «Хороший вкус – проклятье нуворишей!» – смеялась Инхой. Навещая родителей, она поражалась, как некогда раскидистый сад съежился до пары маленьких лужаек, обсаженных пальмами, ибо все остальное пространство захватила громадина дома. Совершенно незаметно жизнь родителей стала именно тем, чего они больше всего боялись, – вычурной показухой.

Однако на семейных ужинах, теперь проходивших только по воскресеньям, когда кафе Инхой было закрыто, а отец отдыхал от служебных обязанностей, родители по-прежнему цеплялись за символическую демонстрацию своей бережливости. Меню заметно изменилось: овощи, сдобренные морскими ушками и грибами, мясное блюдо, зачастую принимавшее вид целого молочного поросенка, и европейские десерты вкупе с шоколадом, прежде немыслимым знаком декаданса. Появление подобных яств родители легко объясняли подношениями министерских коллег, подарком сеньора Франчетти, заезжего аргентинского сановника, и прочим. На собственные средства они никогда не смогли бы – да и не захотели бы – позволить себе столь дорогие кушанья.

С каждым разом Инхой было все труднее переварить родительское притворство, что богатство их – случайность, нежданное бремя, которое они мужественно переносят, стараясь не замечать. На улице отца всегда ждал черный «мерседес», чтобы отвезти его на ночное совещание, а мать все жаловалась на дороговизну овощей, нынче сплошняком экспортируемых в Гонконг и Сингапур.

Возможно, постоянные рассуждения об экономии на продуктах были способом уклониться от иных тем, вроде новой службы отца, по прошествии восьми или девяти лет все еще считавшейся недавним событием. Инхой представляла слабо, чем ежедневно занят ее родитель, и не старалась это выяснить. Как все ее друзья из успешных зажиточных семейств, она легко вошла в круг оппозиционеров, где молодые люди, получившие образование за рубежом, считали антиправительственную позицию чем-то само собой разумеющимся. Во имя сохранения бунтарского имиджа и спокойных бесед родительские занятия обходили молчанием. Согласно неписаному правилу, вопрос об источнике денег, позволявших молодым людям дискутировать о переустройстве мира, не поднимался. Неведение – лучший способ продвигать социальные перемены.

Однако было невозможно не замечать многочисленные примеры неблаговидных действий старшего поколения – мошенничества, растраты, злоупотребление властью, чрезмерные даже для страны, бесчувственной к перегибам. Отец-юрист одного чудно́го парня, любителя джаза, однокашника Дункана по Учреждению Святого Иоанна[56], разбогател на сопровождении сделок госкомпаний – сферу темнее придумать трудно. Если парень появлялся в новых туфлях или с новым ноутбуком, оппозиционное сообщество, несмотря на имевшиеся у него сомнения, ограничивалось добродушным подтруниванием: «Похоже, госструктуры преуспевают в области высоких технологий!» Но когда разразился скандал в прессе, прознавшей, что этот самый юрист переводил часть дохода от операций с акциями на свой банковский счет, стало не до шуток, поскольку подколки обернулись чудовищной правдой. Чуть позже выяснилось, что отец еще одного члена сообщества, государственный министр, присваивал деньги из общественных фондов, и теперь зубоскальство выглядело совершенно неуместным. Как всегда, следствие не нашло состава преступления в действиях обоих фигурантов, но для их отпрысков не осталось иного варианта, кроме как незаметно покинуть круг друзей, которые, в свою очередь, больше никогда не поминали былых единомышленников.

Правда, имелись важные нюансы. Если преступления чьих-нибудь родителей разоблачали лишь потому, что последние впали в немилость у правительства, это было вполне приемлемо и даже повышало авторитет детей, поскольку опальные семьи подвергались гонению истеблишмента, в тенетах которого долгое время обогащались, но это было несущественно. Так произошло с одной эрудированной поклонницей Годара по имени Нурул: безвинные родители ее поставили не на ту лошадь и теперь расплачивались за то, что состояли в свите уволенного министра. Семейные невзгоды наделили девушку правом на ежевечерние выступления с пространным пламенным анализом отечественных бед перед сочувствующей аудиторией кафе «У Энджи», а заодно и на бесплатный капучино. Своим присутствием она добавляла заведению стильной кулуарности, но потом сбежала в Австралию, чтобы в Канберре писать диссертацию по азиатской политике.

Из-за отцовской близости к высшим эшелонам власти позиция Инхой казалась шаткой. С одной стороны, отец как член кабинета министров был причастен к нездоровью страны. С другой – его относительно незначительная должность (он всего лишь решал, через какие районы жилой застройки пролягут автомагистрали) ограничивала возможность злоупотреблений. Родом с северных окраин Келантана, отец бегло говорил на малайском диалекте, и его преданность региону открыла ему путь в правительство, нуждавшееся в человеке, который способен завоевать симпатии простонародья. Министр, который не только отождествлялся с избирателями бедного, антиправительственного северо-востока, но олицетворял собою многонациональность – бесспорный китаец, изъяснявшийся на келантанском диалекте, как на родном, – был большой редкостью.

Инхой любила небрежно помянуть эти отцовские качества, завуалировав свою гордость сетованиями: «Боже, до чего же скверен его английский. Да он и стал учить язык лет в тринадцать-четырнадцать. И малайский его никуда не годится. По сути, келантанский диалект – его родное наречие». Она повторяла с детства памятную похвальбу отца своими деревенскими корнями, словно, подчеркивая его отсталость, могла уменьшить опасность скандала, который, похоже, предчувствовала.

Первые слухи возникли вскоре после прокладки очередного ответвления от магистрали, протянувшейся с севера на юг. Волну подняли экологи, заявившие об ущербе окружающей среде – мол, лес вырублен на площади больше необходимой для строительства. У отца имелся простой ответ прессе: нефтяным месторождениям, открытым на восточном побережье, требуется соответствующая инфраструктура. Но потом стали появляться все новые обвинения: контракты с автодорожной компанией исчислялись миллиардами долларов, тогда как истинная стоимость работ составляла лишь малость от заявленной цены, дороги, по сути, вели в никуда, и, что хуже всего, поселки, возникшие на огромных лесных просеках, вскоре стали напоминать города-призраки. Как бы то ни было, на всех проектах стояла виза отца.

