– Может быть, – согласилась Валка. – Но вряд ли мы заметим что-либо существенное. Скорее, не заметим ничего.

Она снова шагала привычной походкой, одной рукой придерживаясь за стену. Светосфера не отставала, освещая анаглифы. Лучи фонарей моего скафандра подскакивали при каждом шаге. Я спешил за колышущейся фигурой Валки, едва различая ее в дюжине шагов впереди. Еще немного, и она должна была скрыться за поворотом.

– Можно оставить здесь дронов-картографов, – рассуждала она. – Установить передатчик. Есть у нас на корабле запасной телеграф? – Валка говорила сама с собой, словно забыв обо мне. – Конечно, передача изображений такого объема по телеграфу займет уйму времени… но если технология позволяет…

Крестовина гравиметра зацепилась за стену тоннеля и звякнула. От неожиданности я выронил прибор, но успел подхватить. Валка, кажется, ничего не заметила и продолжала монолог. Пока я возился с упавшим прибором, проверяя, все ли на месте и нет ли повреждений, Валка свернула за угол, а с ней скрылся и источник света.

На вид гравиметр был цел. Я проверил чувствительный маятник, убедившись, что механизм надежно зажат между ножками. На одной из них появилась короткая царапина. Я провел по ней пальцем.

– Вроде все в порядке, – сказал я, закинул треножник на плечо, прислонил к шее и убедился, что крестовина стоит вертикально. – Валка?

До меня медленно дошло, что я уже секунд десять ее не слышал. Это было подозрительно. Она не могла уйти настолько далеко, чтобы рация перестала принимать сигнал.

И чтобы ее светосфера перестала светить.

– Валка! – Я ринулся вперед, за угол, и побежал со всех ног. – Валка!

И за поворотом я не увидел света. Мимо меня проносились глифы, гравиметр подскакивал на плече. Я знал дорогу. Здесь не было боковых проходов, а ближайшее ответвление находилось в полумиле впереди, где дорога снова поворачивала и круто поднималась к верхнему выходу.

Коридор не должен был быть таким прямым и настолько длинным, что исчезал в непроницаемой, адской тьме. Даже встроенный в скафандр эхолокатор не мог определить, где конец. Стены казались бесконечными.

Валка исчезла. Или я исчез.

– Валка! – звал я вновь и вновь.

Ответа не было.

Только тишина.

Тишина… и слабый шепот ветра.

Глава 69

Вершина

– Валка? – позвал я снова.

С передатчиком все было в порядке. Изменился мир. Снова подул ветер, словно маня из тоннеля, принялся трепать мой высокий воротник и полы шинели.

Я снова закинул на плечо гравиметр, придерживая за крестовину, и двинулся вперед, краем глаза следя за показаниями сенсоров. Температура поднялась почти на пять градусов; стало достаточно тепло, чтобы гулять в легкой куртке – при наличии воздуха.

– Валка?

По-прежнему тишина.

Я прошел, кажется, полмили, но не заметил никаких изменений. Гравиметр весил не много, но крестовина неудобно врезалась в плечо. Как далеко я зашел? Я оглянулся – за спиной сомкнулась тьма, и поворот скрылся из вида. Моя вселенная сократилась до прямой линии, единственного измерения, тянущегося бесконечно и ограниченного лишь радиусом моих фонарей.

Что мне оставалось делать?

Я шел, слыша лишь стук собственных сапог и свое хриплое дыхание.

– Валка!

В конце концов я перестал звать. Валка исчезла, но куда? На Калагахе дверь в комнату с видениями открылась словно из ниоткуда. Могли мы пересечь некий временной порог? Открыть ранее скрытую тропу? Или дело было в чем-то ином?

Коридор, казалось, тянулся уже несколько миль. Не петлял, не поворачивал, был прямым и ровным, как лазерный луч, по касательной примыкая к знакомому мне круглому залу. Я думал о ветвящихся реках света, в которых я плавал, о том, как они изгибались и множились, предлагая миллион миллионов вероятных завтра, разделялись и сходились вновь. Здешние переменчивые тоннели напоминали мне эти реки.

Я двигался дальше, ощущая себя трамваем на рельсах, но не сомневался, что, повернув назад, не вернусь в зал с наклоненными колоннами, а попаду туда, куда желает тропа. Я знал – хотя не мог объяснить почему, – что движение в любом направлении было движением вперед.

Только вперед.

Впереди замаячил свет.

Свет.

Он потянул меня к себе как магнит, и я, с гравиметром на плече, устремился к нему. Впереди высилась арка, круглая, как и остальные, но куда более внушительная. Когда я приблизился, стены и потолок тесного тоннеля обрушились, и пол превратился в узкий мост, идущий из чрева горы наружу, над открытой ржавой равниной.

Это было невозможно. Мы тысячу раз просканировали город. Никаких мостов здесь не было.

Мост был длиной в милю или даже больше, без перил и поручней, таким же узким, как коридор. Если, стоя по центру, раскинуть руки, то они вышли бы за его границы. Я радовался, что ветра не было. На такой высоте любой порыв легко мог бы сбить меня с ног и отправить в километровый полет к земле.

