– Можете нас оставить, – сказал Вогт мужчинам, которые принесли меня сюда. – Думаю, со мной ничего не случится. Вы ведь ее обыскали?

– На ней нет ничего, кроме сорочки, – сказал один из верзил.

– Тогда проваливайте, – сказал Вогт, и верзилы ушли. Вогт долгое время смотрел мне в глаза. – Значит, Правосудие решил отправить в монастырь шпионку. Расскажи-ка мне, что ему известно.

Я ничего не сказала.

– У меня нет времени на глупые игры, девка. Рассказывай, что знаешь, сейчас же.

Я помотала головой. Мне хотелось плакать – скорее от досады, а не от чего-то еще. Я уже давно не ощущала себя столь беспомощной.

Вогт набрал в грудь воздуха, затем вздохнул. Он взял кубок с вином, стоявший на краю стола, и сделал большой глоток.

– Твой хозяин доставил мне уйму хлопот, – пробормотал он, с силой ставя стеклянный кубок на место. – Все разбегаются в ужасе. – Он замахал руками в воздухе и издал протяжное «у-у-у», будто изображая призрака. – Словно сам Император приехал сюда, в Долину, и прогуливается среди сточных канав и околевших от холода попрошаек.

Я продолжала молчать. Я не знала, что сказать. Конечно же, я не собиралась ничего рассказывать Вогту добровольно, но желание раскрыть все и блеснуть умом оказалось сильнее, чем я думала.

Вогт снова схватил кубок и осушил его. Судя по его пунцовым щекам, он был немного пьян.

– Мои люди говорят, что Правосудие взял нескольких бойцов шерифа и отправился на юг искать меня, – сказал Вогт, – но его пристав все еще ошивается в городе, шляется по трактирам и борделям. Ненасытный тип этот Брессинджер. Осмелюсь предположить, что через год по городу будет носиться целый выводок черноволосых грозодских ребятишек. – Вогт усмехнулся. – Что он здесь делает? Приглядывает за тобой или у него какое-то другое задание?

– Кто рассказал вам обо мне? – со злостью спросила я. – Уолтер? – Мне вдруг захотелось выдать этого мерзкого старикана.

Лицо Вогта на миг приобрело озадаченное выражение.

– Ты о том старом извращенце, который постоянно дежурит у ворот? А он-то здесь при чем?

– Он участвует в ваших махинациях, – заявила я. – Вы не так уж умны, и я заметила. Он привлекает к себе больше внимания, чем конь перед случкой.

Недоумение Вогта быстро сменилось веселостью. Он гортанно расхохотался.

– Ты ведь не о его контрабандном самогонном дистилляторе говоришь? Он гонит бренди в одном из старых подземелий! У этого идиота же совсем нет мозгов… причем буквально. – Вогт снова рассмеялся. – Ты что, подумала, будто мы отправили шпионить за тобой этого полудурка? Мне даже страшно за Правосудие, если он не смог найти себе в помощники никого поумнее тебя.

От насмешек Вогта меня обуял гнев.

– Если вы мне навредите… – сказала я. Мне хотелось пригрозить ему, но на деле мои слова прозвучали немощно.

Вогт закатил глаза.

– Тогда на меня обрушится вся тяжесть правосудия Императора. Конечно, конечно, – ехидно оскалился он. – Брось, девка, рассказывай уже, что он знает. И не думай, что служба Правосудию спасет тебя от моего особо пристального внимания.

На этот раз я промолчала. В свое время я наслушалась всевозможных угроз и оскорблений. Я знала, что была сильнее своего страха. Я обещала себе: что бы ни случилось, я ничего не выдам, пока из меня не вытянут это силой. Я бы не смогла посмотреть в глаза Вонвальту и Брессинджеру, если бы не попыталась удержать подробности нашего расследования в тайне. Ирония заключалась в том, что Вонвальт прежде уже говорил мне, как поступать, если мне станут грозить пытками. Он велел мне просто рассказать моим пленителям все, что я знаю, потому что они все равно выпытают у меня правду.

Вогт, похоже, разозлился.

– Ты испытываешь мое терпение, девчонка. – Он встал и подошел ко мне. Я инстинктивно вжалась в кресло и отвернулась, но это не помогло. Оглушительный удар пришелся мне по лицу. Мою голову пронзила резкая боль. Одно из колец Вогта рассекло мне щеку; кровь немедленно потекла из раны и заляпала мою ночную рубашку.

Я этого ожидала и уже решила, что никак не отреагирую. С моих губ помимо воли сорвался короткий вскрик, но дальше я лишь продолжала сидеть и безучастно смотреть в пол, не обращая внимания на текущую кровь. Вогт тяжело вздохнул, вернулся к своему креслу и снова сел за стол.

– Расскажи мне, что он знает. Расскажи мне, зачем ты здесь. Возможно, ты еще останешься в живых, если ответишь на мои вопросы.

В дверь постучали. Вогт стиснул зубы.

– Ну что еще?

Дверь отворилась. Я ощутила, как кто-то неуверенно мнется на пороге.

– Говори уже! – сказал Вогт.

– Обенпатре желает вас видеть…

– Боги милосердные, – сказал Вогт, вскакивая на ноги. – Закрой свой безмозглый рот, кретин!

Что ж, значит, Фишер все же был в этом замешан.

– Отведи ее в камеру, – рявкнул Вогт, гневно махнув рукой в мою сторону.

– Идем, – грубо сказал мне вошедший. Я увидела, что он был одет в пурпурную монашескую рясу. Он взял меня под руку, вывел из комнаты и повел по влажному коридору. Я увидела, что место, куда меня привели, когда-то было подземельем с темницами – и до сих пор отчасти им оставалось. Но, как и кабинет Вогта, многие камеры были переоборудованы. Там, где раньше находились крепкие железные прутья, теперь стояли деревянные перегородки и двери. Несмотря на поздний час, я заметила, что в некоторых еще горели свечи, и их свет просачивался в щели между дверьми и косяками. Еще я слышала разные звуки, в том числе натужные вздохи и театральные, притворные стоны опытной куртизанки.