– Наверное, у него враги в правительстве, – говорила Инхой, защищая отца перед Дунканом. – Видимо, он насолил кому-то из власть имущих, и тогда те устроили кампанию клеветы. Всем и каждому известно: если правительство не хочет огласки, все будет шито-крыто, газеты ни о чем не узнают.

– Но правда ли то, о чем они пишут? – Дункан сохранял свою обычную бесстрастность. Чем больше повышался градус разговора, тем сдержаннее он становился. – Вот что важно, а не то, против кого нацелена эта кампания.

– Конечно, вранье! Иначе зачем поднимать такой шум? С каких это пор ты веришь тому, что пишут в газетах?

Дункан перелистывал книгу, пока не добрался до закладки. Это была его манера – в споре притвориться, будто увлечен чтением.

– Послушай, милая, мне в общем-то нет дела до твоего старика. Ну выяснится, что он жулик, и что? Он не один такой. А я все равно тебя люблю. Но если он негодяй, надо это признать. Его поступки мне по барабану, а вот твои – нет. Я не хочу жену-фантазерку, которая боится правды.

Инхой укладывала шоколадные пирожные в витрину-холодильник.

– Никакой он не жулик! Чего ты заладил?

– Я этого не утверждаю, я только задаюсь вопросом. Так сказать, допускаю возможность.

– На каком основании?

– На основании людской молвы. И потом, за последние годы он очень разбогател.

– Ушам своим не верю! Кто бы говорил о богатстве!

Дункан разлегся на своей любимой серой софе.

– Деньги не обязательно грязны. Есть деньги – и есть грязные деньги. Нынче народ не видит разницы между ними.

– Какой народ? Кого ты имеешь в виду, говоря таким тоном?

Дункан пожал плечами и неопределенно повертел рукой:

– Всех этих нуворишей, которых до черта развелось, всех этих обладателей вульгарных машин и сумок. Одному богу известно, откуда взялось их богатство. Они не понимают, что есть деньги и деньги.

– Надо же, «деньги и деньги»! Только богатенький хрен вроде тебя может такое сказать. В чем, блин, разница?

– В уважении. Одни деньги уважают, другие – нет. Чистые деньги против грязных. Как они заработаны, на что потрачены. Это определяет отношение к тебе.

Инхой хотела возразить, но не успела – Дункан уткнулся книгу, что всегда означало окончание дискуссии.

Разумеется, проще всего было бы задать отцу прямой вопрос: обвинения справедливы? Он брал взятки за визирование контрактов? В прошлом месяце он повез маму в Токио и купил ей жемчужное ожерелье. Это и впрямь была деловая поездка, мама лишь скрасила его одиночество, или путешествие проплатила фирма, рассчитывающая на ответную любезность?

На еженедельном воскресном ужине Инхой выжидала удобного момента, чтобы направить разговор в нужное русло и спокойно, не конфликтуя, поговорить о том, что пишут в газетах. Однако теперь ей стало ясно, что семейные ужины для того и затевались, чтобы избегать неприятных тем. Неисчерпаемые сетования на нынешнюю дороговизну овощей и рыбы пресекали всякую возможность разговора о чем-нибудь спорном и тревожном. Искусство пустословия родители отточили до совершенства на тот случай, если оно вдруг понадобится. И вот этот день настал, все актеры исполняли отведенные им роли, включая Инхой. Она поняла, что безоговорочно введена в спектакль. Конечно, вопросом в лоб, который погубит ужин, но хотя бы заставит говорить о важном, можно было разрушить фальшивую семейную идиллию. Однако всякий раз, как жгучее «Это правда?» было готово сорваться с губ, в душе поднималось чувство вины и ответственности, гасившее порыв докопаться до истины. Инхой смотрела на кривящийся рот отца, согнувшись над тарелкой, отец черпал ложкой суп, на его руки в темных пигментных пятнах и лицо в глубоких морщинах. Лишь теперь она заметила, как сильно он сдал за последнее время, какими замедленными и неуверенными стали его движения. «Сказывается его работа», – недавно обронила мать, но, похоже, дело не только в этом – наверное, богатство брало свою плату здоровьем.

Отец согласно кивал, слушая монолог жены о ценовых горестях. Он выглядел стариком, потерпевшим сокрушительное поражение. И тогда неиссякаемый перечень бешеных цен вдруг показался ободряющим, все эти годы он, неизменный, создавал ощущение прочности семейной жизни, что сейчас было нужно как никогда. Инхой поняла, что не хочет ничего менять.

Слушания в суде начались через год с лишним после появления первых обвинений. Наконец-то большого чиновника привлекли к ответу за злоупотребления, ликовали одни. Бедняга, вздыхали другие, кто-то, видимо, на него взъелся, либо он козел отпущения и отдувается за то, что творится в верхах, либо пожадничал и залез в кормушку хищника крупнее. Но в целом люди, особенно завсегдатаи кафе «У Энджи», некогда бывшие друзьями Инхой, мало интересовались происходившим в суде. Все это хрень собачья, говорили они, его оправдают по всем пунктам. Он даже не уйдет в отставку.

Они были и правы, и неправы. В конечном счете хлопотный суд, из-за двух переносов слушаний тянувшийся несколько месяцев, снял с отца обвинения во всех нарушениях, кроме одного совершенно несущественного – бесплатного двухдневного постоя в сингапурском отеле, принадлежащем строительной компании, владелец, он же управляющий которой был его близким другом. Многим не пришло бы и в голову счесть это преступлением. Во время суда выдвигались иные странные обвинения, зачастую совершенно необоснованные – например, якобы посещение знаменитого (в том числе темными делами) караоке-бара в Кота-Бару. Вскрылись связи отца с разными фирмами, и хотя их противоправность не была доказана, многие понимающе вскидывали бровь. А вот его отношения с холдингом Лим Ки Хуата никого не удивили, поскольку Инхой была девушкой младшего внука воротилы. По выражению бывших друзей пары, все эти обвинения были говном на палочке.