Я задержался под аркой, изучая глазами мост. Он бежал над пустошью к другой виднеющейся вдали горе. Она была даже выше, чем та, что мы с Валкой исследовали. Подняв голову, я не заметил патрульных кораблей.

– «Сфинкс», это Марло. Прием, – произнес я по рации.

Тишина.

– «Сфинкс», это Марло. Где вы?

Нет ответа.

– Валка?

Я шагнул на мост, осознавая, что в день нашего прибытия на Анитью ничего из этого здесь не было. Узкий мост проходил в миле от земли – гораздо ниже, чем тот уровень, где мы с Валкой были до того, как потеряли друг друга, – и бежал над неровной пустошью, поддерживаемый изогнутыми колоннами, похожими на половинки тонких изящных арок.

– «Сфинкс», – попробовал я снова, – это Марло. Вы видите мост, идущий из… – я остановился, чтобы взглянуть на положение солнца, – западного склона горы?

Никто по-прежнему не отвечал. Не избавляясь от груза, я повернулся назад, боясь долгой дороги и не желая упасть. Вернулся в коридор и пошел во тьму, пока за моей спиной не погас последний лучик света…

И вдруг путь мне преградила стена.

Длинный коридор исчез за преградой из черного камня.

Я развернулся обратно.

Солнечный свет был холодным и блеклым, красным, как окружающий пейзаж, и не добавлял новых красок. Оглянувшись, я увидел черные изогнутые колонны, поднимающиеся над натуральным камнем и нижним входом.

А вот нашего лагеря не было.

Внутри меня все сжалось; адреналин хлынул в кровь с такой силой, что стало больно.

– Валка! – крикнул я и принялся переключать каналы на проекционном дисплее шлема. – «Сфинкс»? «Тамерлан»? Кто-нибудь, отзовитесь!

Никого не было. Все исчезли. Оставалось только идти.

На горизонте появлялись все новые горы, теснясь друг к дружке, словно сутулые колоссы. Я вышел на мост, дивясь тому, как они возникали словно из ниоткуда. Может, я был уже не на Анитье?

Задержавшись около середины грандиозного моста, я осмотрелся. Гора, которая прежде казалась лишь нагромождением пыльных красных камней с морозной шапкой, теперь полностью изменилась. Ее склоны покрывали величественные и прекрасные террасы с черными стенами и башнями, напоминающими зубы великанов.

Увидел я и самих великанов.

Со склонов на меня смотрели огромные, с космический корабль, лица. Бесстрастные и спокойные, с пустыми, вырезанными из черного камня глазами, они наблюдали за моим приближением.

Наконец я добрался до новой горы и полез вверх. Здесь не было ни тропы, ни лестницы. Только руины этой империи былого и грядущего. Пустыню внизу пронизывали черные русла каналов, глубокие и сухие. Я чувствовал, будто карабкаюсь уже несколько часов. Руки налились свинцом, и мне пришлось пользоваться гравиметром, как походным посохом. Солнце, казалось, не двигалось, перманентно зависнув на востоке, высоко над горой, откуда я пришел. Время как будто остановилось.

Я взбирался все выше и выше, не зная даже зачем, но чувствуя, что должен двигаться вперед под гнетущими взглядами бездушных каменных лиц. Неизвестно, как высоко и как долго я лез, ибо никто другой ни до меня, ни после не проделывал этот путь.



Я был так высоко, что с края вершины мог оглянуться и увидеть на горизонте изгиб планеты. Звезды здесь выглядывали из бесконечной ночи, земля и небо встречались в высшей точке этого мира.

Вершина.

В ушах болезненно и живо зазвучал голос Братства. Я был настолько изнурен, что мне едва не почудилось, как его бледные руки ползут ко мне по покрытому ледяной коркой камню. Я сходил с ума. Ноги ныли от усталости, и мне пришлось воткнуть гравиметр в землю, пробив лед, и опереться на него.

Измотанный, голодный, окончательно выбившийся из сил, я опустился на колени. Если бы не система, перерабатывающая выделения моего тела в воду, я бы умер от жажды. Сколько дней я карабкался сюда? Или всего лишь несколько часов?

И ради чего?

На горе ничего не было. Даже ветра. Я перекатился на спину, скучая по кровати в жилом модуле лагеря, по своей каюте на «Тамерлане». Мечтая о еде.

– Валка?

Взбираясь на эту гору, я был так уверен. Уверен, что должен сделать это. У меня не было другого выбора.

Над головой кружили звезды, и, кажется, я задремал. Солнце – тусклое и мерцающее, словно старая лампочка, зависло в одной точке небосвода и смотрело на меня бдительным оком. Сколько времени я провел без еды? Два дня? Три?

Если я садился, то видел лики гор внизу, глядящие на меня пустыми глазами. На мое лицо падала тень от прибора, который я затащил сюда и который поддерживал меня в течение всего подъема.

Свет. Тьма. Тишина. Ночь. День.