Эти комнаты, конечно же, предназначались не мне. Меня отвели в ту часть подземелья, которая еще оставалась темницей, влажной и вонючей. В одной из камер побольше под соломой лежали двое, каждый в своем углу, подальше от решетки. Меня швырнули внутрь, и я, ойкнув, приземлилась на холодные каменные плиты. Затем за мной заперли решетку, и стражник, не сказав ни слова, ушел.

Света здесь почти не было, поскольку ближайшие светильники остались за углом. Когда я убедилась, что стражник отошел достаточно далеко и что ни один из накрытых соломой силуэтов не собирается шевелиться, я поползла к одному из них, чтобы рассмотреть моих сокамерников.

Резкое шипение заставило меня остановиться:

– Не трогайте!

Я развернулась. Второй силуэт в дальнем углу оказался молодой девушкой примерно одного со мной возраста. Она была тощей, чумазой, и от нее исходила ужасная вонь.

– Что? – ошалело спросила я.

– Он мертв, – сказала девушка, кивком указывая на второй силуэт под соломой.

Я попятилась от трупа в углу.

– Кто вы? – спросила я ее, но тут же сама все поняла. Несмотря на два года, проведенные в столь ужасных условиях, черты ее лица остались узнаваемы. – Вы – Санджа Бауэр, – сказала я.

– Откуда вы знаете? – спросила она.

– Мы вас искали, – сказала я.

– Что ж. – Она обвела рукой камеру. – Вот вы меня и нашли.

Ее самообладанию можно было позавидовать. Несмотря на то что она многие месяцы провела в плену, у нее получилось упрямо сохранить присущее дворянам достоинство.

– А вы – секретарь Правосудия? – спросила она.

Я озадаченно нахмурилась.

– Откуда?..

Она кивком указала на выход.

– Стражники. Они рассказывают мне, что происходит. – Увидев на моем лице удивление, она пожала плечами. – Сделать-то я с этими сведениями ничего не могу.

Я покачала головой.

– Я… Я не ожидала… Вы кажетесь такой спокойной.

Она снова пожала плечами.

– Я здесь уже несколько лет. Такая у меня теперь жизнь. Я не все время провожу в темнице – неделю тут, две недели там, в зависимости от моего «поведения» и прихотей моих пленителей. В эту камеру меня снова посадили лишь несколько недель назад. До этого я жила в одной из комнат; там были книги, которые мне разрешали читать. Порой они довольно хорошо со мной обращаются, учитывая, что я пленница.

Я окинула взглядом грязную, дурно пахнущую девушку и заподозрила, что она лжет. Возможно, она считала меня шпионкой Вогта, которую подослали, чтобы испытать ее.

– Что-то не похоже, чтобы с вами хорошо обращались, – сказала я.

Она горько рассмеялась и указала на свою замызганную одежду.

– Это… это для моей же защиты. Здесь, внизу, мужчины играют в карты и развратничают. Кто-нибудь выпьет бурдюк вина, а потом ходит и ищет, куда бы присунуть свой маленький хер. Но когда я в таком виде, ко мне не подойдет даже пьяница.

Мне оставалось лишь восхититься ее находчивостью. Для девушки, когда-то носившей дорогие одежды и духи и жившей безбедной жизнью, подобное унижение наверняка было невыносимым. Но она все терпела, что говорило о невероятной силе ее духа.

– Что это за место? – спросила я. Я шептала, но Санджа отвечала обычным голосом.

– Отсюда они управляют своей маленькой империей, – сказала она. – Фишер, Вогт и мой отец.

– Нема, – выдохнула я. – Мы были правы.

– В чем?

– Во… всем. Мы расследовали убийство вашей матери, – прибавила я, не подумав. Я предполагала, что она знает. Ведь обо всем остальном она уже знала. Но Санджа внезапно переменилась в лице, так же резко, как падает подъемный мост, у которого обрубили цепи.

– Что? – дрожащим голосом спросила она.

Я мысленно обругала себя тысячью проклятий, но сказанных слов было не вернуть.

– Казивар меня побери. Простите, – сказала я. Прозвучало это довольно жалко. – Я… думала, что вы знаете.

Эта новость лишила ее выдержки так же быстро, как профессиональный карманник лишает своих жертв денег. Мне потребовалось много времени, чтобы ее утешить. В какой-то миг один из стражников подошел, чтобы посмотреть, что происходит, и я вся напряглась от ужаса. Однако он, увидев, что Санджа плачет, не повел и бровью, словно это случалось постоянно. Я вдруг подумала, что она, наверное, переносила свое заключение вовсе не столь мужественно, как пыталась показать.

Прошел приблизительно час, а может, и больше, и лишь тогда Санджа снова смогла говорить. Все это время она лежала, уткнувшись лицом в вонючую солому, и безутешно рыдала, однако ее слезы наконец иссякли. Когда Санджа снова посмотрела на меня, она разительно изменилась. Я больше не видела дерзкую, беспечную пленницу, давно смирившуюся со своей участью. Передо мной оказалась напуганная юная девушка, чью душу разбили на мельчайшие осколки и последние запасы сил которой были истощены.

– Мне очень жаль, – должно быть, в сотый раз сказала я.

Она жестом попросила меня замолчать.

– Я все гадала, – произнесла она. Теперь ее голос звучал тихо, едва слышно. – Примерно месяц или два назад что-то произошло. Поднялась какая-то… суматоха. Стражники стали по-другому ко мне относиться. Все о чем-то шептались, срывались друг на друга. И… вы подумаете, что я сошла с ума, но у меня было ужасное предчувствие. Я почувствовала, что ее больше нет. Что небольшая частичка меня исчезла, словно кто-то… – она показала, будто пальцами сжимает фитиль, – …погасил огонек свечи.

– Она наверняка не знала, что вы здесь, – сказала я.

Санджа покачала головой.

– Она знала. Не представляю, какими неправдами и угрозами отец заставил ее молчать. Но он уже давно сломил ее дух. А она и раньше не отличалась мужеством.