Бремя томительных подозрений дало о себе знать, отец перенес небольшой инсульт. Состояние здоровья позволило ему вернуться на службу, но вскоре он подал в отставку, ибо репутация его рухнула. Если его и вспоминали теперь, то не как трудягу скромного происхождения, но как заурядного политика, у которого главная забота – нахапать побольше, прежде чем его разоблачат. В том не было ничего необычного, и о нем быстро забыли вообще. Неуважаемого человека никто не помнит, а он растерял все уважение, с таким трудом заработанное.

Через короткое время после отставки отец умер, и пересуды снова всколыхнулись, но ненадолго. Честно сказать, скоропостижная смерть коррумпированного чиновника никого не потрясла. Наверняка многие про себя подумали: и поделом. Для Инхой это печальное событие стало лишь послесловием к финалу, ибо жизнь отца закончилась в момент, когда он утратил уважение, которого он так жаждал.

Через два месяца после похорон Инхой уехала в Сингапур, но там все слишком напоминало о доме. И только в Шанхае она себя почувствовала в достаточном удалении от всех своих потерь. Инхой начала менять стиль жизни, сознательно ожесточаясь к окружающему миру и занимаясь тем, что прежде не вызывало интереса. Все некогда любимое – живопись, музыка, литература – теперь казалось непрочным и опасным своей зыбкостью в отличие от бизнеса и финансов, а вот отлаженный денежный механизм вселял уверенность. Продираясь сквозь заумь экономических статей, всякий раз она вспоминала слова отца о том, что ей никогда не понять, как работают деньги, и к глазам ее подступали слезы, но причина их была неясна – то ли досада, то ли печаль. Она заставляла себя постичь язык финансовых отчетов и общения с банкирами, поклявшись, что станет великой предпринимательницей. Родители заблуждались на ее счет, как и во многом другом. При мысли о них накатывала громадная волна грусти, неизъяснимого, но сокрушительного ощущения несправедливости – родители пали жертвой незримого гонителя, на которого не излить свой гнев. Воспоминание о собственной глупости, толкнувшей на многолетнюю связь с парнем, который ее не любил, тоже было причиной слез, беспокойства и даже стыда. А вот предпринимательство несло успокоение, одаривая ощущением твердой почвы под ногами и помогая забыть ту непутевую девчонку, какой она некогда была.

Время и расстояние позволили смотреть вперед и только вперед, а годы, все больше отделявшие от отправной точки, дали возможность задышать и освоиться, чтобы стать ею нынешней, чей взгляд по-прежнему устремлен в будущее.

* * *

От густого, ядовито-сладкого запаха полироля, пропитавшего воздух в новом высотном здании Международного финансового центра, заслезились глаза, и тотчас возник образ матери, плачущей на похоронах. Нет, не плачущей, но воющей: громкие рыдания переходят в вопли, и мать, утратив всякое самообладание, несвязно бормочет о возведенной напраслине и жестокости жизни, перемежая лепет бранью в адрес бессчетных, но безымянных убийц ее мужа.

Постыдное зрелище, никакого самоуважения.

В тот же миг Инхой погасила воспоминание, будто пальцами зажав пламя свечи, – больно лишь на долю секунды, и все прошло.

Отметившись у секретаря, она села в кресло и напоследок просмотрела свои бумаги. Весь прошлый вечер она репетировала, что и как скажет, избрав обаятельную комбинацию напористости и обольщения. В полночь, когда она уже добралась к финалу своего представления, из машины позвонил Уолтер. Он возвращался с долгой занудной встречи с деловыми партнерами и хотел узнать, как у нее дела, надеясь, что беспокоит не слишком поздно. Разговор был короткий, но теплый и ободряющий. И утром первая пришедшая эсэмэска была от Уолтера: «Они будут УМОЛЯТЬ вас взять кредит. Обнимаю. У.»

С помощью пудреницы, лежавшей в сумочке, Инхой проверила, в порядке ли макияж, потом встала, оправила брючный костюм и бросила взгляд украдкой в зеркало во всю стену приемной. Дышалось ровно и спокойно.

Даже на секунду она не позволит себе уподобиться матери.

Как быть изобретательным – случай из практики в сфере недвижимости, продолжение

Почти два месяца об отце не было ни слуху ни духу, а потом вдруг от него пришло письмо, брызжущее, как всегда, оптимизмом. Он сильно простыл, писал отец, и с высокой температурой несколько дней провалялся в своей комнатке. Лежа на раскладушке, он заметил, как маленькие стремительные птицы ненадолго наведываются в пустые помещения первого этажа. Когда ему хватило сил подняться на верхние этажи, отец увидел еще больше этих птиц, шнырявших в потемках, точно летучие мыши. Для защиты от осадков окна были заколочены, но птицы, протиснувшись в щели меж досками, залетали внутрь дома. В кофейне отец поделился своим наблюдением, и оказалось, что все наслышаны об этих птицах по имени саланганы – в Китае их гнезда считались деликатесом, из них варили суп для торжественных застолий. Да-да, эти птахи поставляли главный ингредиент того самого знаменитого супа, исцелявшего от всего на свете, от экземы до ревматизма, от летаргии до несварения желудка. Кота-Бару понемногу превращался в этакий птичий город. Саланганы питались мошкарой, тучи которой вились над берегами широкой мутной реки, и целыми колониями занимали отдельные брошенные дома. Никто не знал, чем они руководствовались в выборе здания, но тот, у кого они селились, получал, считай, золотую жилу. Известно ли мне, спрашивал отец, почем идут птичьи гнезда в Гонконге? По сотне американских долларов за сто граммов, то бишь всего за три гнезда. На месте своего пропавшего жилища птицы построят новое, а ты знай себе собирай урожай, вот так легко и просто!

