Никакого сострадания палачам.

Я поступила по справедливости. Моим долгом было отомстить за маму.

Лишая этого свирепого зверя способности причинять вред другим, я не даю продолжать убивать.

Она смотрит на телефон и решает позвонить Софи Веллингтон. Она обходится без «алло».

– Николь заговорила?

– Она крепкий орешек. Ничего, расколется. Рано или поздно все раскалываются.

– Я бы хотела, чтобы вы разрешили мне с ней поговорить.

Софи удивлена этой просьбе, но не видит причины отказать.

Уже через час Моника и Софи подъезжают к тюрьме Мейз. Они минуют высокую решетку с колючей проволокой над воротами, потом вторую решетку, за которой сереют прямоугольные бараки. Их проверяют на нескольких сторожевых постах, потом ведут в центр контроля – просторное помещение, увешанное экранами.

На экране номер 113 Моника узнает в лежащей на полу женщине свою соперницу. Софи дает ей микрофон и показывает жестом, что можно говорить.

– Мисс O’Коннор, вы узнаете мой голос?

Женщина со стоном приподнимает голову.

– Я Моника Макинтайр, та, что играла против вас в шахматы в Рейкьявике и в Лондоне, а недавно обыграла в гостинице в Кингсберри.

Австралийка начинает шевелиться. Медленно приняв сидячее положение, она смотрит в камеру на потолке. На ее лице странная, почти безумная улыбка. Потом она показывает камере средний палец.

– Похоже, мы друг дружку недолюбливаем. Это нормально после такого неудачного начала. Хорошо вас понимаю.

Заключенная плюет в сторону объектива.

– Ведь это вы устроили давку в Лондоне, не так ли, мисс О’Коннор?

Николь ничего не отвечает.

– В той давке погибла моя мать. Вы причинили мне страдание. Теперь ваша очередь пострадать.

Николь с вызовом смотрит в камеру.

– Проблема в том, – продолжает Моника, – что отныне ты у меня в руках. Я тебя переиграла и заставлю заплатить за смерть моей матери. Ты как муха в паутине, медленно расчленяемая после анестезирующего укуса. В конце концов тебя не станет, о тебе все забудут, как будто тебя вовсе не бывало.

Из глотки Николь вырывается крик. Софи Веллингтон выключает звук.

– Я понимаю ваше желание отомстить, Моника, – говорит она.

– Это далеко не только месть: у нас противоположные взгляды на жизнь. Она верит, что будущее за коллективом, а я – что оно за индивидуумом.



ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: Виктор Корчной

После финала чемпионата мира по шахматам Фишер – Спасский в Рейкьявике в 1972 г. на Филиппинах, в Багио, началось 18 октября 1978 г. второе крупное столкновение великих гроссмейстеров, Виктора Корчного и Анатолия Карпова, сыгравшее определяющую роль в холодной войне.

Виктор Корчной, чьи родители, украинские евреи, едва не погибли во Вторую мировую войну, научился играть в шахматы в 6 лет у своего отца. В этом раннем возрасте он записался в шахматную школу в Ленинграде, где проявил себя сверходаренным игроком. В 25 лет он удостоился титула международного гроссмейстера. Затем он превзошел всех шахматистов в истории, одержав победы в 220 турнирах.

Начиная с 1960 г. он четыре раза становился чемпионом СССР. Тем не менее его критика в адрес советской Федерации шахмат и симпатия к американцу Бобби Фишеру насторожили власти, посчитавшие его излишне независимым. Против Виктора Корчного, лучшего советского игрока, ополчилась вся советская система. Власти открыто предпочитали ему Анатолия Карпова, сына рабочего, служившего в Советской армии, члена КПСС.

Притеснения и угрозы советских властей в адрес его семьи принудили Корчного уехать в 1976 г. на Запад и получить швейцарское гражданство.

В июле 1978 г. в филиппинском городе Багио начался финал чемпионата мира – Анатолий Карпов против Виктора Корчного.