Только вперед, говорил я себе, но даже не шевелился. Сколько я уже пролежал здесь?

«Поднимайся. Поднимайся!» – звучал в голове голос, похожий на отцовский. Похожий на голос Гибсона. На мой собственный.

Ищи трудностей.

К хору голосов присоединился шепчущий голос Братства, и мне снова показалось, будто белые руки шлепают по камням вокруг.

Найди их на вершине.

У подножия мира.

«У подножия мира…»

Я попробовал встать, но не смог. Силы покинули меня.

«Поднимайся!» – скомандовал тот же внутренний голос, тот же дух, что приказал мне встать перед Аранатой в мой последний миг.

Я пытался. Пытался, но смог лишь перекатиться на живот, уткнувшись лицом в лед.

Встать я не мог, поэтому пополз. Можно было подняться еще чуть выше. Горный пик представлял собой зубец из голого камня, покрытый льдом. Я полз и наконец затащил свое тело на самую верхушку горы, которой не было, когда мы прилетели. Выше подниматься было некуда, и я улегся на вершине, желая, чтобы ко мне пришел либо сон, либо Смерть. А может, они оба, рука об руку. Гора стала бы моей пирамидой, моей усыпальницей, и никто никогда не нашел бы меня здесь.

Мои последние мысли были о Валке и «Тамерлане». Куда они подевались? Куда подевался я? Лица гор наблюдали за мной черными и зелеными глазами. Погружаясь в дремоту, я увидел, как они поднялись и молчаливо, торжественно поклонились. Но стоило мне моргнуть, как они исчезли. Горы спали подо мной, как останки выброшенных на бескрайние пески Анитьи империй.

Я уснул лицом к земле. Я то погружался в сон, то вновь вырывался из него, успевая попить из встроенной в маску трубочки. Пытался встать, но раз за разом терпел неудачу.

Шинель затрепыхалась от легкого ветерка. Динамики скафандра слабо затрещали. Вероятно, этот шум и разбудил меня. Ветер в безвоздушном пространстве. Я открыл глаза, увидел землю и лед. Смрадную пыль. Подножие мира.

И нечто невероятное.

На вершине этого безвоздушного, безводного мира, среди льда, под тусклым солнцем рос белый цветок.

На миг я решил, что окончательно сошел с ума. Затем вспомнил цветок древа Галат, который забрал из Облачных садов Перонского дворца на Форуме. Может, это он выпал из кармана шинели?

Нет. Этот цветок был свежим, выросшим из холодной, безжизненной почвы. Протянув руку, я дотронулся до него. Он был настоящим.

«Мы так часто не замечаем истины, потому что не смотрим себе под ноги», – сказал Гибсон мне на прощание.

Я смотрел не просто под ноги, а прямо в землю. И увидел чудо. Ветер снова поднялся и закружился вокруг вершины. Не отнимая пальцев от невероятного цветка, я посмотрел вверх, вытягивая шею.

– Адриан…

Шепот, слабый шум, принесенный ветром, которого не должно было быть.

– Адриан…

Я оперся на руки и, к своему удивлению, понял, что мне хватает сил, чтобы пошевелить ногами. Чтобы встать. Обернувшись, я увидел оставленный у обрыва гравиметр и горный пейзаж за ним. Бдительные горы и полуразрушенные террасы на первой горе, мост и колонны на месте нашего исчезнувшего лагеря.

– Я вас слышу! – ответил я Тихим и раскинул руки. – Я здесь!

Глава 70

Агония

Ветер заревел в ответ, ударив по вершине с такой мощью, что я прикрыл глаза, даже несмотря на шлем.

«Адриан».

– Вы звали?! – воскликнул я, крутясь на месте, словно надеялся уследить за порывами бури. – Я пришел!

«Сними маску».

Мои руки зашевелились против моей воли, и мне пришлось усилием воли их остановить. В левом нижнем углу маски индикаторы по-прежнему указывали, что снаружи нечем дышать.

Там не было кислорода. И было очень-очень холодно.

– Если я сделаю это, то умру.

Тишина.

Я зашел так далеко. По правде говоря, слишком далеко, и я сомневался, что переживу обратный путь. Все мои многолетние усилия были направлены на то, чтобы привести меня сюда. Я сражался, убивал и служил Империи, чтобы однажды взойти на эту вершину. Оглянувшись, я заметил, что нас окружают каменные лица. Я искал одинокий цветок, но он исчез. Сорвал ветер? Или он мне просто привиделся?

Или я сошел с ума?

– Что это за место? – спросил я.

Тишина.

– Что вам от меня нужно? – тщетно спрашивал я. – Скажите!

Тишина была оглушительной. Я крутился на месте, оглядывая величественные руины вокруг. Ругался, не замечая ничего особенного.

«Страх отравляет», – мысленно сказал я себе, хватаясь за наручный терминал и отчаянно пытаясь успокоить трепещущее сердце.

Набрав команду, я услышал оглушительные предупреждающие сигналы. Нащупал переключатель за ухом, выдохнул. Герметичные клапаны шлема открылись, маска раскинулась на лепестки, как железный цветок, и убралась в воротник, открыв мое лицо.