Отец ринулся в странную работу по приданию дому еще более захудалого вида. Все до одного окна, кроме окошка в своей комнате, он заколотил досками и вдобавок законопатил цементом. Вода, сочившаяся из дырявых труб, создавала невероятную влажность в помещениях. («Слава богу, мне не хватило денег на новые трубы!» – в письме восклицал отец.) Цель была в том, пояснял он, чтобы воссоздать обстановку промозглой мрачной пещеры, естественной обители саланганов. По совету знакомых, в чьих домах тоже жили птицы, он купил кассетный плеер и гонял запись птичьего щебета, гулким эхом отдававшегося во мраке отеля «Токио». Хлопотливый шум гнездящихся птиц не только привлечет сородичей, но создаст у них уютное впечатление многонаселенного обустроенного жилища. Видишь, писал отец, я использую все современные научные методы.

Затем отцовские письма, полные взволнованного описания его успехов, зачастили. Не обладая литературным даром, он излагал лишь основную канву событий, но даже этого хватало для примерной оценки, насколько высока волна его амбиций.

Птицы гнездятся на третьем этаже. Число гнезд – 4. Нужно повысить влажность. Закрыл все окна второго этажа, теперь там тьма кромешная!
Появились птицы на втором этаже. Уже 9 гнезд! Они облепляют потолок на манер большой паутины.
Птицы на втором и третьем этажах, но первый не занимают. Число гнезд – 16.
Первый этаж по-прежнему не заселен. Не понимаю, в чем моя оплошность.
Число гнезд – 28! Купил крепкие замки на парадную дверь и черный ход. Дядюшка Юн сказал: не примешь меры, тебя обворуют.
Число гнезд – 41! В книжке, которую дал приятель Ли, сказано, что скоро можно приступать к сбору урожая.
Несколько гнезд пропали. Наверное, я обсчитался. Сегодня только 34.
Число гнезд – 21. Но я еще не начал сбор. Три штуки валялись на полу. Значит, кто-то ворует гнезда. Наверное, так.
Число гнезд – 11. Не волнуйся, говорят приятели, ты все делаешь правильно.
Число гнезд – 6. Наверняка птицы построят новые.


После этого почти два месяца писем не было вообще. В то время я работал подручным электрика, получая нищенское жалованье, которое ныне стыдно огласить. (Сейчас вспоминаю его размер, и кажется, что на таком мизере человеку не выжить, однако я вот выжил.) Беспокоясь, не случилось ли чего с отцом, я вновь сел в автобус до Келантана и по прибытии нашел отель в разрухе – на грани восхищения. Замурованные окна и входная дверь придавали ему вид монумента. Если б переместить его во времени и пространстве, перенеся в современный мегаполис вроде Пекина или Лондона, в своей призрачной и едва ли не прекрасной одинокости он легко сошел бы за художественную инсталляцию. Однако стоял он не в одном из великих городов мира, но на захудалой окраине захудалого поселка, на краю заболоченной пустоши, рассадника лихорадки денге, и оттого вид его был печален. Я обошел здание и обнаружил отца на задней веранде – сидя в теньке, большой иглой он испещрял дырками старый резиновый шланг.

– Мое новое увлажнительное устройство, – сказал отец с таким видом, словно я на десять минут отлучился в магазин за сигаретами, хотя мы не виделись четыре месяца. – По-моему, в доме слишком сухо. Птицы любят влажность, иначе у них заводятся клещи. Странно, в доме Ли, что чуть дальше по дороге, полным-полно птиц. На прошлой неделе Ли собрал восемьдесят гнезд, которые продал закупщику из Гонконга. Знаешь, сколько он получил? Больше тысячи ринггитов. Тамошний народ без ума от птичьих гнезд. Не понимаю, почему в моем-то доме нет птиц.

– Пап, а если они вообще у тебя не поселятся?

– Поселятся! Непременно поселятся. Нужна лишь капелька везенья. Саланганы повсюду. Вон, глянь! – Он показал в налитое сумеречным пурпуром небо, где в угасающем свете теплого безветренного вечера порхали крохотные птички, и повторил: – Нужна лишь капелька везенья.

В последующие дни я пытался мягко отговорить отца от его затеи. Может, удастся сбыть с рук отель, покончив с тратами. Надо рассчитаться с долгами, напомнил я. Если продать здание, денег хватит, чтобы со всеми расплатиться, и еще, наверное, достанет на маленький домик; отец мог бы найти скромную работу – грузчика в магазине, подручного автомеханика либо торговца рисом или что-нибудь в этом роде, а я уже взрослый, тоже смогу работать, мы справимся и будем вести простую жизнь, совсем как прежде.

Отец отверг мои предложения снисходительным смехом, точно не он, а я был фантазером. В дальнейшем, стоило мне поднять эту тему, отец уходил прочь, будто уклоняясь от общения с сумасшедшим, который разговаривает сам с собой. Однажды он все-таки сказал, словно объясняя простую вещь малышу, что не может похерить этот проект: друзья и родичи ссудили ему деньги, и его долг в том, чтобы вложения их принесли плоды. Они дали ему нечто больше денег – свою веру в него. «Капитал – дело наживное, сынок, – сказал он, – а вот за оказанное доверие расплачиваешься всю жизнь».

Отец ни разу не использовал выражение «сохранить лицо», но я понял, что птичьи гнезда стали способом избежать позора. Все его кредиторы были, как и он, небогаты, еле-еле сводили концы с концами. Отец не мог повернуть назад.

17

突梯滑稽

Развивай в себе остроумную светскую личность

Для Фиби неделя началась хорошо, как и предсказала гадалка. Пророчество с полной оценкой перспектив и подробной инструкцией, как максимально увеличить шансы на знакомство с подходящим мужчиной и продвижение по службе, обошлось в четыреста юаней. Сперва цена показалась возмутительной, но теперь стало ясно, что каждый мао себя окупил.

В понедельник утром прилетело сообщение от начальницы Лэон: Фиби, в признание ее высокого профессионализма, переведена на должность управляющей спа-салоном. Хозяйка открывает два новых городских филиала, ей требуется надежный человек, который присмотрит за головным заведением. Кандидатура Фиби пришла на ум первой. Жалованье увеличено почти втрое, вместо блузки из китайского шелка, униформы администратора, необходим красивый костюм или хотя бы жакет.