Я представила, как Бауэр говорил своей жене, что Фишер и Вогт убили ее сына и сделают то же самое с дочерью, если она хоть что-нибудь скажет.

Мы снова притихли. Несмотря на множество имевшихся у меня вопросов, я не хотела давить на нее. Я принесла Сандже одну из самых худших вестей, какую только может получить человек, причем сделала это небрежно, не подумав.

– Вы говорили, что это дело расследует Правосудие? – наконец спросила она. – Какую бы боль ни принесло мне это преступление, его вряд ли можно возвести в ранг государственных.

– Мы занимаемся самыми разными делами, – сказала я, осознавая, что говорю словами Вонвальта, – от мелкого воровства до государственной измены.

Санджа хмыкнула.

– Его приезд точно заставил разбежаться самых трусливых. И как продвигается ваше расследование?

Я обвела рукой камеру. Несмотря ни на что, Санджа громко хохотнула, но сразу же притихла, подавленная горем и чувством вины. До и после того дня я неоднократно видела, как люди получают вести об утрате дорогого, любимого человека. Я знала, что способов справиться с горем было столько же, сколько людей на земле. Некоторые падали навзничь, другие начинали смеяться от потрясения и не могли остановиться. Сандже, похоже, была свойственна та реакция, которую я считала наиболее распространенной: сначала она поддалась горю, но затем ее разум на время прояснился. Самая гнетущая тоска должна была охватить ее лишь в грядущие дни.

– Как убили мою мать?

– Ее ударили по голове, – сказала я. – Мы не знаем, кто именно это сделал, – прибавила я затем, предваряя ее следующий вопрос. – Впрочем, мы думаем, что это был не ваш отец.

Санджа усмехнулась. На ее лице читалась горечь.

– Почему?

Я потрепала подол своей ночной рубашки.

– Этого мы тоже не знаем, это лишь догадка.

– Не очень-то много вы знаете, – с толикой раздражения сказала Санджа.

– Мы знаем достаточно, – сказала я, сама немного вспылив. – Я же здесь, разве нет?

– А где Правосудие?

– Гораздо дальше, чем мне бы хотелось, – буркнула я. – Вы знаете человека по имени Фенланд Грейвс?

– Я видела его раньше. Он работает в казначействе, один из самых доверенных людей моего отца.

Я кивнула.

– Мы допрашивали людей в Долине Гейл. Следы привели нас к нему.

– И что же он сказал в свое оправдание?

– Немногое, – сказала я. – Он мертв.

– И поделом ему, – со злостью сказала Санджа. – Что с ним случилось?

– Наш пристав убил его.

– Грозодец?

Я помедлила.

– А вам действительно многое известно, – настороженно сказала я, и выражение ее лица изменилось. Я вдруг осознала, что одна монастырская девчонка меня уже одурачила. Мог ли это быть очередной изощренный обман? Передо мной точно сидела Санджа Бауэр, любой смог бы разглядеть в ее лице отцовские черты. Но, возможно, заговорщики каким-то образом переманили ее на свою сторону? Вонвальт рассказывал мне истории, когда жертвы похищений влюблялись в своих похитителей, причем настолько, что даже защищали их на суде.

– Вы меня подозреваете, – ошеломленно сказала Санджа. Она вцепилась в свои отвратные одежды. – Посмотрите на меня. Принюхайтесь, ради Немы, если вы каким-то чудом еще ничего не почувствовали. Неужели вы думаете, что я стала бы так издеваться над собой, если бы могла этого избежать?

Я хмыкнула, не обращая внимания на ее страдальческий вид. Мое дружелюбие вдруг куда-то испарилось.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Послушайте, неужели вы думаете, что если бы они хотели вытянуть из вас сведения, то стали бы тратить время на подобный обман? Что они воспользовались бы мной как приманкой? Да они бы жгли вас каленым железом. Они знают, что круг сужается. Они привлекли слишком много внимания к себе и к монастырю. У них нет ни времени, ни терпения, чтобы изощряться и обманывать.

– Нет, – сказала я. – Нет, я так не думаю. Они не станут пытать меня. Они не посмеют. По крайней мере, пока рядом Правосудие. Он знает, что я здесь, и он знает все ключевые фигуры этой игры. Если они причинят мне вред или убьют, то потеряют единственный рычаг давления на него. – Только произнеся эти слова, я в полной мере осознала их правдивость. Да, я была в плену, но только и всего. Пусть Вогт и ударил меня по лицу, но я сомневалась, что он пошел бы дальше. Я потрогала рану – она болела и в таких условиях могла быстро загнить. Нужно было промыть ее вином.

– Послушайте, – с растущим отчаянием сказала Санджа. – Я же вам говорила, что стражники кое-что мне рассказывают. Вы прибыли в город перед праздником Зимних Холодов, верно? Они говорили, что Правосудие приехал со своими слугами – грозодским мечником и миловидной девушкой-секретарем. Больше они мне ничего не рассказали, лишь то, что Правосудие расспрашивал людей по всему городу. Я только видела, что они этим напуганы.

– Ага, – сказала я.

– Я не шпионка! – внезапно с жаром воскликнула она и всплеснула руками. – И плевать я хотела, будете вы со мной говорить или нет. Вы, похоже, все равно ничего толком и не знаете.

Она отвернулась от меня и улеглась. Я долго на нее смотрела.

– Расскажите мне, как вы здесь оказались, – наконец сказала я.

– Ой, если вы думаете, что я стану с вами разговаривать, то можете катиться к Казивару, – сказала она.

Я сделала глубокий вдох и кивнула.

– Хорошо, – сказала я, затем тоже улеглась и закрыла глаза. Я ощутила пару уколов совести, но мне нужно было действовать осмотрительно, ведь я уже испытала на себе хитрость Фишера и Вогта. Так что с этой минуты обмен сведениями между мной и Санджей мог происходить лишь в одну сторону – от нее ко мне.

* * *

В какой-то миг я все же уснула и проснулась, когда стражник принес нам еду. На вид ничего не изменилось. Нашу камеру все так же плохо освещал все тот же светильник за углом. Естественный свет сюда не попадал.