Победил первый, одержавший 6 побед. Матч продолжался три месяца и вылился в психологическое и даже метафизическое противостояние. КГБ привлек парапсихолога-гипнотизера, доктора Владимира Зухаря, сидевшего в первом ряду и не сводившего глаз с Корчного. Когда тот пожаловался, Зухаря не стали удалять из зала. Тогда на следующую партию Корчной привел собственного парапсихолога-гипнотизера, доктора Бергинера. Русские добились его удаления из зала, после чего Корчной прибег к услугам пары медитирующих йогов, Диди и Дада, в оранжевых одеяниях и в тюрбанах. Йогов сменил иезуитский священник. Но всякий раз присутствовавший на матче сотрудник КГБ добивался удаления этих посторонних лиц, хотя доктор Зухарь всегда оставался на своем месте в первом ряду.

К последней партии соперники подошли в равном положении, с пятью победами у каждого. Психологическое напряжение достигло предела. Корчной, потерявший время на очередные требования удалить из зала доктора Зухаря, допустил непростительную стратегическую ошибку, оказавшуюся решающей. Карпов выиграл партию и завоевал титул чемпиона мира.

Эдмонд Уэллс.

Энциклопедия относительного и абсолютного знания

17

Проходят дни.

Дни сменяются неделями.

Недели оборачиваются месяцами. Николь то гневается, то переживет упадок сил. От чувства бессилия она заливается слезами.

Я теряю опору.

Она не знает, день на дворе или ночь. Обращенные к ней призывы сотрудничать звучат без всякого графика, не позволяя ей приходить в себя. Еду приносят без всякого расписания: маленькие подносы с завтраком, обедом и ужином просовывают в окошко внизу двери в разное время и в любом порядке. Бывает, дают два завтрака или два ужина подряд. Завтрак она узнает по присутствию на подносе хлеба на молоке в дополнение к простому хлебу, ужин – по супу.

Я обязана найти выход.

Его не может не быть.

До нее доходит, что переносить происходящее ей так трудно потому, что нечего сказать себе самой. Всегда живя в окружении людей, она не испытывала необходимости в собственном внутреннем мире.

Идеально было бы вступить в диалог с воображаемым другом, но даже это мне недоступно.

Я все время живу реальной жизнью, жизнью Николь О’Коннор.

Я остаюсь человеком, чьим чувствам нужна внешняя стимуляция, притом что сейчас происходит обрушение моей души.

Я дроблюсь, растворяюсь, постепенно исчезаю.

Она снова и снова вспоминает слова своего заклятого врага.

Подставив голову под кран, она гадает, какой сегодня день.

Сколько еще времени я продержусь?

Она тяжело дышит.

Что я могу сделать в таком месте, где нет никого и ничего?

Она ищет – и находит.

Голодовка.

Она вспоминает голодовку Бобби Сэндса.

Его голодовка кончилась смертью. Но он, по крайней мере, знал, что существует. Он стал мучеником и вдохновил других на борьбу за независимость Ирландии.

Я же рискую просто умереть, и никто об этом не узнает, никто даже не заметит. Для мира вне этой тюрьмы я, скорее всего, пропала без вести. Даже мой отец думает, наверное, что я отправилась в далекое путешествие, откуда никак не прислать весточку.

Она смотрит на поднос с опостылевшей белой едой. Хлеба на молоке нет, супа тоже, значит, это обед. Третий подряд.

В конце концов, отказавшись есть эту дрянь с пластмассовым вкусом, я не лишусь ничего ценного.

Она встает и, глядя в камеру, кричит:

– Я объявляю голодовку! Слышите? Голодовка!

Она ждет реакции, но ничего не происходит. Красный диод по-прежнему горит, но динамик не издает даже треска.

Через час рука, совавшая в дверцу ужин, забирает нетронутый поднос.

На что я надеялась? На пресс-конференцию?

Из принципа она четыре дня подряд продолжает то, что считает голодовкой.

Подносы забирают из ее камеры нетронутыми.

В конце концов – кажется, на пятый день – она сдается и набрасывается на пресный хлеб, пресное пюре, пресный йогурт, запивая все это никакой водой. Хуже всего то, что это доставляет ей удовольствие.

Растягиваясь на полу, она думает: Шах и мат. Я проиграла. Теперь у меня осталось три варианта: безумие, измена, смерть.

Думая об этом, она не знает, какой из трех вариантов хуже.

18

Перед Моникой Макинтайр вагон метро, водруженный посреди просторного, ярко освещенного помещения. У вагона нет колес, он стоит прямо на полу. Двое в форме заталкивают ее в вагон и сажают на откидное сиденье.