Через два дня, когда Фиби все еще пребывала на гребне радостной волны, с сайта знакомств поступило письмо от мужчины, предлагавшего совместный ужин без каких-либо обязательств на отношения, если они друг другу не понравятся. Послания клиентов солидного профессионального сайта, бравшего изрядную плату за членство, внушали оптимизм. Разумеется, Фиби давно поняла, что внешность обманчива, и оттого к полученным обращениям относилась с той же осторожностью, с какой приобретала подделки роскошных аксессуаров. Китай изобиловал фальшивками среди товаров и людей. Фиби уже поднаторела в том, чтобы с одного письма определить, насколько серьезны намерения мужчины, действительно ли он ищет себе жену, или ему нужен только секс, либо он вообще женат и хочет обзавестись любовницей. Она вмиг распознавала, когда мужчина врал о себе – о своей работе, доходе, корнях, – и моментально отличала пекинца от пакистанца, прикидывающегося столичным жителем. Фиби тут же отметала притязания индусов, нигерийцев и арабов, даже не вникая, чего они хотят. Она стала экспертом в ритуалах виртуального флирта, никто не мог обмануть ее цветистым слогом и лукавыми обещаниями. Сетевые знакомства были для нее книгой, написанной на языке, которым она овладела в совершенстве, осваивая каменистую дорогу к работе в Шанхае.

Фиби поддерживала онлайн-знакомства с несколькими мужчинами, двумя в Шанхае и одним в Пекине, но не ждала серьезного результата. Все эти корреспонденты что-то скрывали, Фиби чуяла, что они не говорят о себе всей правды. Она с ними шутила и делилась некоторыми подробностями своей жизни, порой даже приоткрывала душу, позволяя огорчениям выплеснуться на экран, но утаивала самые сокровенные мысли, пряча свое истинное «я», как поступала и на работе. Эти мужчины могли видеть лишь то, что она позволяла им увидеть, но они никогда не узнают настоящую Фиби Чэнь Айпин. Она угадывала несерьезность их намерений и потому, следуя мудрому совету из книжки, сохраняла дистанцию. (Полная искренность с мужчиной равносильна просьбе, чтобы он переехал тебя бульдозером.)

Однако новое письмо пробудило в ней интерес. Не рассыпаясь в комплиментах ее внешности, мужчина просто делился своим впечатлением: она выглядит той, кто сумел бы его развеселить и с кем можно вести долгие беседы на самые разные темы. Больше всего ему понравилась старая фотография в парке Гуанчжоу, которую Фиби забыла удалить, но о стильных профессиональных фото, сделанных в салоне, он даже не обмолвился. Как обычно, Фиби предложила общение через мессенджеры, но мужчина отказался, сказав, что предпочел бы знакомство вживую, и отклонил просьбу прислать свое фото – мол, не хочет, чтобы о нем судили по его наружности, но Фиби в полном праве тотчас прервать свидание, если он ей не понравится. Он дал номер своего телефона и перечислил дни на следующей неделе, когда они могли бы встретиться. «Я просто ищу человека, способного меня понять, – написал он, – компаньона для спокойного и приятного времяпрепровождения».

Поначалу серьезный тон посланий породил сомнения в искренности их отправителя. С тех пор как Фиби приехала в Китай, ни один мужчина не говорил с ней столь честно и прямо. Но потом она несколько раз перечла эти письма, и опасения ее угасли. Фиби сверилась с листком, на котором гадалка записала предсказание касательно романтических перспектив, – предложенные мужчиной даты свидания в точности совпали с днями, помеченными как «идеальное время для встречи на всю жизнь с родственной душой».

Фиби послала ответ, соглашаясь на вечернее свидание в следующее воскресенье.

Яньянь помогала с выбором одежды. Прихлебывая чай, девушки оценивали комбинации нарядов, разложенных на кровати.

– Как будто смотришь на море, – сказала Яньянь.

– На море? – переспросила Фиби.

– Да. Когда я была маленькой, в свой отпуск родители повезли меня на побережье. Я думала, будем играть и веселиться, а мы просто сидели и смотрели на море. Сперва было очень скучно, но потом я поняла, в чем его красота. Море вообще не менялось. Бежали волны, пенились барашки, однако море оставалось прежним. Мне это нравилось.

Фиби посмотрела на подругу. Они уже давно делили эту крохотную комнату, но порой Яньянь говорила такими загадками, что ее прежняя жизнь казалась недоступной для понимания. Фиби только улыбалась и кивала.

За советом, как подготовиться к свиданию, девушки обратились к книжкам Фиби, уделив особое внимание главе «Виртуозный сексофон», рекомендовавшей выставить напоказ побольше женских прелестей. Мужчинам нужно одно, и мы прекрасно знаем, что именно… В конечном счете выбор был сделан в пользу наглухо застегнутой блузки с длинным рукавом, создававшей образ скромницы, который уравновешивался мини-юбкой, слегка намекавшей на доступность.

– Тут вот еще пишут, что красота основана на внутренней уверенности и потому одежда не имеет значения, – сказала Яньянь, листая очередную книгу.

В Шанхае гуляли первые теплые ветры, яркое солнце изгнало зимнюю серость, растопив память о снеге. Возбуждение Праздника весны схлынуло, прохожие шагали по улицам спокойно и деловито. С деревьев исчезли красные фонарики, уступив место цветным шарам омелы, голубым, зеленым и белым, и набухшим почкам, кое-где уже готовым выпустить листочки. Фиби вышла из метро на остановку раньше. Она любила этот район с его широкими чистыми улицами, современными зданиями и дорогими магазинами, витрины которых по вечерам сияли, точно самоцветы. На углу человек торговал с тележки самодельными записями любовных песен на компакт-дисках. Из динамика, поставленного на сиденье мотороллера, неслась мелодия в испанском стиле, мягкий голос певца звучал лирично и чувственно. Песня явно была грустной, но под ее приятный ритм Фиби себя чувствовала красивой, изящной и сильной, радуясь тому, что способна распознать грусть, не поддавшись печали.