Ничто ударило меня, как скоростной грузовой трамвай, выбив из легких остатки воздуха. Я пытался дышать, но было нечем. Холодные пальцы адреналина сжались на сердце. Я почувствовал, как меня пронизывает холод, как стучит в жилах кровь. Поддавшись панике, я упал, перед глазами потемнело.

Кажется, я падал целую вечность. Глаза застилала серая дымка. Я потерял из виду вершину и сориентировался в пространстве, только когда мои колени ударились о камень. Моя грудь поднялась.

Воздух.

Здесь был воздух.

Я долго не поднимался с колен, на четвереньках уставившись в землю. Прежде чем я увидел ее, прошли века. Я не шевелился.

– Это что?.. – прохрипел я, когда наконец смог отдышаться. – Какая-то проверка?

Я поднял голову и проглотил то, что собирался сказать дальше. Небо стало другим. Чернота ночи и слабое мерцание звезд сгинули. Красное солнце стало крошечным, но сияло ярче и теплее, чем прежде, наполняя своим светом бледную дымку, которой были подернуты звезды.

– Где мы?

«За кулисами».

Я уже не ожидал услышать ответ. Голос, кажется, звучал где-то над моим плечом, напугав меня и заставив вскочить.

– Не понимаю! – ответил я. – У меня столько вопросов! Я так далеко зашел! – кричал я, крутясь в поисках источника этого беззвучного голоса, одной рукой схватившись за меч. – Эти горы! Этот мост, цветок! Я… – Мой голос оборвался.

На краю склона, там, куда поднимался я и где прежде рос цветок, возвышался огромный каменный палец. Он был полсотни футов высотой и не меньше десяти в диаметре. Этот указатель был из того же черного камня, как и руины внизу. Его покрывали округлые символы – одни мелкие, как монеты, другие большие, как тарелки. Прежде его здесь не было.

На вершине вновь воцарилась тишина. Ни слова, ни завывания ветра. Я двинулся к ориентиру, не выпуская рукояти меча. Свет изменился, открыв громадный глиф, вырезанный на верхушке пальца: круг, пересеченный вертикальной линией. Тот же символ, что я обнаружил в тайной комнате в Калагахе. Помня тот эпизод, я приблизился с осторожностью и дотронулся до своего отражения в зеркально-черном камне.

Ничего не произошло.

Тело вспомнило боль и холод, подав мне идею. Я повозился с защелкой и отстегнул перчатку.

– Сними маску, – пробормотал я, снимая и вторую перчатку, после чего дотронулся до монолита голыми руками.

Снова ничего не произошло.

Разочарованно ворча, я отступил и отвернулся. Я был уверен, что все делаю правильно. Едва не пнув в сердцах перчатку, я подошел к другому краю горы.

– Не знаю, чего вы от меня хотите, – буркнул я, повернулся к монолиту… и замер.

Мое отражение даже не пошевелилось. Оно осталось посередине черного камня, прислонив к нему ладонь, – так, как было, когда я ушел.

Я снял с пояса меч, но не активировал.

Зеленые глаза встретились с лиловыми.

– Что вам от меня нужно? – спросил я, осторожно приближаясь.

За зеленоглазым отражением не появилось нового.

– Зачем вы вернули меня к жизни?

Другой Адриан вздернул подбородок в знакомом жесте и ответил, не шевеля губами.

«Ты – кратчайший путь».

– Что это значит? – спросил я.

Тишина.

Мое отражение смотрело на меня невыразительными зелеными глазами, не отнимая руки от камня.

Поняв, что от меня требуется, я прижал к ней свою ладонь.

Меня пронизал пелагический холод, такой, что кости застучали. Перехватило дыхание, и я снова опустился на колени, привалившись к стене. Но моя рука осталась на месте как приклеенная. Я почувствовал, как будто на ней сжимаются каменные пальцы. Боль пронеслась по руке и засела в мозгу, воспламенившись где-то за левым глазом, отчего перед глазами все побелело.

Я вдруг перенесся с горы.

Теперь я смотрел на нее с высоты, летел, как птица, над каменными великанами и разрушенными террасами города. Передо мной, как в детском театре теней, замелькали силуэты. Я замечал другие вершины, уходящие далеко на восток и на запад. Видел себя, склонившегося на коленях перед монолитом, потом стоящего, потом не видел себя. Чем дальше я смотрел, тем разительнее отличались вершины. Наконец сам монолит исчез, а с ним каменные лица и гора. Я увидел кружащие вдали «Пустельги» и белые модули нашего лагеря на красном песке у края бесконечности.

С белой вспышкой боли пришло откровение. Я понял.

Подо мной разворачивалось полотнище времени. Все места, которые могли быть в прошлом или будущем, волнами разбивались о движущееся без остановки настоящее. Вероятности поднимались и обрушивались на «сейчас» и откатывались, когда время ускользало вперед. Бесчисленные вероятности – но лишь одна могла стать реальностью. Лишь одна происходила на самом деле, а остальные уползали в темные уголки времени, которого не было. Я стоял на коленях именно в таком углу, на удивительной горе, возвышавшейся над Анитьей, которой никогда не будет, которая так и не реализовала свой потенциал и пала перед энтропией. Вдруг до меня дошло, что имел в виду голос, говоря о том, что мы «за кулисами».