Из громкоговорителей в потолке вагона доносится:

– Я Николь О’Коннор, я хочу, чтобы вы назвали имена сотрудников МИ-5, на которых работаете.

Моника не отвечает. Двери открываются, в железный вагон вваливается добрая сотня людей. Звучит пронзительный звонок, вроде тех, что предшествуют закрыванию дверей в метро Нью-Йорка. Толпа действует на Монику угнетающе. А тут еще голос Николь:

– Плотность – семь человек на квадратный метр. Ну выкладывай: на кого ты работаешь в МИ-5? Назови имя своего связного – и катись отсюда.

Моника пытается пробиться к дверям вагона, но ее блокируют люди вокруг.

– Не хочешь говорить? Ничего, заговоришь. Переходим к повышенной плотности.

В вагон влезает еще человек двадцать, сильно увеличивая давление на нее и уменьшая количество пригодного для дыхания воздуха. Снова звонок.

– Помалкиваешь? Переходим к плотности девять человек на квадратный метр.

Новые два десятка человек в железной коробке, новый пронзительный звонок.

Моника уже задыхается, ее стискивают со всех сторон.

– На кого работаешь?

Поскольку она все еще держит язык за зубами, перед очередным звонком в вагон врываются новые двадцать человек.

– Плотность – десяток на квадратный метр, – сообщает голос.

Люди валятся на пол, их топчут. К плексигласовым окнам прижаты раздавленные лица. Те, кто повыше, задевают головами потолочные светильники, остальные тянут шеи, чтобы глотнуть воздуху. Стиснутая Моника чувствует выдыхаемое чужими ртами зловоние. Люди расположены плотными слоями, образуя живую лазанью.

Новые пассажиры, давление растет. Новый звонок.

– Говори! На кого ты работаешь? Или хочешь испытать давление при плотности одиннадцать человек на квадратный метр? Эдак мы побьем рекорд и войдем в книгу Гиннесса, если ты продолжишь упрямиться.

От всех вокруг нее нестерпимо смердит потом, все выдыхают тошнотворный запах полупереваренной еды. Она еще готова барахтаться, но уже не в силах даже шелохнуться. Это больше невозможно вынести.

– ВСЕ ВОН! – вопит она.

И рывком пробуждается, трет глаза. Что за облегчение – осознать, что это был просто дурной сон. Еще несколько секунд она дрожит от омерзения, а потом успокаивается.

Она подходит к окну, распахивает створки, жадно вдыхает живительный прохладный воздух.

Скорее под ледяной душ.

Она одевается, сытно завтракает и устраивается перед окном своей спальни, чтобы продолжить работу над «Яростью победы».

Она трудится весь день, потом приводит себя в порядок и отправляется ужинать.

На празднование 31 декабря 1985 года Софи Веллингтон пригласила ее в шотландский ресторан Белфаста. Там их встречают пышное убранство и символы Шотландии: Saltire – голубой флаг с косым белым крестом, цветок чертополоха, красный рыкающий лев, волынка, килт, портрет короля Роберта Брюса, картина – битва при Бэннокберне в 1314 г., когда шотландцы разгромили англичан Эдуарда III, фотография команды регбистов. Звуковое сопровождение – гимн «Цветок Шотландии», в котором упоминается победа при Бэннокберне.

Подходит официант.

– Какое ваше фирменное блюдо? – спрашивает его Софи Веллингтон.

– «Хаггис».

– Что это такое?

– Фаршированный овечий рубец.

– Фаршированный чем?

– Бараньими потрохами, легкими, печенью, сердцем, все мелко рубленное. Название блюда происходит от французского hachis (запеканка с мясом. – Прим. пер.). Еще там лук, овес, бараний почечный жир, пряности и соль, – терпеливо перечисляет официант.

– Я готова попробовать. А вы, Моника, что закажете?

Моника пробегает глазами меню.

– Я вегетарианка. Мне пюре из овощей, только без масла, соли и перца. Хорошо бы добавить туда каперсы из вашей рыбной тарелки и чечевицу из закусок. У вас есть тофу?

– Нет, мэм, у нас готовят только шотландские блюда, – следует оскорбленный ответ.

– Тогда без тофу. Спасибо.

– Знаете, мой пращур, герцог Веллингтон, был по происхождению ирландец, – сообщает Софи Монике после ухода официанта.