Вступив во внезапный сумрак парка Цзинъань, она ощутила волнение, ее кинуло в жар, но руки похолодели. На секунду возникло сомнение, не совершает ли она большую ошибку. Может, кандидат так некрасив, что, как говорится, отворотясь не насмотришься? Или у него какой-нибудь физический изъян и поэтому он не прислал фотографию? Но столько времени потрачено на шанхайских мужчин, что одним свиданием больше или меньше – не имело значения. Она не успокоится, пока не найдет того, кто сделает ее жизнь легче. О любви давно речи нет, только о выгоде.

Зажатый на пятачке меж эстакад и сверкающих высотных зданий, маленький парк предлагал передохнуть от городского шума и огней. В его полумраке лица встречных пар, гулявших под ручку, удавалось разглядеть, лишь когда до них оставалось два-три шага. Извилистые тропки уводили к окаймленному высоким камышом пруду, в сверкающей глади которого отражались масляные лампы, освещавшие большой деревянный настил у дальнего берега. Мостик, перекинутый от настила, вел к двухэтажному бревенчатому зданию с карнизами, украшенными резьбой. У Фиби участилось дыхание, она, улыбаясь, зажмурилась, ибо с детства знакомая картина не давала поверить, что место действия – Шанхай. В ресторане сновали официантки в расписных саронгах и темных кружевных блузах. Женщина с цветком красного жасмина в волосах встретила Фиби у дверей и проводила к деревянному помосту, где за дальним столиком сидел мужчина. Он смотрел на пруд и отнюдь не выглядел взволнованным предстоящим свиданием, но явно думал о чем-то совершенно ином. «Видимо, у него есть дела поважнее, чем встреча со мной, – подумала Фиби. – Наверное, гадалка ошиблась. Что-то не похож он на мою родственную душу».

– Здравствуйте, – сказала она, усаживаясь в кресло.

– Ох, здравствуйте! Прошу прощенья, я замечтался, канул в дневную грезу.

– Так уж вечер. – По привычке Фиби положила сумку на столик и лишь потом спохватилась, что сейчас у нее не первоклассная подделка, а старая дешевая сумка. После того происшествия в кафе она не брала на свидания дорогие вещи.

– Верно, – рассмеялся мужчина. – Значит, я просто спал с открытыми глазами.

Не юноша и не старик, лет на двадцать старше меня, прикинула Фиби. Определить его возраст было трудно, оттопыренные уши придавали ему мальчишеский, чуть ли не детский облик, но смуглая кожа выглядела огрубелой, в уголках рта и глаз залегли морщины, меж бровей – резкая складка. С одного ракурса он выглядел молодым, с другого старым. Фиби внимательно изучала его, но делала это незаметно, в чем уже поднаторела. Одет мужчина был дорого и вполне стильно, хоть и просто: голубая сорочка, светло-серый пиджак, ничего броского. На столе рядом с дорогим смартфоном, какие часто видишь у бизнесменов – выдвижная клавиатура и всякое прочее, – лежали ключи от машины с эмблемой неизвестной марки, не «БМВ» и не «мерседес».

«Нет, родственная душа еще где-то бродит, это не она, – подумала Фиби. – Но мужик явно может быть полезен».

– Итак, господин Чао, чем вы занимаетесь в Шанхае?

– Ого, прямо быка за рога! – Он рассмеялся. – Не хотите ли узнать, сколько я зарабатываю?

– Только если сами пожелаете об этом сообщить, хотя почти все мужчины врут о своих доходах.

– Прежде всего, называйте меня Уолтер, хорошо? А я вас – Фиби. У нас же не деловая встреча.

– Хорошо, Уолтер. – Фиби налила себе газированной воды. – Так что вы делаете в Шанхае? Похоже, вы уклоняетесь от ответа.

Он раскрыл меню.

– Я один из тех, кого в народе именуют «предпринимателем». Обычно слово это кажется ругательным. Никто толком не знает, чем, кроме обогащения, занят предприниматель. Вы успели ознакомиться с меню? Я не уверен, нравится ли вам такая еда. Кухня считается балийской, но вообще-то блюда типично индонезийские и малайзийские. Здесь хорошее карри, вот только китайцы его не особо чтят. Ах ты, надо было вас спросить. Но здесь такая приятная обстановка, что можно вообще ничего не заказывать, а просто любоваться прудом и растениями, наслаждаясь кваканьем лягушек в центре города. По-моему, очень романтично. Вы согласны?

Фиби посмотрела на пруд. В его безмятежной поверхности отражались огни масляных ламп, мигавшие, точно звезды ночного неба. Ей вспомнилось глубокое темное озеро на окраине ее родного поселка в сердце страны за тысячи миль отсюда. В сезон дождей паводок затоплял окрестные поля и заросли и казалось, будто торчавшие из воды кусты плывут по озеру. Когда Фиби с подругами шла в школу, пробираясь через слякотные поля, теплая заиленная вода, окрашенная рыжей землей, затекала в резиновые тапки и хлюпала между пальцами.

– Раз вы предприниматель, значит, богатый. – Фиби прибегла к хорошо отрепетированному смеху – дразнящему, игривому, очаровательно женственному, но пока что без намека на чувственность. Мужчинам он нравился.

– Смотря с кем сравнивать.

– Вы женаты?

– Нет.

– Есть невеста? Подруга?

– Я один. В письме я уже сказал, что нуждаюсь просто… в компаньоне. – Уолтер выглянул из-за папки меню и вновь за ней спрятался, Фиби не успела понять, что выражает его лицо. Она опять рассмеялась.

– Да я только так, ради шутки.

– Что вы закажете? Здесь отменные речные креветки с карри. Можно взять омара на гриле, если это вам больше по вкусу.

– Я не разбираюсь в индонезийской и малайзийской еде, там сплошь карри, карри, карри. – Фиби повторила то, что всегда говорили китайцы, и осталась довольна собой – реплика получилась вполне органичной.

Уолтер закрыл меню и улыбнулся:

– Хорошо, тогда я закажу для нас обоих.