Каменные великаны, город, гора, на которой я находился, существовали в другом настоящем. В том, что не наступило и не могло наступить, потому что не наступило прошлое, способное сделать его реальным. Я очутился в нереальном, невоплотившемся времени.

На моих глазах время разворачивалось ковровой дорожкой, тонкой масляной пленкой на поверхности океана вероятности. Волны времени распадались, и бесчисленные «сейчас» разбивались, тонули в глубинах – все, кроме того, что, выражаясь нашими словами, наступало. Вероятностные воды отступали, устремляясь в будущее – если это можно было назвать будущим – только для того, чтобы вновь быть брошенными на настоящее в его новом виде.

Я оглянулся назад – и, как мне показалось, вверх – и заметил, как наша Галактика также разворачивается в многочисленных формах. Сосредоточившись, я обнаружил, что могу выделять отдельные нити, реки времени, вплетенные в океан. Я увидел на поверхности этого океана нашу Империю и много других, как подобных ей, так и чужих. Увидел, как могучие машины господствуют над звездами, устанавливая свой адский порядок в ненаступившем времени, увидел незнакомые флаги на планетах, известных мне под другими названиями. Увидел зеленые холмы Земли и белые пирамиды мерикани, поднимающиеся и рушащиеся над городами, бывшими колыбелью человечества. Видел мир, построенный Фелсенбургом на руинах войны. Видел, как горит земля и как белая колесница Аполлона несет нас к звездам. Все ранние империи людей вспыхивали и умирали. Рим, Египет, Китай и Британия существовали лишь мгновения до того, как Земля задрожала под гнетом драконов.

Я увидел и себя. Моя жизнь серебряной нитью тянулась с Делоса к Эмешу, с Эмеша к «Демиургу», с «Демиурга» к той самой горе, на которой я сейчас стоял.

«Она сломана», – говорил оракул Яри.

Я наконец понял, что он имел в виду. Там, где Тихие вмешались, направив меня на Эмеш, и где Араната срубил мне голову, виднелись четкие разрывы. Я видел ту реку, о которой говорил Яри. Возможно, на самом деле я видел то, что невозможно постичь человеческим разумом, и образы были лишь животной интерпретацией мистической истины. Возможно, мы, люди, можем лицезреть эту истину лишь путем построения аналогий. Даже постчеловеческий разум Яри не мог увидеть ее в подлинном обличье.

Я внимательно присмотрелся, чтобы понять, почему Яри так обезумел, когда увидел меня.

Сьельсины яростно бушевали по всей Галактике. Планеты горели и рушились. Гибли миллиарды людей. Кровь текла рекой, заливая звезды. Я чувствовал жар и видел вспышки атомного огня, охватившего корабли и города. Видел мужчин и женщин, загнанных, как скот, на шаттлы и отправленных на корабли победителей-сьельсинов. Видел, как с небес падают горящие обломки белых городов Форума. Все искусство, вся история, вся слава нашей эпохи и Империи превратились в пепел. Рыжеволосые принцы висели на крюках, как туши животных. Некоторых я узнал. Грубиянов Филиппа и Рикарда. Гордого Аврелиана. Титанию, Вивьен и ненавидевшую меня императрицу.

Селену и Александра. Крюки были всажены им под ребра, чтобы выставить напоказ, как флаги.

Океаны Делоса кипели, молнии били в башни Обители Дьявола. Черноволосая девушка с лиловыми глазами смотрела с верхнего парапета крепости, как снижаются черные корабли, разворачивая на небосводе свои знамена и поливая землю огнем из орудий.

Наверное, сестра, которую я никогда не встречал.

Я так ничему и не научился. Некая сила притягивала мой взгляд, заставляла опускать глаза к истоку волн времени, гнаться за яркой серебряной линией, пронизывающей множество раскрывающихся будущих. Другой мир. Другая звезда. Хорошо знакомый черный корабль. На его борту я умер. Я призраком плыл мимо легионов статуй, замечая шрамы и отметины на их металлических телах. Насквозь пройдя трюм и бесконечные коридоры, я очутился в саду, где лишился жизни, затем поднялся по пустой шахте зубчатой башни к месту, где никогда не бывал. На мостике «Демиурга» стоял мрак. Над консолями сияли красные голограммы, на голографических панелях на переднем плане можно было увидеть, как две флотилии сошлись над зеленой планетой под ярким, желтым, освещающим пустоту солнцем. Я не узнал ни звезду, ни планету. Мне никогда не приходилось видеть столь огромные флотилии. Такую силу и мощь. Корабли светлячками усыпали тактический дисплей, заполонили все небо над планетой. Сколько наших легионов было развернуто здесь? Не счесть.

Сейчас я знаю сколько. Мне сообщили цифру на суде.