– Ирландцы ничем не отличаются от других национальностей, они бывают и хорошими, и плохими, – шутливо откликается Моника. – Какое ваше традиционное блюдо?

– Ирландское рагу. Кусочки ягненка с картошкой, морковью и луком. В отличие от «хаггиса», без бараньих потрохов, сердца, легких, печени, селезенки, глаз, языка.

Уже через несколько минут официант приносит заказ. Софи сначала с недоверием косится на свой «хаггис», принюхивается, но, попробовав, признает, что блюдо очень вкусное. Моника не отвлекается от своего овощного пюре с каперсами. Очистив свои тарелки, женщины смотрят друг на друга, думая об одном и том же.

Как там голодовка Николь?

– Она продержалась пять дней, а потом сломалась и стала есть. Я обещала вам месть, которая хуже смерти. Видите, я сдержала обещание.

Внимание Моники привлекает телеэкран. На нем ретроспектива событий 1985 года.

– Простите, я должна кое-что записать, – говорит она и достает из кармана жакета блокнот и ручку.

Софи удивлена. Ведь ужин еще не закончен, впереди десерт.

– Мне это важно. Результаты истекшего года позволяют мне все подытожить. Я записываю то, что считаю важным.

Не спрашивая мнение других посетителей, Моника берет пульт и усиливает звук. Она фиксирует события каждого месяца, которые считает определяющими.

Январь: война Ирана и Ирака. Правящие в Иране муллы прибегают к тактике людских волн. Они отправляют на минные поля детей, ставя на количественный фактор как на способ одолеть иракцев и одновременно избавляясь от детей враждебных национальностей и от семей неверующих.

Март: Михаил Горбачев сменяет Черненко во главе СССР. Он объявляет о прекращении гонки вооружений между своей страной и США.

Июнь: появление на рынке первых компакт-дисков.

Июль: вытесненный акционерами из его компании Apple Стив Джобс создает фирму по производству компьютеров нового поколения NeXT.

Август: в докладе Уитакера для комитета ООН по правам человека массовые убийства армян турками впервые названы геноцидом.

Сентябрь: франко-американская экспедиция Роберта Балларда обнаруживает обломки «Титаника».

Октябрь: возвращение горы Улуру, священного для австралийских аборигенов места, двум жившим там племенам, которые решают превратить ее в охраняемый природный парк.

Далее ведущий упоминает волнения в Северной Ирландии, где сторонники ИРА проводят демонстрации с требованием освобождения объявивших голодовку заключенных тюрьмы Лонг Кеш, к которым не допускают сотрудников Amnesty International[14].

– Не пойму, чем вам так важна эта ретроспектива, – не выдерживает Софи.

– При каждодневном наблюдении ничего не разглядишь, при помесячном разглядишь немного. Озираясь на целый год, имеешь глобальную перспективу.

Моника закрывает свою записную книжку и пристально смотрит на важную сотрудницу МИ-5.

– Сколько еще она, по-вашему, протянет?

– Некоторые заключенные сидят в секторе усиленной безопасности тюрьмы Мейз уже шесть лет. Они молчат, у них пустой взгляд, но они живы. Вы сами назвали таких мухами под анестезией, запутавшимися в паутине.

Моника кивает, но, похоже, не вполне удовлетворена.

Странно чувствовать, что твоя месть удалась. Кажется, я была готова к длительной борьбе, поэтому от такого исхода у меня какое-то непонятное чувство. Отсюда и мой сон прошлой ночью.

– Все в порядке? Можно подумать, что вы встревожены участью вашей конкурентки, – говорит ей Софи.

– Порой победа оставляет горькое чувство.

– Вы получили то, чего хотели, но почему-то недовольны…

Моника качает головой и выдавливает улыбку.

– Все в порядке, спасибо. Благодаря вам я отомстила за гибель моей матери.

Софи Веллингтон наклоняется над столом.

– Сколько еще ты будешь меня благодарить? – переходя с Моникой на «ты», она берет ее руку.

Она ко мне пристает?

– Я сапио-сексуалка, – сообщает решительным тоном Моника.

– Это еще что такое?

– Меня привлекают умные люди. Неважно, кто человек – мужчина или женщина, молодой или старый. Имеет значение только блеск его мысли.

Софи Веллингтон принимает это объяснение за поощрение, пересаживается так, чтобы оказаться прямо напротив Моники, и целует ее. Та не сопротивляется.

Звучат двенадцать ударов часов, оповещающие о конце 1985 года.

19

Николь будит какой-то звук, непохожий на другие звуки, проникавшие в ее камеру. Пока что все звуки исчерпывались скрипом дверцы, в которую просовывали поднос с едой. Она даже его полюбила.

Какой-никакой, а звук.

Но сейчас слышен не скрип, а нечто посложнее. Она прислушивается и понимает, что кто-то отпирает замок ее камеры.

Дальше происходит нечто неожиданное: дверь распахивается.

Сначала она чувствует волшебный запах – свежего воздуха. От жизни в непроветриваемой камере ее обоняние десятикратно обострилось. В воздухе, хлынувшем в камеру из коридора, она улавливает сосновую нотку – это запах моющего средства, совершенно волшебный.

После обоняния включается зрение: она видит в двери мужчину. На нем красочная одежда, ее яркость бьет в глаза в сравнении с белизной камеры. Она отдает должное цвету морской волны – такова его форма – и начищенным медным бляхам. Лицо у него приятного розового цвета, усы каштановые, в тон карим глазам.

Наконец-то кто-то, отличный от меня.

Она принюхивается и улавливает волнующий запах мужского пота.

– Живо за мной! – командует он.

Николь показывает на камеру на потолке.

– Не волнуйтесь, я ее отключил.

Вдруг это ловушка? Вдруг он обманывает меня обещанием свободы, чтобы сделать заключение еще невыносимее?

– Вы кто?

– Тот, кто вас отсюда выведет.

– Вы надзиратель. Зачем вам это?

– Позже объясню, пока надо делать ноги. – И он протягивает ей руку.

– Почему я должна вам доверять?

– Потому что у вас нет выбора.

Наслаждаясь пестротой и запахами коридора, надеясь на встречу с другими людьми и понимая, что при всей странности ситуация может сулить лучшее, она решается на риск, хватает надзирателя за руку и доверяется ему.

От прикосновения к чужой коже ее бьет током, и она блаженно жмурится.

Они торопятся по безлюдным коридорам. Внезапно провожатый замирает и толкает ее в угол.

Он смотрит на часы. Проходят минуты, Николь таращится на разноцветные былинки в лучах света, вдыхает молекулы волшебных тюремных ароматов, наслаждается тем, что прижимается спиной к кирпичной стене. Даже волосатая рука надзирателя – настоящий дар свыше.

Усач не отрывает взгляд от своих часов. Оба не двигаются. Гремит один взрыв, другой, третий, начинает завывать сирена.

Даже этот душераздирающий звук кажется Николь божественной музыкой после долгих дней, проведенных в полном безмолвии.

Ее спаситель делает знак: мол, теперь уже недолго ждать. До ее слуха доносятся новые звуки: радостные крики, удары, треск.

– Я подорвал систему, управляющую дверями пяти корпусов строгой изоляции, – шепотом сообщает надзиратель. – Теперь все заключенные свободны.

Какое счастье слышать эти слова!

К восторженным крикам заключенных примешиваются топот и свистки. Прибыли полицейские из особого отряда для подавления беспорядков.

Слышен шум боя полицейских с заключенными, крики озлобления и боли.

– Путь свободен. – С этими словами надзиратель тянет Николь за руку.

Они подбегают к решетке, он отпирает ее своим ключом. Перед ними коридор, новая запертая дверь, но и от нее у него есть ключ.

Они бегут дальше.

Сменяются коридоры, он отпирает одну за другой все двери.

Теперь звуки несутся отовсюду. Взбунтовавшиеся заключенные поджигают свои бараки. Ноздри Николь щекочет приятный запах горящей пластмассы.

Она не сопротивляется охраннику, хорошо ориентирующемуся в тюремных лабиринтах.

Вокруг них нарастает хаос. Она видит издали сцены боя. Обе стороны полны неистовства. Свирепость схватки значительно превышает то, что она наблюдала на демонстрации аборигенов, которую видела когда-то в Сиднее. Дерущиеся вооружены дубинками, палками, железной арматурой.

Восхитительное мгновение.

Она с наслаждением дышит пожаром, к пьянящему запаху гари примешиваются дразнящие запахи пота и крови.

Надзиратель показывает жестом, что здесь нельзя оставаться ни одной лишней секунды. Еще одним ключом он отпирает окно.

Они уже под открытым небом, бегут по бетонным коридорам, между решетками трехметровой высоты.

Тем временем тюрьма Лонг Кеш превратилась в поле боя. Всюду, куда ни глянь, вырвавшиеся на волю узники нападают на охрану.

Мой спаситель устроил бунт, чтобы отвлечь охрану, но полицейские смогут расправиться с заключенными.

Главное не медлить.

Надзиратель забирает из тайника здоровенный рюкзак и подводит Николь к сторожевой вышке внешней стены. Отдав ей рюкзак, он первым лезет на вышку, оглушает дежурящего там охранника и манит наверх Николь.

Сверху вся тюрьма видна как на ладони. Это большой прямоугольник, внутри которого расположены буквой Н большие постройки.

Наверное, это блоки усиленного режима.

Почти всюду пылает пожар, устроенный, без сомнения, бунтовщиками.

Надзиратель достает из рюкзака длинную веревку, привязывает ее к дверной ручке, разбивает стекло и выбрасывает другой конец веревки наружу с внешней стороны.

– Слезайте!

Николь смотрит вниз и испытывает головокружение, но быстро приходит в себя и хватается за веревку. У нее дрожат руки, держаться за веревку трудно.

– А вы?

– Не волнуйтесь, я смешаюсь с охранниками, дерущимися с заключенными.

– Спасибо… – бормочет она.

– Когда спуститесь, бегите к стоянке для охраны. Вас будут ждать в одной из машин.

– Как я узнаю, в которой?

– Разберетесь, – успокаивает он ее и делает знак слезать.

Она взбирается на подоконник, держась за веревку. В теле нет никакой энергии, она чудом не выпадает из разбитого окна.

Скорее прочь из этого ада.

Она делает глубокий вдох и, вся дрожа, начинает медленный спуск.

Веревка коротковата, внизу ей приходится спрыгнуть, при прыжке она подворачивает щиколотку, но все равно, даже хромая, бежит к стоянке.

Она боялась не зря: на стоянке сотня машин. Она ковыляет вдоль них, ища глазами того, кто ей поможет. Внезапно крайняя машина начинает мигать фарами. Она торопится на свет, надеясь, что сигналы адресованы ей, и узнает красный отцовский «Роллс-Ройс».

Опускается заднее стекло, из него ползет дымок, она немедленно узнает запах гаванской сигары.

Дверца распахивается, огромный мужчина раскрывает ей объятия. Николь хочется визжать от радости, но она способна лишь пролепетать слово, кажущееся сейчас красивейшим из всех слов:

– Папа!

Она крепко обнимает отца и не может сдержать слез.

Они без промедления трогаются с места.

Николь смотрит на отца, еще не веря всему случившемуся, и говорит дрожащим голосом:

– Хочу есть.

– Как я и подозревал.

Руперт открывает чемоданчик и достает бутерброды с черной икрой, блины с копченым лососем, маслом и лимоном.

Она жадно ест, блаженно жмурясь при каждом глотке.

Умяв все до последней крошки, она хрипит:

– Пить!

Он достает бокал и наполняет его розовым шампанским. Она нюхает пузырящуюся влагу, чувствует, как на языке лопаются пузырьки, шампанское щекочет ей горло.

Она улыбается хмельной улыбкой, ей хочется смеяться, обнимать и целовать толстяка-отца. Она так и делает. Осыпая его поцелуями, она твердит волшебное слово:

– Папа, папа, папа… Как тебе это удалось?

– Я подкупил надзирателя. Это влетело мне в копеечку. – Он подмигивает. – Что ж, победа стоит недешево. Теперь сиди и не рыпайся. Обещай, что послушаешься, Николь.

20

Звонит телефон.

Два потных тела медленно разлепляются. Рука шарит по столику и нащупывает телефонную трубку.

– Кто это? – спрашивает Софи Веллингтон, еле ворочая языком.

На том конце звучит торопливая тирада. Высокий чин МИ-5 высвобождается из объятий Моники Макинтайр и рывком садится.

– Вы уверены?!

Выслушав скороговорку, ошарашенная Софи роняет трубку.

– В чем дело, что за поздний звонок? – недоумевает Моника Макинтайр.

– Николь.

– Умерла?

– Сбежала.

Две женщины застывают, шокированные этим известием. Наконец Софи смотрит на часы и говорит:

– Еще не все потеряно. Едем.

Обе торопливо одеваются и садятся в черный «Остин Мини» Софи. Та настраивает радио на полицейскую частоту, чтобы узнать подробности невероятного побега. Она мчится, нарушая правила, чтобы выиграть время.

– Куда мы едем? – спрашивает Моника.

– В аэропорт Белфаста. Перехвачены переговоры О’Коннора с пилотом частного самолета. Он сказал, что скоро приедет, и велел готовиться к немедленному взлету.

– Это далеко?

– Двадцать шесть километров. Поблизости нет наших людей, готовых к решительным действиям, придется нам с тобой самим попытаться задержать Николь и ее папашу, пока они не погрузились в этот самолет. Двадцать минут – и мы там.

Софи проскакивает на красный свет, чудом не сталкивается с другими машинами и не сбивает пешеходов, к счастью, немногочисленных в этот поздний час. Вылетев из города, Софи прибавляет газу на дороге, ведущей из деревушки Мейз в аэропорт. Обе молчат, сосредоточенные на ситуации.

Полнолуние, дорогу освещает яркий белый диск.

Странно, но меня порадовала эта новость. Игра возобновляется.

Впереди уже вырисовывается диспетчерская башня маленького аэропорта.

Софи не теряет времени, вместо того, чтобы предъявить на контрольном пункте удостоверение, она сбивает бампером шлагбаум и выезжает прямо на летное поле.

На взлетной полосе стоит самолетик с включенными прожекторами, частный «Фалкон-50». К нему уже приближается красный «Роллс-Ройс». Машина Софи и Моники мчится ему наперерез. «Роллс-Ройс» замедляет ход и останавливается в нескольких метрах от хвоста самолета.

Дверца «Фалкона» открывается, из нее выкидывают посадочный трап. Но ни из машины, ни из самолета никто не выходит.

Софи тоже тормозит и достает из бардачка автоматический пистолет.

– Полиция! – кричит она. – Сдавайтесь, не то буду стрелять!

Никакой реакции. Три двигателя «Фалкона» мерно гудят.

Софи, колеблясь, держит палец на спусковом крючке.

Что-то здесь не так, – говорит себе Моника.

Словно подтверждая ее догадку, из машины вылезает толстяк с зажатой в зубах сигарой. В руках у него автомат большого калибра, он выпускает из него очередь в «Остин Мини» и дырявит его кузов.

В салон сыплются осколки стекла. Софи получает несколько пуль в грудь и заваливается на бок. Моника не успевает открыть дверцу и сползает на пол.

Обстрел продолжается, свистят пули, с мерзким звуком пробивающие металл. Ветровое стекло разбито вдребезги.

Расстреляв весь магазин, мужчина с сигарой торопливо подсоединяет новый.

Моника пользуется секундной передышкой, чтобы прильнуть к продырявленному пулями телу Софи, вынуть из ее неподвижных скрюченных пальцев пистолет, вывалиться на бетон и закатиться под машину. Лежачее положение позволяет тщательно прицелиться. Она выпускает всего одну пулю, метя толстяку в сердце.

Он разевает рот, сигара вываливается изо рта, и он, пошатнувшись, падает ничком.

Из другой двери «Роллс-Ройса» выскакивает светловолосая женщина и тоже выпускает пулю, пролетающую в миллиметре от щеки Моники. Та остается лежать под машиной, так безопаснее.

Три двигателя «Фалкона-50» продолжают работать, как и мотор «Роллс-Ройса».

Нельзя забывать о пилоте самолета. Или их там двое? Вооружены ли они? Рискнут ли вмешаться?

Приглядевшись, Моника различает в кабине самолета профиль пилота.

Новый выстрел, пуля свистит у ее уха.

Николь целится в меня, прячась за дверцей лимузина.

Моника готова выскочить и выстрелить в нее, но знает, что ей не хватит меткости, поэтому она предпочитает ждать, что будет дальше.

Дверцы у «Роллс-Ройса» толще, чем у «Остина». При таком угле стрельбы меня защищает сам корпус маленького автомобиля.

Мимо ее уха свистит новая пуля.