Мы забрали еду и начали есть. Она оказалась лучше, чем я ожидала. Хлеб был немного черствым, но не плесневелым, и нам даже дали по сосиске и немного сыра.

Проведя минут десять в неловком молчании, Санджа заговорила так, словно с нашего последнего разговора не прошло ни минуты.

– Все случилось несколько лет назад, – сказала она. – Мой брат умер от оспы. – Я прикусила язык, чтобы ничего не сболтнуть. – Я была совершенно… безутешна. Можно сказать, обезумела от горя. Мы с братом были близки. – Санджа замолчала, и я на миг подумала, что сейчас она снова разрыдается. Но она смогла сохранить самообладание. – Отец предложил мне провести какое-то время здесь, помолиться в храмах. Прихожанам разрешают посещать монастырь; он не такой закрытый, как некоторые.

– Я знаю.

– Мне не очень этого хотелось. Я не особенно верю в имперских богов, да и в любых других богов тоже. Но я все же пришла. И в ту же ночь за мной пришли они. Люди Вогта. И Фишера. Ну или чьи-то еще. Мой отец что-то не поделил с Вогтом, и Вогт подал на него жалобу шерифу. Я думала, что он просто мстит, и не скоро поняла, что стала заложницей. Не думаю, что отец тогда работал с Вогтом. Скорее всего, это началось уже после того, как меня похитили. И пока я жива, он будет плясать под их дудку, чтобы со мной ничего не случилось.

– Вы знаете, чем занимался ваш отец? Судя по записям, их размолвка состоялась из-за партии зерна, но Вогт отозвал жалобу, и расследование так и не провели.

– Я не знаю, – несчастным голосом сказала Санджа. – Мне никогда не рассказывали подробности. Мне лишь известно, что они занимаются самыми разными делами, но почти все связаны с перевозкой товаров. Я так устала от этого места. Я боюсь, что потеряю рассудок. Я подхвачу оспу от всех тех несчастных, которых они сажают ко мне. Раньше они позволяли отцу видеться со мной, чтобы он мог убедиться, что я жива. Теперь же у меня отняли и эту малость. Впрочем, я ненавижу отца. Видит Нема, я ненавижу его. Посмотрите, в какое ничтожество он меня превратил!

– Правосудие вернется и спасет нас, – неловко сказала я.

Санджа еще немного порасспрашивала меня. Я по капле выдавала ей некоторые наименее секретные подробности. Я все еще оставалась настороже, но не видела вреда в том, чтобы поделиться с ней кое-какими мелочами. Кроме того, она не ошибалась, говоря, что, если бы наши пленители захотели выудить из меня сведения, им не пришлось бы долго думать, как это сделать.

Время шло. Санджа вспоминала свою прежнюю жизнь и мать и вскоре затосковала. Я пыталась увести разговор в сторону, лавируя промеж тем, которые могли ее расстроить, подобно капитану, который проводит корабль между айсбергов. Впрочем, получалось у меня из рук вон плохо, и большую часть времени я лишь утешала девушку, которая столь многое потеряла.

Я не знаю, как долго пробыла в той темнице. Стражники не разговаривали с нами, и по тому, как часто они приносили нам еду, мы могли приблизительно судить, сколько прошло дней. Вскоре мой режим сна тоже сбился, и я окончательно потеряла счет времени.

А затем, пробудившись от очередного беспокойного сна, я увидела, как у решетки стоит стражник. Моя щека больно запульсировала.

– Выходи, – сказал стражник. Санджа спала в углу – или, скорее всего, притворялась, что спит.

Смысла сопротивляться не было. Я позволила стражнику крепко взять меня под руку и вывести из камеры за угол. На этот раз он не надел мне на голову мешок. Вместо этого он повел меня по узкой, плохо освещенной винтовой лестнице. Я гадала, насколько глубоко под землю уходит фундамент монастыря.

– Мне нужно промыть рану на щеке, – сказала я. Рана была горячей на ощупь. – Я подхвачу оспу, если этого не сделать.

– Заткнись, – сказал стражник.

Мы добрались до подножия лестницы. За проходом я увидела просторное подземелье с низким потолком и ребристыми сводами. Его освещали настенные светильники. Пол был выложен каменными плитами, влажными и покрытыми плесенью. Пока мы спускались, я увидела, что в глубину этот зал уходил на десятки или даже на сотни ярдов.

Там стояли четверо мужчин. Одним из них был Вогт. Еще двое держали оружие и были облачены в легкие доспехи. Их я не узнала.

А затем я закричала.

Четвертым, окровавленным и избитым, был Матас.

XXII

Украденная жизнь

«Двуглавый волк видит в обоих направлениях». Старая сованская пословица
– Нет! – завизжала я и отчаянно попыталась вырвать мою руку из хватки стражника, но не смогла. Вместо этого он притянул меня к себе и чуть не раздавил, обхватив руками.

Матас был одет не в ливрею городской стражи. Вместо нее на нем были простые темные одежды. Один глаз Матаса был закрыт и стремительно темнел. Судя по разбитой губе, его челюсти тоже досталось. Казалось, что он оглушен и ничего не соображает, но я поняла, что он видит и узнает меня.

– Отпустите его! – верещала я.

– Заткнись! – рявкнул Вогт. Он был взвинчен, словно не полностью владел ситуацией.

– Хелена, – пробормотал Матас. Он улыбнулся мне. О, у меня до сих пор щемит сердце, когда я вспоминаю ту улыбку.

Один из людей Вогта ударил его.

– Закрой рот, недобиток, – рявкнул он.

– Прекратите! – кричала я. – Пожалуйста!

– И ты закрой рот! – Тот, кто ударил Матаса, теперь заорал на меня.

– Нема, да заткнетесь вы все или нет?! – огрызнулся Вогт. Он повернулся ко мне. – Мы нашли его, когда он пытался прокрасться куда не следовало, – сказал он. – Это ведь твой кавалер, верно?