Сто двадцать семь.

Три миллиона сто семьдесят пять тысяч человек, не считая логофетов, придворных и нобилей, отправившихся с нашим сиятельным императором понаблюдать за последней, решающей победой над дикими ксенобитами.

Не считая двух миллиардов жителей планеты.

Не считая сьельсинов.

Я почувствовал, как пол на миг похолодел под ногами, и услышал странный, но знакомый голос:

– Мы готовы?

В кресле капитана пошевелился человек, высунулся на свет. Адриан Марло поднялся, поправил на плечах черный плащ. Это может показаться удивительным, но я не сразу узнал себя. Что-то во мне изменилось. Может быть, форма лица? Уклон лба, изгиб носа? То, как я поджал острый подбородок, подходя к иллюминатору.

– Так точно, сэр, – отозвался незнакомый голос; говорившего я не видел. – Но… вы уверены?

Другой я остановился на полпути между креслом и передним голографическим дисплеем. Развернулся, посмотрев, должно быть, на осмелившегося обсуждать приказ лейтенанта. Он смотрел почти на меня, и я смог отчетливо его разглядеть. Его волосы почти достигали плеч, а в чертах лица было что-то совершенно чуждое мне.

Но я перестал об этом задумываться, когда глаза другого Адриана встретились с моими. Совпадение? Уголок его рта приподнялся в знакомой полуулыбке.

– Делайте, что должны, – сказал он – я – и повернулся ко мне спиной. – Огонь по готовности.

Перед моими глазами все отдалилось, расплылось и скакнуло вперед. Солнце распалось надвое, как разрубленная туша кита, извергнув из своего нутра огонь. Все вспыхнуло: корабли, планета… и люди.

– Нет! – закричал я. – Нет!

Я снова почувствовал в голове вспышку боли, и все вокруг побелело, как то убитое солнце. Боль пронизала и руку, и я отдернул ее, разорвав связь с черным камнем. Я упал на острые камни и прижал заледеневшую руку к груди, ожидая увидеть примерзшие к монументу оторванные, окровавленные пальцы, но плоть была целой, без единой царапины.

– Я этого не сделаю! – воскликнул я. – Ни за что!

«Так должно быть», – возразил мне беззвучный голос.

– Почему?

Я растянулся на спине, и когда заговорил вновь, голос мой прозвучал тихо и жалобно:

– Во имя Земли, почему?

«Мы должны быть».

– Вы?

Я перевернулся и пополз прочь от монумента и жуткого видения, что он мне показал. И Братство, и Горизонт утверждали, что Тихие жили в будущем – в вероятном будущем – и вмешивались в течение истории, чтобы привести ее к себе.

– Сьельсины должны умереть, чтобы жили вы… – сказал я и потер отмороженную руку, пошевелил пальцами.

Никаких повреждений, только остаточная боль. Агония.

– Я этого не сделаю, – потряс я головой. – Нет. Я не стану инструментом в ваших руках. Я не убью их.

Я попытался встать, но тело вспомнило, что устало и голодно, и у меня не вышло.

«Ты уже убивал».

Я вспомнил смерть Нобуты, почувствовал, как обмякает в моих руках его тело. Уванари также погибло от моих рук. Иубалу, демон Эринии, корабль Улурани, уничтоженный ядерным взрывом над Аптуккой, – предвестник грядущей гибели солнца Гододина.

Я еще ожесточеннее затряс головой, прогоняя воспоминания.

– Тогда обстоятельства были другими, – сказал я. – Все было иначе.

«Огонь по готовности. Делайте, что должны», – снова раздался в голове мой собственный, но столь же чужой, как и лицо, голос.

«Что должны».

«Так должно быть», – настаивали Тихие.

– Почему?

Найдя в себе силы подняться на колени, я сорвался на крик:

– Объясните!

«Слушай», – ответила мне сущность.

Это единственное слово прозвучало тише, чем шелест осенних листьев на ветру, растворилось в моих ушах и стихло.



Я не мог спуститься с горы, как ни старался. Поднявшись, я доковылял до края обрыва. Склон был крутым и опасным, и я понимал, что в моем состоянии, скорее всего, упаду и сверну шею. Но все равно решил попытаться. Проковыляв обратно, я подобрал перчатки. Маска шлема с шипением вернулась на место, и вместо порохового и железистого воздуха Анитьи я задышал антисептическим кислородом.

Я успел спуститься футов на десять, прежде чем упал. Одна нога подкосилась, я соскользнул с узкого уступа и пролетел ярдов тридцать, разорвав шинель об острые камни, покрывавшие почти отвесный склон. Меня спасла только гелевая амортизирующая прокладка скафандра, защитившая суставы при ударах. Приземляясь на отроге, я ударился головой и отключился.



Открыв глаза, я затуманенным взглядом увидел небо Анитьи, не черное, а все того же цвета крем-брюле. Был тот же день? Или уже наступил другой? Я попил из трубочки, и желудок заурчал, требуя хлеба. Я закашлялся и расплескал воду – весьма неприятное событие. Не прекращая кашлять, я не задумываясь раскрыл маску. В этот раз тревоги не было. Я вытер лицо порванным рукавом шинели.