Он поднял руку, подзывая официантку, темнокожую миловидную индонезийку. Запинаясь, девушка заговорила на китайском с сильным акцентом, но Уолтер ответил на ее родном языке, и лицо ее тотчас прояснилось, девушка заулыбалась. Они обменялись шутками, и от южного наречия воздух, казалось, потеплел еще больше.

– Я предупрежу шеф-повара, чтобы не усердствовал со специями, а то вдруг дама не любит перец, – на малайском сказала официантка.

– Все в порядке, – вмешалась Фиби. – Я люблю острую еду.

Уолтер удивленно вскинул брови:

– Вы понимаете, о чем мы говорим?

– Да нет, больше догадываюсь. Когда-то в ранней юности у меня был парень-малаец.

Фиби отметила, что кавалер ее внимательно изучает карту вин. Общеизвестно: если мужчина знает толк в винах, это признак не только богатства, но и хорошего образования, причем заграничного.

– Как я понимаю, Уолтер, вы малайзиец. И как же малайский парень очутился в Шанхае?

– Думаю, так же, как девушка из Гуандуна вроде вас. Лучше расскажите о себе. Бизнес ваш процветает? Владеть сетью салонов красоты непросто. Удается выкроить свободное время? Наверное, в университете вы изучали экономику? У меня к вам масса вопросов.

Если мужчина задает вопросы, это всего лишь способ тебя охмурить, вспомнила Фиби наставление из книги. На самом деле твои ответы его не интересуют.

– В моей жизни ничего особо интересного. – Фиби пожала плечами и все же начала говорить о том, как трудно жить в этом городе, об отчужденности шанхайцев, одиночестве и тоске по дому.

В электронной переписке она изложила свою обычную историю: родом из провинции Гуандун, окончила университет, работает управляющей в сети дорогих спа-салонов, в которой имеет свою долю. Она даже сочинила, что владеет частью бизнеса, основанного на паях с богатой подругой. Хорошо отрепетированная байка не требовала усилий, Фиби и сама уже верила, что у нее собственное дело. Однако сейчас, сидя под сенью тикового навеса на берегу пруда, она вдруг заговорила о том, как трудно найти друга, кого-то особенного, любимого. Фиби легко могла бы сказать: я одинока, потому что, как и вы, я иностранка, но, в отличие от вас, я не могу вернуться домой и должна оставаться здесь. Я работница-нелегалка. Она могла бы признаться, откуда родом, и рассказать, что еще недавно торчала в барах, надеясь подцепить вот такого вот мужчину, который заплатит за секс, что всего три дня назад пиком ее карьеры была должность администратора в салоне красоты.

Однако ничего этого она не сказала, ограничившись словами:

– Жизнь в Шанхае ужасно изматывает. Я подумываю в следующие выходные уехать на остров Хайнань, подальше от всей этой суеты.

Фиби перехватила пристальный взгляд собеседника, внимательно ее слушавшего. Уолтер как будто улыбался, но слегка щурился – то ли от удовольствия, то ли из-за темноты.

– Я вас понимаю, – сказал он. – Шанхай красивый, однако жестокий город. Здесь не жизнь, а состязание.

Фиби кивнула. Она старалась держать спину идеально прямо, зная, что это производит впечатление, но вдруг почувствовала страшную усталость, словно разговор о суете и впрямь отнял последние силы. Уолтер же откинулся в кресле и свесил переброшенные через подлокотники руки, точно отдыхая у себя дома.

– Думаю поехать на выходных, – повторила Фиби, воображая пляжи с белым песком и отели с мраморными полами, которые были ей не по карману. – Просто погреться на солнышке, поваляться в отеле. На Хайнане роскошно, каждый год я провожу там отпуск.

Уолтер рассмеялся:

– Вы забавная.

– А что смешного?

– Ничего. – Он пожал плечами, не отводя взгляда и продолжая улыбаться. – Я засмеялся, потому что мы с вами почти не знакомы, а мне очень уютно. Обычно я всегда настороже с людьми.

– Чудно? – Фиби оттянула душивший ее воротничок блузки, из-за которого было жарко и еще сильнее ощущалась усталость.

– Дайте знать, если в поездке на Хайнань вам потребуется спутник. – Уолтер, словно смутившись, перевел взгляд на темный пруд. – Последнее время мне что-то одиноко, и я не прочь составить вам компанию.

Принесли еду. Чуть замешкавшись, официантка вежливо попросила убрать сумку со столика. Уолтер встал и повесил ее на спинку кресла Фиби. Мазнув взглядом по сумке, он сказал:

– Наверное, пора купить новую, у этой сломалась застежка.

Так оно и было, язычок молнии сломался давно, вместо него Фиби приспособила английскую булавку.

– Да все времени не хватает. – Фиби сама уловила горестную унылость своего тона, хотя собиралась быть яркой и обольстительной. С чего она вдруг впала в мрачную подавленность?

– Вы слишком много работаете. – Уолтер расстелил салфетку на коленях. – Давайте насладимся ужином и на пару часов забудем обо всем прочем.

Фиби кивнула. Аромат еды пробудил в ней памятный с детства голод, безудержный, ненасытный. Пригнувшись к тарелке, она стала есть. Ее уже не заботила изящная осанка, не было сил вспоминать подсказки главы «Обольщение за ужином». Она не поправила упавшие на лицо волосы и только подумала: выгляжу я, наверное, кошмарно. Но хотела одного – есть, есть, есть.

– Не торопитесь, – мягко сказал Уолтер. – Вы накинулись на еду, точно бедная крестьянка из моего родного поселка. Не спешите, у нас впереди целый вечер.

Краем глаза Фиби видела отражения масляных ламп, колеблющиеся в иссиня-черной воде.

* * *

Вскоре все девушки в салоне знали, что у Фиби новый и, главное, богатый кавалер.

– Ты и впрямь выглядишь остепенившейся дамой! Когда вы поженитесь? Видать, у парня серьезные деньги! Ой, и кошелек от него? Под стать новой сумке. Он у тебя такой внимательный!

Девушки забросали ее вопросами: сколько он зарабатывает? какая у него машина? а это у вас уже было? и что, каков он в постели?