– Он здесь вообще ни при чем, – сказала я. По моему лицу потекли слезы. – Пожалуйста…

– Прекрати, – сказал Вогт, поднимая руку. – Прекрати. Он никуда не денется, так что хватит умолять. А теперь слушай. Это – счастливая случайность. Я могу выяснить у тебя все что хочу, и мне даже не придется поднимать на тебя руку… снова. – Последнее слово он прибавил, ухмыляясь. – Итак, расскажи мне, что известно Правосудию. Расскажи мне все о расследованиях, которые он ведет. Если расскажешь, твой мальчишка выживет. Если нет – он умрет. Все очень просто.

– Ничего им не говори! – из последних сил закричал Матас, заработав за это пинок.

– Нема, ну и парочка, – сказал Вогт стражникам. Те подобострастно заржали. – Даю тебе последний шанс, девчонка.

– Мы не знаем! – закричала я сдавленным от горя голосом. – Мы ничего не знаем о том, чем вы здесь занимаетесь.

– Эмилия сказала то же самое, – подал голос один из стражников.

– Чтоб тебя, Бродерик, закрой свой рот, пока я не вырвал тебе язык и не засунул его Казивару под хвост! – заорал Вогт. Затем он снова повернулся ко мне. – Вы расследуете смерть леди Бауэр.

– Да, – сказала я.

– И вы совсем ничего не выяснили?

– Мы знаем, что из городской казны в монастырь поступают большие суммы денег, – сказала я. – Больше, чем можно законно обосновать.

– И?

Я лихорадочно думала. Пыталась сообразить, как сказать столько, чтобы ему было достаточно, и при этом не выдавать всего, что мы выяснили.

– Мы думали, что за этим стоял Фенланд Грейвс, – выпалила я.

Вогт посмотрел на меня. Затем он рассмеялся.

– Нема, да от вас, законников, вообще никакого толку, да? Вы думали, что все устроила эта безнадежная куча навоза? – Он расхохотался, и стражники – двое, что держали Матаса, и тот, что держал меня, – присоединились к нему.

– Да, и теперь он мертв, – огрызнулась я.

Вогт тут же переменился в лице.

– Да, – сказал он. – Убит твоим господином, верно?

Я прикусила язык с такой силой, что ощутила вкус крови. Как же глупо с моей стороны было пытаться уязвить его!

– Итак, – недобро оскалился Вогт. – Убит Правосудием. Есть в этом какая-то ирония, разве нет? – Когда я не ответила, он рявкнул: – Говори, девчонка!

– Грейвс напал на нашего пристава, – сказала я. В тот момент объяснение казалось разумным. – Его убили в ходе самообороны.

– И знаем мы это только с твоих слов, не так ли? – сказал Вогт.

– Клянусь, все так и было, – сказала я.

– Самооборона, значит? – спросил Вогт. Он переменился в лице. Уголок его рта приподнялся, словно он обдумывал сказанное. – Что ж, наверное. Грейвс всегда был дураком. А вот тебе еще один пример самообороны.

Я не осознавала, не хотела осознавать, что происходит, пока не стало поздно. Вогт вытащил из ножен на поясе короткий меч, несколькими быстрыми шагами подошел к Матасу и вонзил клинок ему в живот.

– Нет! – закричала я. У меня подкосились ноги. Державший меня стражник разжал руки, когда я безвольно на них повисла.

– Матас! – выла я, подползая к нему. Я слышала, как остальные смеются. По сей день меня потрясает то, что люди способны на подобную жестокость.

Они отпустили Матаса, и он, прерывисто дыша, упал на пол, в растекающуюся лужу собственной крови. Вогт что-то кричал мне, но я не могла разобрать слов, даже если бы и хотела. Все растворилось в тумане страдания. Казалось, что мечом пронзили не Матаса, а меня.

Я подобралась к нему. Меня никто не останавливал. Я приподняла голову Матаса и притянула к себе, безудержно рыдая. За мою жизнь я сотни раз думала о той минуте. Столь непоправимое горе часто остается в памяти неизгладимым клеймом. Даже множество лет спустя оно может заставить меня расплакаться. Матас был хорошим парнем, искренним и с добрым сердцем. Для меня было бы честью стать его женой. Наша жизнь могла сложиться совсем по-другому.

С каждым выдохом Матас ужасно хрипел, и я не сразу сообразила, что он пытается что-то прошептать мне на ухо.

– За тобой… есть проход, – запинаясь, говорил он, с каждым словом превозмогая боль. – Через него я попал сюда. Он ведет… в предгорья. Ты должна бежать, Хелена. Оставь меня. Мне конец… но для тебя надежда еще есть.

– Не говори так, – сказала я. – Не говори. Мое место здесь, с тобой. Не заставляй меня уйти… я с самого начала должна была остаться с тобой.

Я снова и снова целовала его в висок и в лоб, словно могла таким образом залечить рану.

– Хелена, пожалуйста… Ради меня… Ты должна бежать. Найди грозодца… и сэра Радомира. Пусть они приведут врача. Если успеешь вернуться с подмогой, может быть, они успеют спасти меня.

Тогда я не понимала, что Матас просто пытается заставить меня убежать. Он сообразил, что добьется этого, только если скажет, что его еще можно спасти. Он прекрасно понимал, что не переживет такого ранения. Так странно; после я долгое время злилась на Матаса за то, что он заставил меня бросить его, ведь тогда я была уверена, что мне нужно остаться с ним. Но, конечно же, он был прав. Вогт бы просто убил и меня тоже – и хотя в тот миг я бы обрадовалась смерти, она была бы совершенно бессмысленной.

– Я тебя люблю, – лихорадочно шептала я ему на ухо. Я хотела, чтобы Матас это знал. Он должен был знать, что все было не напрасно. – Я тебя люблю.

– Я… тоже люблю тебя, Хелена. А теперь, пожалуйста, уходи. Беги в конец подземелья. Там есть… – он сдавленно застонал, – …дверь, которая ведет на винтовую лестницу. Убегай, ради меня, Хелена.