Прежде чем я сел, прошло много времени. Еще больше – прежде чем понял, где нахожусь.

Надо мной черным пальцем возвышался монумент, с моего места казавшийся немного кривым. Я каким-то образом вернулся на вершину. Не помню, чтобы я сам туда лез, но в моем состоянии полагаться на память было нельзя. Я снова рухнул в грязь.

– Поднимайся, твое величество, – раздался знакомый грубый голос. – Или это все, на что ты способен?

Я зажмурился. Мне не хотелось снова видеть Гхена.

– Если что, я тебя простил, – произнес другой голос. – на твоем месте я бы поступил так же.

Видеть Хлыста мне не хотелось тем более.

– Адр, если уснешь здесь, станешь кормом для птиц.

Я открыл глаза, прекрасно зная, кого увижу.

На небольшом валуне, сложив ноги, сидела Кэт в грязном заплатанном платье. Ее густые грязные волосы топорщились, но чумазое лицо улыбалось. Гхен, в алой форме Красного отряда, стоял сразу за ней, раздувая разрезанную ноздрю. Хлыст, в помятом доспехе мирмидонца, сидел рядом – не тот мужчина, которого я прогнал, а юноша, которому я покровительствовал в Колоссо, с которым дружил и которого дважды не смог защитить. Он точил стальной гладиус.

– Здесь не водятся птицы, – возразил я.

– Пока, – ответила Кэт. – Скоро заведутся, только подожди.

Я отвернулся, но с другой стороны тоже были они, в тех же позах. Я не мог от них скрыться.

– Вы не настоящие, – сказал я. – Вы – они.

– Да, – хором ответили все трое, подтверждая, что я и так знал.

Они были личинами Тихих, как до того долгое время был Гибсон – пока я считал его умершим. Я точно знал, что Кэт и Гхен мертвы, видел их трупы. Кэт забрала серая гниль на Эмеше, а Гхена убил Крашеный, воспользовавшись хитростью и моим слабым руководством. Скорее всего, Хлыст тоже умер, если только не провел много времени в фуге, как Гибсон. Это было маловероятно. Какие бы силы ни управляли Вселенной – а на этот счет у меня были соображения, – они не допустили бы двух таких невероятных совпадений в жизни одного человека. Нет, Хлыст умер и был похоронен или кремирован на какой-то безвестной мне планете.

– Что все это значит?

Я сел лицом к призракам моих погибших друзей, решительно настроившись вынести эту пытку Тихих.

– У нас нет начала, – ответил Хлыст, отложив точильный камень.

– Нет конца, – добавил Гхен.

– Мы создаем самих себя, – закончила Кэт.

«Мы есть».

– Я этого не сделаю, – снова заявил я, подбирая под себя ногу.

– Сделаешь, – мило улыбнулась Кэт.

– Должен, – сказал Гхен.

– Созидать – значит выбирать, – заключил Хлыст, не опуская меча.

– Кончайте говорить загадками! – рявкнул я, вскакивая на ноги.

Но фантомы просто исчезли, и я снова остался на вершине один, обдуваемый ветрами.

«Слушай!»

Приказ Тихих снова прогремел, как раскат грома, как удар молнии.

– Слушаю! – ответил я, стукнув в грудь кулаком.

Но ответом мне была тишина.

Я уселся на низкий валун и уставился на монолит. Моего отражения в нем больше не появлялось. Спустя несколько минут я встал и, снова сорвав перчатки, дотронулся до холодного камня.

Но мне не послали очередного видения, не заговорили со мной.

Я взвыл и сел у подножия монумента, как Сид Артур перед деревом Мерлина, прислонившись спиной к камню. Возможно, я ненадолго уснул или погрузился в похожее на сон состояние, которое чуть ближе к Смерти. Ничто вокруг не шевелилось, ведь на этой планете не было ничего, кроме гор и изваяний. Не дули даже проклятые ветры.

Такой абсолютной тишины я еще никогда не слышал.

Мы боимся тишины. Однажды я сказал, что тьма – это воплощенный хаос, что во тьме, подобно коту из зловещего ящика Пандоры, могут бродить незамеченными самые разнообразные существа и вещи. Тишина похожа на тьму, только еще глубже. И тьма, и тишина существовали еще на заре времен, но тишина была значительнее, она была холстом, мерилом всех мыслей. Вы, наверное, слышали о людях, которых в тишине сводил с ума звук собственной крови. Это неправда. Дело не в звуке, а в них самих. В тишине люди сталкиваются со своей природой – и природой в целом – и оказываются не способны взглянуть ей в лицо. Во тьме мы встречаемся с созданиями ночи, а в тишине – с созданиями наших собственных сердец… нужно лишь хорошенько прислушаться.