Фиби не знала, что ответить. Она принимала подарки Уолтера, ходила с ним в рестораны, но сама не понимала, нравится ли он ей. Что определенно, он не был той родственной душой, напророченной гадалкой. Вышла какая-то ошибка, ибо в предсказании было четко сказано: «Ты встретишь родственную душу, чуткую и романтичную». Гадалка даже записала это на бумажке, так что имелось письменное доказательство. Фиби раздумывала, не потребовать ли возврата денег.

Девушки уже достали ее просьбами показать фото кавалера, и она предъявила им сделанный смартфоном снимок, на котором Уолтер выглядел богачом: в светло-сером пиджаке и рубашке с расстегнутым воротом он стоял возле своей машины, в кадр попал лишь край автомобиля, но было ясно, что это большой черный внедорожник с тонированными стеклами. Фиби выбрала эту фотографию, поскольку знала, что девушки, впечатленные костюмом и машиной, не заметят заурядной внешности главного объекта и, разумеется, воскликнут: «Ох, красавчик!» Никто не обратит внимания на морщины в уголках рта и прищуренные глаза того, кто пытается выдавить улыбку. Фиби еще не встречала человека, который так мучительно старался изобразить радость. Иногда во время безмолвной поездки в машине – в дороге они всегда молчали, ибо ему, похоже, сказать было нечего, а она уже наелась своими попытками завязать разговор – Фиби смотрела на него и думала, ведомо ли ему вообще, что такое радость. Скорее всего, нет, поскольку рядом с ним сама она радости не испытывала.

Больше того, у них еще не было этого. Минуло четыре недели, но они только держались за руки, да еще дважды он обнял ее за плечи. Один раз вскоре после первого свидания, когда с набережной Бунд они любовались небоскребами Пудуна. Был вечер, с реки задувал холодный ветерок, раскачивая небольшие лодки. Наверное, Уолтер озяб и решил, что в обнимку будет теплее. Честно говоря, тяжелая рука его, неподвижно лежавшая на ее плечах, доставляла неудобство. Второе объятье случилось вечером на смотровой площадке Финансового центра, с которой они обозревали расстилавшийся внизу город и веер дорог, убегавших вдаль. Уолтер обнял ее и привлек к себе. Фиби думала, он ее поцелует, хотя бы в щеку, или прошепчет на ухо что-нибудь дерзкое, но только и услышала: «В моих родных краях не было подобного вида».

Похоже, он вообще не стремился к близости, поскольку ни разу не положил руку ей на задницу, не взял за коленку, открытую мини-юбкой, и не пытался поцеловать на прощанье. Вероятно, у него какие-то проблемы. Ну это и к лучшему, думала Фиби, ибо он не пробуждал в ней желания. И ее вполне устраивал образ высоконравственной культурной девушки. И потом, именно этого от нее и ждали.

Видимо, она хорошо справлялась с ролью, потому что однажды Уолтер сказал:

– Удивительно, как мне с тобой легко. Не понимаю чем, но ты отличаешься от всех шанхайских женщин. До сих пор я тебя не раскусил.

Руководства не врали: мужчины хотят лишь того, что не могут получить.

Фиби легко пришла к решению использовать Уолтера, пока есть такая возможность. Надо быть безжалостной. Она принимала его подарки – дорогую сумку, итальянские туфли, английский плащ, гонконгские украшения. За роскошным ужином стремилась побольше узнать о западных странах, в которых он побывал. Внимательно слушала его рассказ о том, как он заблудился в Риме, его описание вида, открывающегося с Эйфелевой башни, и сохраняла их в кладовой памяти, чтобы когда-нибудь поделиться всем этим со своей по-настоящему родственной душой. Никогда не отказывалась от приглашения в оперу или на балет. Совершенствовалась за его счет. Используй мужчин так же, как они бы использовали тебя.

Одним вечером, откинувшись на кожаном сиденье машины, что везла ее на очередной ужин, Фиби подумала: где-то в этом бескрайнем городе обитает моя подлинная родственная душа. Да только маленький кусочек в мозаике жизни не нашел своего места, а стежок в гобелене судьбы не попал в канву. И этого хватило, чтобы встреча не состоялась, чтобы ее истинная родственная душа сейчас ехала в другой машине с кем-то, кто вроде бы ей нравится, но не взаправду.

Тем не менее наличие любого постоянного мужчины, пусть даже не родственной души, в Шанхае считалось достижением. Работницы спа-салона не ошиблись, Фиби и сама подмечала в себе перемены. Она стала мягче к девушкам, их промашки уже не выводили ее из себя. В случае какой-нибудь оплошности она не хваталась за голову, а лишь строго, но спокойно отчитывала провинившуюся. Теперь она уходила с работы вовремя, не тревожась, что без нее все пойдет не так.

Как-то раз воскресным утром они с Уолтером увидели группу людей, танцующих в маленьком парке рядом с оживленной автомагистралью. Машина остановилась на светофоре, и Фиби уловила знакомую испанскую мелодию, которую слышала, идя на первое свидание с Уолтером, только сейчас она казалась ритмичнее и зажигательнее. Танцоры кружились, поводя плечами и виляя бедрами, и Фиби отметила желание своего тела подчиниться этим ритмам. Зажегся зеленый, машина тронулась.

– Танец этот называется сальса, – сказал Уолтер. – Давай как-нибудь потанцуем.

Фиби тайком записалась на уроки танцев в студии района Чжабэй, чтобы подготовиться к приглашению на танцевальное свидание и не выставить себя дурой.

Вдобавок она стала учить французский язык, занимаясь по дороге на работу и в обеденный перерыв. Учебник с комплектом аудиодисков она приобрела на развале неподалеку от Тьяньтон Лу, где обычно покупала полезные книжки по самосовершенствованию. На яркой обложке учебника была изображена улыбающаяся китаянка в берете и полосатой рубашке, а надпись гласила: «Обалдеть! Сумасшедшая методика! Овладение французским за три недели!»

Фиби не знала ни слова по-французски, но учебник заверил, что это несущественно, нужно только освоить красивую фонетику, остальное придет само. Фиби терпеливо повторяла за манящим голосом, звучавшим в наушниках: