– Мериканский корабль? – ахнул Александр, и его палатинское лицо приобрело сьельсинский оттенок.

Пребывание в зале, полном мериканских артефактов, не слишком впечатлило юношу, но корабль – другое дело.

– Зачем еще столько предосторожностей? – раскинула руки Валка. – Эти замки, вода, бомбы?!

– Кажется, тебе придется извиниться перед варварами, – криво улыбнулся я. – Они таки беспокоились, что отсюда может что-то выбраться.

– Ну-ну! – Валка смерила меня испепеляющим взглядом, но не перестала улыбаться. – Какие вы все умницы.

– Корабль… – Гибсон погладил подбородок. – Это объясняет, почему на нижнем этаже шахты такой пол.

Наклонив голову, он указал в сторону лестницы и громадных дверей с шестеренками.

– Пол? – недоумевая, переспросил Александр.

– Сплавленный силикат, – ответил Гибсон. – Я думал, что они вырубали нижние уровни лазером, однако…

– Однако! – с ухмылкой перебила Валка. – Они не вырезали камень, они его закладывали. Это двойное дно!

– Но где вход? – спросил я, не оспаривая правоты Валки.

Латунный наконечник трости звякнул по полу.

– А главное, – сказал Гибсон, – зачем запечатывать колодец, с кораблем или без, если он уже закрыт секретным архивом под Имперской библиотекой?

Мы задумались. Почти слепой Гибсон заметил нюанс, который все мы упустили. Он перелистал прозрачные кристальные страницы и узловатым пальцем отметил одну:

– Видите?

Я заглянул через его плечо. Если я все правильно понимал, по плану Тора Арамини стены библиотеки между естественным камнем и цементом были проложены медной сеткой, которая образовывала…

– Щит Фарадея, – первой догадалась Валка. – Это многое объясняет.

– Например, что?

– Я думала, что мы просто слишком глубоко. – Она показала пальцем на свою голову, внутри которой таились машины. – Как на Воргоссосе. Но… я не могу вызвать отсюда «Тамерлан».

– Почему ты мне не сказала? – моментально насупился я.

– До сегодняшнего дня это было не важно! – развела руками Валка.

– Что такое «щит Фарадея»? – спросил принц Александр.

– Своего рода металлический экран, – объяснила Валка. – Представьте себе забор из проволочной сетки. Это выглядит примерно так же, только блокирует большинство электромагнитных сигналов. Радио, терминалы и так далее. Все, кроме квантового телеграфа.

Пока она объясняла, Гибсон отошел от стола и присел на старинный сундук с гербом Виндзоров. Он выглядел так, будто увидел призрак своего отца. Даже под пытками Гибсон не был столь бледен. Его апатия исчезла без следа.

– Другое название этого устройства – клетка Фарадея, – произнес он.

Слово «клетка» заставляло подумать о тюрьмах, о демонах и заточенных в бутылках сказочных джиннах. Мне невольно вспомнилась резная дверь из дворца Кхарна Сагары. Ребенок-Кхарн на троне, а на его коленях сосуд с Братством.

Клетка.

– Зачем здесь клетка? – спросил Александр.

Он медленно соображал.

– Потому что кое-что здесь еще функционирует, – ответил я.

Знал ли об этом Кхарн Сагара? Знало ли Братство? Мог древний сигнал проникнуть сквозь клетку Тора Арамини? А может, еще более древний сигнал был передан еще до того, как то, что лежит под библиотекой, было заперто? Я представил белые руки длиной в тысячи световых лет, тянущиеся сквозь звезды к подобным себе. Я не ликовал, как Валка. Я лишь чувствовал, что внутри меня разверзается глубокая яма.

– Но где вход? – повторил я. – Мы не можем просто прорубиться туда. Именно против такого вторжения Арамини и закладывал бомбы под водохранилищем.

Валка по-прежнему улыбалась.

– Что? – спросил я.

Улыбка стала еще шире.

– Вот тут-то и начинается главное веселье, – ответила она. – Я понятия не имею.



Рядовому наблюдателю могло бы показаться, что мы сошли с ума. Вот только наблюдателей так глубоко в недрах архива Гавриила не нашлось. Никто не видел, как мы с Валкой и принцем двигали шкафы, забирались в ниши и снимали шпалеры, чтобы исследовать под ними камень.

В чертежах Тора Арамини не нашлось подсказок, как попасть в тайную комнату. Напротив, все указывало на то, что ее нет. Мы потратили на поиски несколько дней и, после того как первоначальный энтузиазм немного угас, позвали на помощь Паллино, Сиран и оставшихся телохранителей.

– Должно быть что-то механическое, – сказала Валка, ощупывая каменную нишу. – Гравиметр бы сюда… нашли бы за несколько часов.

– Их даже за ворота пронести не позволят, – ответил Гибсон, сидевший с Александром под портретом лорда Вашингтона.

– Почему обязательно механическое? – спросил принц, потерявший интерес к поискам, после того как к нам присоединились солдаты.

– Чтобы машина не могла открыть засовы изнутри, – натянуто ответила Валка, осматривая консоли. Отойдя от стены, она почесала переносицу. – Думала, будет проще.

– Ну, мы тут уже семь чертовых лет, – сказал вынырнувший из-за угла Паллино. – Пора догадаться, что просто не будет.

За ним появился Доран. Под глазами у него были темные круги. Паллино выглядел не лучше. Темные волосы хилиарха топорщились; присаживаясь у стены, он охнул так, что сомнений не оставалось: его ноги болели не меньше моих. По его примеру я присел у стены напротив, раздумывая, стоит ли снять сапоги, чтобы помассировать ноющую плоть. Портрет Вашингтона висел между утопленными в стену колоннами, под романской аркой, такой же, что и снаружи библиотеки. Арки и колонны украшали всю внутреннюю стену архива; внутри каждой арки был портрет мериканского лорда. За тысячи лет древняя штукатурка местами потрескалась и осыпалась. Тонкие трещины покрывали и золоченую раму портрета Вашингтона – отметины времени, как морщины на лице Гибсона…

Трещины…

– А если они просто их замазали… – пробормотал я, мгновенно увлекаясь новой идеей.

Семь пар глаз уставились на меня.

Я указал на стену за портретом Вашингтона:

– Смотрите, все пространство между колоннами и вокруг картин заштукатурено. А внешняя стена сплошь из камня. Они могли просто замазать дверь. Раз внутрь нельзя проносить чувствительное оборудование, то этого вполне достаточно.

– И ни одному схоласту не придет в голову взять кайло и разрушить стену в столь важном месте, – согласно кивнул Гибсон.

– Но при необходимости попасть внутрь должно было быть легко, – сказал я и, почувствовав нечто вроде археологического куража, свойственного Валке, вскочил на ноги. – Можно позаимствовать твою трость? – спросил я Гибсона.

Мой наставник протянул палку двумя руками, как рыцарь, присягающий на верность императору. Вложив руку между его ладонями, я взял трость и вдруг понял, что никогда прежде не держал ее в руках. Она оказалась тяжелее, чем я ожидал. Старый ясень был тверд и тяжел как камень, а набалдашник и наконечник были не просто обиты латунью, а целиком изготовлены из нее.

– Что ты задумал? – спросила Валка, неровным шагом приближаясь ко мне. – Адриан, даже не смей!

Но я уже сильно опередил ее. Промчался мимо вереницы мериканских лордов, притормозив, когда портреты сменились фотографиями. Прежде я всех их пересчитал. Их было семьдесят семь. Семьдесят семь мериканских правителей от Вашингтона до Фелсенбурга. Они правили почти пятьсот лет – властители величайшей империи на Старой Земле, более великой, чем Цинь, чем легендарный Египет, Испания или Древний Рим. Мерикани первыми покинули сиротливые берега Земли и поселились в космосе, первыми отправили колонистов за пределы Солнца и основали новые города под новыми звездами.

ДЖЕФФЕРСОН, ГРАНТ, ГУВЕР, НИКСОН, ХОУЛИ…

Я снова остановился у праведного образа Джулиана Фелсенбурга. Простой черный костюм и седые волосы.

С присущим мне драматизмом я вскинул трость, словно приветствуя древнего диктатора. Фелсенбург Освободитель. Как фехтовальщик, я сделал выпад, пробив кончиком трости Гибсона дюйм штукатурки прямо под старинной рамкой.

И наткнулся на камень.

Камень сопротивлялся, и по вибрации я понял, что он цельный, как и холм у нас над головой.

– Что ты вытворяешь?! – схватила меня за руку Валка. – Варвар! Это место бесценно!

– Адр, я не сомневался, что ты прав, – разрядил обстановку Паллино. – На все сто.

– Я просто ударил не в том месте! – воскликнул я, вырываясь из когтей Валки.

– Адриан, даже думать не смей о том, чтобы наделать дыр под всеми портретами! – возмутилась она.

– Слышала сказку про птицу, которая источила до основания алмазную гору? – ответил я, отмахиваясь.

– Прекрати, кому сказано!

– Может, спросить разрешения у примата? – вмешался Александр. – Объяснить, для чего это.

– Я устал ждать! – рявкнул я и ткнул тростью в штукатурку под соседкой Фелсенбурга, хмурой женщиной, чье имя я давно забыл. Снова камень. – Мы слишком далеко зашли и слишком много времени потеряли, чтобы уйти ни с чем!

Хрясь!

Опять камень. Я убежал от Валки, попутно ударив еще по двум панелям, пробив в штукатурке под портретами дыры диаметром с большой палец.

Хрясь! Хрясь!

– Адриан, ты совсем спятил?! – протестовала Валка. – Не забывай о бомбах!

Хрясь! Я уже проверил десять. Пятнадцать.

– Мы даже не знаем, что искать!

– Это всего лишь штукатурка! Картины я не трону!

– Все равно нельзя крушить библиотеку пятого тысячелетия!

Я снова взмахнул тростью и воткнул ее в стену.

Дзынь!

Латунный наконечник ударился о металл и зазвенел, как колокольчик. Я повернулся к Валке.

– Ненавижу тебя, – процедила она.