Я снова его поцеловала. Люди Вогта, стоявшие вокруг нас, начали приближаться; видимо, они сообразили, что Матас говорит мне не просто прощальные слова.

– Ну все, хватит, – грубо сказал один из них и потянулся, чтобы схватить меня за руку. Но прежде чем он успел прикоснуться ко мне, я оттолкнулась от пола, развернулась и изо всех сил побежала в другой конец подземелья.

Сзади до меня донеслись удивленные возгласы, а затем и крики. Совсем скоро я услышала ругань и звуки погони, но я не смела обернуться. Еще за много лет до этого я усвоила, что оборачиваться нельзя. Если кто-то действительно мог меня поймать, то это бы случилось несмотря ни на что. Оборачиваться почти всегда было бессмысленно.

Очень скоро свет остался позади и сменился полумраком. Я вбежала в дальнюю, плохо освещенную часть подземелья. Впереди в стене я заметила черный прямоугольный провал – это был выход, о котором говорил Матас. Когда я добежала до него, тьма вокруг стала совсем непроглядной.

Люди Вогта продолжали погоню, но они, скорее всего, были чуточку пьяны, грузны и не горели желанием бегать за мной – даже несмотря на яростные проклятия Вогта. Благодаря моим скорым ногам их пыхтение очень скоро стихло почти полностью. В Мулдау я уяснила еще один урок – нужно было продолжать бежать даже после того, как опасность, казалось бы, миновала. Я влетела в черную дыру, похожую на распахнутую пасть огромной змеи, и стала спускаться по спиральной лестнице настолько быстро, насколько смела.

Лестница привела меня в длинный ровный каменный коридор, но поняла я это лишь тогда, когда прошла его до конца, шатаясь и спотыкаясь, как слепая. Я больше не слышала моих преследователей и не видела выдавшего бы их мерцания факелов, так что ту часть пути я проделала медленным, судорожным шагом. Подобная задержка казалась мне непростительной; всю дорогу я рыдала, но я не могла позволить себе поспешить, оступиться и сломать ногу. Если бы это произошло, то исход был бы таким же, как если бы я осталась с Матасом.

Наконец я дошла до низкого каменного дверного проема, который вел на еще одну крутую винтовую лестницу. Здесь я уже ощущала холодные вздохи ночного ветра, гулявшие по туннелю, а едва просачивавшийся туда лунный свет указывал на то, что я уже почти добралась до выхода.

Казалось, что прошла целая вечность, но наконец я вышла в морозную тьму. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сориентироваться и понять, что я очутилась в предгорьях, как мне и обещал Матас. Я резко развернулась и посмотрела на вход в туннель. Он был искусно скрыт среди камней, и заметить его мог лишь очень внимательный наблюдатель.

Внизу, у подножия холма, простиралась Долина Гейл. До города было совсем недалеко. Я побежала по мерзлой, твердой земле к северным воротам. В тот час они были заперты и их стерегла стража – впрочем, ворота были в таком состоянии, что ни первое, ни второе не смогло бы остановить настойчивого лазутчика.

– Кто идет? – спросил привратник, когда я заколотила руками по тяжелым, укрепленным деревянным воротам.

– Хелена Седанка! – крикнула я. – Помощница сэра Конрада! Мне нужно немедленно поговорить с сэром Радомиром! Произошло убийство!

– Проклятье, – проворчал стражник, и меньше чем через минуту мы уже мчались по улицам на серой верховой лошади.

– Дорогу! Осторожнее! – несколько раз выкрикивал привратник, и другие стражники отскакивали в сторону. Вскоре мы добрались до здания стражи. Мне стало легче, когда я увидела, что в окнах горит свет. Здание казалось мне маяком правосудия в этом беззаконном мире.

Я спрыгнула с лошади и ворвалась внутрь.

– Забодай меня Нема, что случилось? – спросил дежурный сержант.

– Мне нужно немедленно поговорить с сэром Радомиром! – закричала я.

– Он уже спит, – сказал сержант, нахмурившись. – Объясните, в чем дело. К вам кто-то приставал?

– В монастыре было совершено убийство, и скоро произойдут новые, если вы сию же секунду не позволите мне поговорить с сэром Радомиром! – прогремела я.

– Казивар, что за шум вы тут устроили? – спросил еще один стражник, входя внутрь. – А, мисс Седанка. Жоржи, это же секретарь Правосудия. Что случилось, мисс?

Я была готова рвать на себе волосы.

– Хелена? – с верха лестницы донесся знакомый голос сэра Радомира. Он спустился, грохоча тяжелыми сапогами. Снизу, до пояса, он был одет в униформу стражи, а сверху на нем была простая белая ночная рубашка. – Боги, что с вами случилось?

– Монастырь! – закричала я. Я едва могла говорить и задыхалась от ощущения собственного бессилия. – Они закололи Матаса. Это Вогт! И Фишер с ним заодно! Вы должны пойти туда, скорее!

– Нема! – выругался сэр Радомир. Он повернулся к стражнику. – Бей тревогу. Нужно собрать десятерых бойцов. Чтобы через две минуты они были в доспехах, вооружены и готовы выдвигаться. Быстро, готовьте лошадей и мечи! А еще разбудите Макуиринка и пристава Правосудия. Шевелитесь!

Онемев, я стояла и смотрела, как вокруг меня поднимается организованная суматоха. Зазвонил колокол, своим громом разогнавший ночную тишину. Вокруг засуетились солдаты, хватавшие из оружейной мечи, пики, нагрудники и шлемы. Снаружи до меня донесся стук копыт по брусчатке. Совсем скоро небольшой отряд стражников собрался у здания и оседлал коней. У некоторых в руках были факелы; оранжевое пламя мерцало и плясало в холодной ночи. Сэр Радомир жестом велел мне сесть за ним и крепкой рукой втянул меня на коня. Я прижалась к его холодной кирасе, и он пришпорил коня. И вот я снова понеслась по Долине Гейл, на этот раз в противоположном направлении.

– Расскажите мне, что произошло, – крикнул он мне через плечо.