Наступила ночь. За ней – новый день. Я снова опустошил водяной резервуар скафандра, понимая, что он не сможет наполняться бесконечно. Голод терзал меня, перед глазами все плыло, и я уже ожидал появления новых призраков, предлагающих мне еду. Они не появились. Я прошел очную ставку с Гхеном, Кэт и Хлыстом, и пусть они не обвиняли меня, их лица все равно преследовали меня в забытьи. Я не был для них тем, кем должен, я изменил себе. Подвел их и не смог соответствовать тому стандарту, который сам для себя установил. Наказал Хлыста за его заботу, отправил Гхена на смерть. Кэт я тоже мог спасти – если бы только сорвал с цепочки кольцо и приказал боросевской больнице принять ее на лечение.

Но я этого не сделал.

Я ошибся трижды.

В глазах замельтешило, поплыло, словно меня заставляли смотреть туда, куда я не мог. Если вы когда-нибудь замечали краем глаза движение какого-то животного или человека, но, повернувшись, обнаруживали лишь пустой дверной проем, то вы знаете, что я ощущал.

«Слушай».

У меня не осталось сил спорить с потусторонним голосом. Мельтешение перед глазами не прекращалось. Передо мной плясали тени, и я знал, что должен повернуться и встретиться с ними лицом к лицу, встретиться с Гхеном, Хлыстом, Кэт и всеми остальными.

Быть может, я снова умирал? Моя первая смерть была внезапной, и я толком не почувствовал умирания. Эта смерть – если это была смерть – наступала медленнее.

«Слушай».

Я повернул не голову, не глаза, а зрение. Повернул и увидел что-то мерцающее, как те видения, что посылал мне монолит. Я увидел гребень волны времени, бесконечно повторяющуюся горную вершину в бесчисленных вариантах. По левую руку от себя я увидел, что действительно умираю, что меня ждет множество смертей у подножия этого монумента, на вершине горы во вселенной, которой не было. По правую руку… я увидел, как поднимаюсь, увидел, что нужно сделать, чтобы встать, но все это зависело от столь мелких и невероятных факторов, что было почти невозможно. Нужно было отыскать в своем теле слабо теплящиеся химические энергии, проявить волевое усилие, дышать достаточно глубоко, чтобы поймать столь необходимый воздух. Мне оставалось лишь выбрать путь.

Я выбрал.

Встал, и мое видение выбора слилось с реальностью.

Я видел не будущее, хоть и пытался, а настоящее, бесчисленные варианты настоящего. С каждым мигом я приближался к тому, чтобы открыть ящик Пандоры, заранее зная, жив ли запертый в нем кот.

«Созидать – значит выбирать», – повторил голос слова призрака Хлыста.

Пошатываясь, я прислонился к монументу.

– Что происходит? – едва прошептал я.

«Ты начинаешь замечать».

За глазом снова вспыхнула боль, и я привалился к черной колонне.

Я стоял на четвереньках на сером каменном полу, а подо мной переплетались трубки и провода. Усталость как рукой сняло. Я встал и осмотрелся. Надо мной возвышались знакомые своды неземного храма, резные колонны с высеченными крылатыми и перепончатыми тварями будто щупальцами поддерживали готические арки. Печальная, умиротворенная мелодия звучала из музыкальной шкатулки. Спустя мгновение я заметил колыбель, поставленную на месте алтаря. Осторожно, чтобы не раздавить хрупкие трубки, я направился к ней, как уже делал дважды, держа руку на мече.

На этот раз ребенок не плакал. Я слышал лишь звук собственных шагов. Потянувшись к колыбели, я понял почему. Яйцо было целым. Белоснежная, без единого пятнышка сфера размером больше дыни. Витые провода и трубки были подключены к скорлупе, уходили внутрь, а в раме колыбели слабо, в такт музыке, позвякивали какие-то приборы. Бог-эмбрион спал.

Потянувшись, я погладил скорлупу между трубками, не сомневаясь, что нахожусь у колыбели самого Тихого. Не народа, как представляла Валка, а одного существа. Его «мы» было императорским «мы», привилегией сущности, говорившей от лица многих.

Вдали что-то громыхнуло, и я поднял голову. Двери великого храма распахнулись, но я не успел увидеть, кто вошел. Перед глазами все поплыло, потекло под ноги, как свет, размазанный по горизонту событий черной дыры. Мои ноги не двигались, но я выскочил из древнего храма и помчался вдоль ленты серебристого света через бессчетные миллиарды лет, пока не добрался до обратной стороны убитого солнца и не услышал снова, как мой собственный незнакомый голос шепчет:

– Огонь по готовности.

Мой взор обратился вверх, и я увидел серебряную линию, по которой следовал, прямую, как луч лазера. Рядом тянулись другие линии, изгибаясь, прерываясь и заплетаясь, и каждая была длиннее, чем та, по которой я добрался от колыбели к умирающей звезде.

Тут я понял.

«Ты – кратчайший путь».

Чтобы родилось Тихое, сьельсины должны были умереть.

– Но зачем? – вопрошал я во тьму, чувствуя за ней свет.

Тихое молчало, но теперь я понимал почему. Для него наши слова были слишком мелки. Отвечать простыми словами было все равно что пытаться уместить океан в бокале.