Я попыталась объяснить, что смогла. Из-за суматохи мне было трудно сразу облечь все мои мысли в слова. Но сэр Радомир быстро сообразил, что к чему.

– Нема. Жаль, сэр Конрад сейчас не здесь. Одним богам известно, как далеко на юг он уехал. Хорошо хоть Брессинджер рядом.

Мы промчались по северной части города и выехали за ворота. Отсюда мы поехали медленнее, потому что путь к возвышавшемуся над нами монастырю был темным и извилистым. Впрочем, лошади скакали уверенно и хорошо знали дорогу, так что мы добрались до места всего за несколько минут.

– Сюда, – сказала я, указывая на потайной выход, по которому сбежала. Сам монастырь маячил в нескольких сотнях ярдов дальше по дороге. – Скорее!

– Вы трое, со мной, – сказал сэр Радомир, указывая на ближайших стражников; затем ткнул пальцем в четвертого. – Ты дождешься врача и Брессинджера. Когда они прибудут, отправитесь вслед за нами. – Наконец он повернулся к сержанту. – Сержант, отведите остальных к главным воротам. Арестуйте обенпатре Фишера, как только его увидите. Больше никто не должен покинуть монастырь. Ясно?

– Да, сир, – ответил сержант.

Мы спешились, и я повела сэра Радомира ко входу. Я столь спешно перелезала через камни, что сильно ободрала о них руки.

– Нема, не нравится мне здесь, – сказал сэр Радомир и выхватил у одного из бойцов факел. – Ладно, идем. Хелена, держитесь за мной. И говорите, куда идти.

Я, сэр Радомир и три стражника, пыхтевшие и гремевшие доспехами, двинулись вверх по лестнице, в недра монастыря. Скоро мы снова оказались в тускло освещенном подземелье с низким сводом.

Матас лежал там же, где его ранили. Его лицо стало пепельно-серым, а глаза были закрыты. Рядом с ним, застыв на месте, стоял Вогт, потрясенный нашим появлением.

– Какого хрена? – только и смог выдавить он.

– Свяжите его! – рявкнул сэр Радомир. Вогт вздрогнул как заяц, но стражники сэра Радомира вмиг набросились на него, прижали к полу, придавили коленями и сапогами его ноги и бесцеремонно связали ему руки.

Я подбежала к Матасу и рухнула рядом с ним на шершавый каменный пол. Он был без сознания, на коже блестела испарина. Я схватила его за руку и сжала ее, рыдая. Слезы упали из моих глаз ему на лицо.

– Матас, – хриплым, надорванным голосом сказала я. В тот миг его глаза приоткрылись и на секунду сфокусировались на мне.

– Моя Хелена, – сказал он и улыбнулся. Затем его глаза снова закрылись.

На протяжении нескольких секунд я ничего не чувствовала, словно горе мое было столь велико, что разум не мог осмыслить его целиком и сразу. Затем, когда боль внутри меня стала нарастать, готовясь вырваться животным криком, я увидела, как в подземелье вошли люди – те же самые, что притащили меня сюда, вниз. Должно быть, их привлекли крики Вогта, но, как бы они ни храбрились, убивая беспомощного парнишку и издеваясь над девушкой, они стушевались, когда оказались лицом к лицу с сэром Радомиром и его городскими стражниками.

– Возьмите-ка, – сказал ближайший ко мне стражник, сунув мне в руки свою пику и доставая короткий меч. Он кивком указал на Вогта, растянувшегося на полу. – И последите за ним, мисс.

Не успела я понять, что происходит, как он, сэр Радомир и остальные стражники бросились вперед и сошлись с новоприбывшими в хаотичном, кровавом рукопашном бою.

Я посмотрела вниз, на Вогта, а он поднял глаза на меня. Я покрепче сжала в руках пику. Она была тяжелой, деревянной и длинной – все восемь футов. Ее наконечник блестел в свете ближайшего светильника.

Глаза Вогта расширились, и в них промелькнул страх.

– Даже не думай, девка, – сказал он.

Я посмотрела налево. Несколько человек лежали на полу – два прихвостня Вогта и один стражник. Кровь вытекала из них вместе с жизнью, их стоны и крики заполнили невысокий зал. Я увидела, как сэр Радомир лишил жизни еще одного, прорубив ему лицо и шею так, словно раскалывал дрова. Шериф орудовал мечом, как топором, жестко и эффективно – навык, который он отточил сначала в Рейхскриге, а затем на улицах Перри Форда и Долины Гейл. В его движениях не было ни тени изящества Брессинджера, но с врагами он разделывался не менее успешно.

Я снова повернулась к Вогту и наставила на него пику. Впрочем, даже тогда я сомневалась, что смогу это сделать. Несмотря на то что желание мое было справедливым, а ненависть и горе пропитывали все мое естество, я все равно не могла заставить себя пронзить острием копья его плоть. Все-таки убийство само по себе противно природе человека, особенно когда жертва беспомощна, как котенок, – хотя и не столь же невинна. Я гадала, что бы подумал Вонвальт, увидь он меня в тот миг. Проявил бы он сочувствие или арестовал бы за убийство? То, что я вообще в этом сомневалась, о многом говорило.

От размышлений меня оторвало какое-то движение, едва заметное во тьме по другую сторону светильника. Я непроизвольно подняла пику, хотя это далось мне с трудом. Моя жажда крови испарилась и сменилась давящим ощущением собственной незащищенности и страха. Пика была громоздкой, и даже не самый ловкий человек смог бы меня обойти.

– Опусти оружие, девочка, – произнес чей-то голос. – А не то тебе же будет хуже.

На свет вышел человек в рясе Ордена святого Джадранко. В его руках был только кинжал, но этого бы хватило, чтобы одолеть меня.

Я выставила пику перед собой, направив ее прямо в сердце незнакомцу.

– Отойдите, – сказала я, но голос мой прозвучал негромко и хрипло. Страх сдавил мне горло. Я понимала, что успею нанести лишь один тычок, которым должна была хотя бы вывести моего противника из строя, иначе он смог бы сократить расстояние между нами и убить меня.

– Ты мне не нужна, – сказал он. – Мне нужен только мистер Вогт.

Он осторожно встал на колени рядом с Вогтом и начал пилить связывавшие его путы.

– Хватит! – попыталась крикнуть я, но слова прозвучали едва слышным шепотом. Пика в моих руках казалась слишком тяжелой. Горе и страх сковывали меня, словно кто-то накинул мне на плечи тяжелые цепи.

Веревки, связывавшие руки Вогта, лопнули, и они оба начали поспешно стягивать те, что опутывали его ноги. Я смотрела, как сбегает убийца Матаса, и ничего не могла поделать. Что хуже, с другого конца подземелья до меня снова донесся звон металла – туда подоспели другие приспешники Вогта, тоже вступившие в бой.

Вогт и его помощник поднялись.

– Дай-ка сюда, – рявкнул Вогт, забирая у того кинжал. Он указал им на меня. – Хорошо. Теперь слушай меня, девка, – сказал он за миг до того, как голова стоявшего рядом с ним человека раскололась от макушки до носа. Вогт вскрикнул и резко отшатнулся, когда кровь брызнула ему в лицо. Человек в рясе рухнул на пол; тот, кто напал на него, вытащил меч из разрубленной головы, и сталь заскрипела о кость.

Это был Брессинджер. За ним стояли еще четверо стражников. Должно быть, они только что прискакали к монастырю и пришли за нами через подземный ход. За ними, сжимая в руках медицинский чемоданчик и явно чувствуя себя не в своей тарелке, маячил мистер Макуиринк.

– Не убивай его! – крикнула я Брессинджеру, который занес меч, чтобы прикончить Вогта. – Он свидетель!

Рука Брессинджера замерла, не завершив удар. Вогт заверещал и рухнул на пол. Стражники с отвращением посмотрели на него.

– Свяжите его, – сказал Брессинджер двоим стражникам, стоявшим позади него, а затем повернулся к остальным. – Вы – со мной. – Они побежали прочь, чтобы присоединиться к бою и сравнять численность сражающихся.

Я выронила пику, радуясь, что могу избавиться от этой тяжести. Вогта впечатали в каменный пол, и я равнодушно смотрела, как ему заново стянули руки и колени, причем с такой силой, что он заплакал как мальчишка. Мистер Макуиринк вышел из теней, миновал меня и склонился рядом с Матасом.

После мне оставалось лишь ждать, когда эта долгая ночь закончится.

* * *

Матас умирал три дня. Вонвальт вернулся на второй. Я сидела в лазарете дома мистера Макуиринка, когда услышала, как на первом этаже в дом вошел Правосудие.

Матас не пошевелился, когда сначала по второму этажу прошелся холодный сквозняк от открытой внизу двери, а затем по дому разнеслись негромкие голоса Вонвальта и Брессинджера. Оказалось, что Вонвальт повернул обратно почти неделю назад. Бауэра нашли, но сделал это не он, а Правосудие Августа. Несомненно желая, чтобы мы поскорее завершили наши дела в Долине, она решила лично выследить беглеца, воспользовалась своими силами и призвала на помощь местных диких животных. Она обнаружила Бауэра в Эстре, одном из трех княжеств, окружавших Сову, которым правил Лука Кжосич, второй сын Императора. Августа лично конвоировала Бауэра в Долину Гейл, заручившись помощью имперских солдат из путевого форта в Греше. Ожидалось, что они прибудут в город со дня на день.

Мистер Макуиринк сделал для Матаса все, что мог, – он промыл и перевязал рану и уложил его на одну из постелей в лазарете. Но Матаса ранили мечом в живот. Лишь благодаря его молодости и, возможно, удачному углу удара он еще оставался на грани жизни и смерти. Я держала его за руку и утирала пот со лба, но он то проваливался в беспамятство, то недолго метался в горячечном бреду, и в глубине души я понимала, что он не выживет.

– Мне жаль, Хелена, – услышала я голос Вонвальта.

Я повернулась и увидела, что он стоит в дверях, румяный от холода, высокий и внушительный, в одежде под стать и в тяжелом плаще. От него исходил холод, и он был весь забрызган грязью.

Я снова повернулась к Матасу. Признаю, мне было трудно не винить Вонвальта.

– Мне сказали, он пришел туда, чтобы найти тебя, – негромко сказал сэр Конрад. – Не сомневаюсь, им двигали любовь и забота. – Вонвальт говорил мягко, и от его слов мне на глаза навернулись новые слезы. – Скоро состоится суд, – сказал он. – Сегодня я получу от Бауэра и Вогта признания…

– Вы думаете, мне не все равно? – рявкнула я. Меня переполнял гнев. Я раскраснелась, и у меня внезапно закружилась голова. – Вы думаете, все это имеет для меня теперь хоть какое-то значение?

Вонвальт остался на месте. Он смотрел на меня так, будто пытался извиниться одним взглядом, но было ясно, что говорить он ничего не собирается. То ли ему было неловко, то ли он считал, что Матас был допустимой потерей для успеха миссии, то ли и то и другое. Как бы там ни было, я хотела, чтобы он ушел.

– Убирайтесь, – прорычала я. – Я не желаю вас видеть.

Вонвальт кивнул.

– Как скажешь, – сказал он и ушел.

Я рыдала до тех пор, пока не охрипла и не выплакала все слезы.

* * *

Люди приходили и уходили. Я слышала обрывки новостей: что монастырь был распущен, что монахи и монахини были задержаны и ждали допроса, что лорда Саутера арестовали и что Легионы шли на город, дабы восстановить в нем порядок и взять казначейство под стражу.

Все эти сплетни были либо лживы, либо сильно преувеличены. Действительно, пока я днями и ночами дежурила у постели Матаса, люди сэра Радомира допрашивали всех обитателей монастыря. Эмилию арестовали и посадили в городскую тюрьму. Были совершены и другие аресты, а также несколько драматичных, но коротких схваток, во время которых приспешников Вогта либо убили, либо задержали, после чего казнили в соответствии с законом.