Замахнувшись вновь, я ударил по стене. Раздался громкий звон, подтверждая, что первый звонок – не случайность.

– Неправда, – парировал я.

Я посмотрел на портрет. В черном костюме, как и все остальные, круглолицый, с короткими седыми волосами и невзрачной улыбкой. По виду – такой же плебей, как все остальные, лысеющий, с темными глазами за линзами очков. Он сидел не на троне, а на обычном деревянном стуле, а за спиной на фоне рыжеватого неба возвышался белый купол.

– Трумэн, – прочитал я на табличке. – И почему именно ты? – спросил я у портрета.

Это было не важно. Встряхнувшись, я вновь обратился к Валке:

– С твоего позволения?



Оглядываясь назад, я понимаю, что мы должны были сообщить о находке примату, прежде чем обдирать стены. Штукатурка отваливалась легко и почти рассыпалась в пыль. Под присмотром Валки Паллино и Сиран с солдатами сняли портрет лорда Трумэна и принялись за работу. На все ушло не больше двадцати минут. Наконец нам открылась металлическая пластина, которая спокойно оторвалась, когда за нее потянула Сиран. За пластиной прятался простой люк.

Ни замка, ни замочной скважины – только колесо вроде тех, что на корабельных шлюзах. Чтобы открыть эту дверь, нужны были человеческие руки.

– За дверью дверь, – произнес я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Никто мне и не ответил.

Валка подошла вместе со мной, и мы повернули древнее колесо. Металл заскрипел и вдруг подался так легко, что Валка повалилась на меня, когда дверь открылась. Если воздух в архиве Гавриила был сухим и спертым, как в древнем склепе, то в этой тайной комнате было еще хуже. Воняло дымом и порохом, словно здесь до сих пор гулял запах горелки, с помощью которой обжигали камень.

– Посветите-ка! – попросил я.

– Принесите светосферы! – приказала Сиран двум солдатам.

Они вернулись со светильниками. Несмотря на мои возражения, первым в проход полез Паллино, освещая путь. Я последовал за ним, держа Валку за руку. Пол под ногами подрагивал, и, опустив взгляд, я увидел сквозь решетку темную бездну. Дорожка тянулась вперед, исчезая во мраке.

– Что-нибудь видишь? – спросил я Валку.

– Едва ли больше тебя, – ответила она. – Чем это пахнет?

– Серой, – ответила Сиран. – И кажется, озоном.

– Космическим дерьмом, – добавил Паллино. – Пахнет так же, как когда вылезаешь из скафандра в шлюзе. Идти еще долго, но вроде бы впереди ворота.

Я пожалел, что при мне нет меча. По крайней мере, на Воргоссосе я был вооружен.

– Эта решетка – часть щита Фарадея, – заметила Валка. – Арамини был дотошен. Еще бы освещение получше… – прошипела она.

Ворота тоже были решетчатыми, без замка или замочной скважины, как и наружный люк. Чтобы открыть их, также требовалось повернуть колесо. Сделав это, мы продолжили путь и по дороге увидели знак с надписью на английском и галстани.

«ВНИМАНИЕ! ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПРОДОЛЖАТЬ, ЗАКРОЙТЕ ДВЕРЬ».

– Сиран, закрой, пожалуйста, дверь, – попросил я.

– А если нам придется поспешно отступать?..

– Закрой, – повторил я и двинулся за Паллино.

Вскоре мы очутились у таких же ворот. Открыли их и закрыли, увидев еще одну предупреждающую табличку. Света здесь по-прежнему не было. Никаких выключателей, никакого оборудования. На решетке, окружавшей мост, по которому мы шли, были крепления для факелов, но у нас были только светосферы.

– Что-то вижу! – воскликнула Валка.

Ее улучшенные с помощью механики глаза видели дальше, чем наши.

Но спустя миг увидел и я.

Там, где оканчивался трап – а мост, по которому мы шли, оказался трапом, – что-то тускло сияло. Белый люк с черной каймой и маленьким иллюминатором посередине.

Когда мы приблизились, я смог различить написанное на корпусе имя и, остановившись рядом с Паллино, прочитал вслух:

– «Горизонт».

– Так это в самом деле корабль? – спросил сзади Александр, протискиваясь между телохранителями. – Мериканский?

– Похоже, – ответила Валка, заглядывая через поручни. – Здесь очень глубоко. Даже не скажу насколько. Вероятно, мы в самом центре комплекса.

Встав рядом с Паллино, я поднял светосферу как можно выше, чтобы подсветить люк и имя корабля.

– Можете открыть? – спросил Гибсон.

Старик пошел с нами, но держался в хвосте группы вместе с принцем.

Я провел рукой по гладкому фюзеляжу, как будто мог почувствовать весь тот багаж времени, который под ним хранился. Как реликвии, портреты, флаги и документы, это судно было более древним, чем мой человеческий разум мог оценить. Оно было древним еще во времена, когда Кхарн Сагара был юн.

Но люк подался под моими руками и со скрипом открылся наружу.

Глава 62

Бог-компьютер

Снаружи воздух был едким, а внутри – просто спертым. Свет наших светосфер падал на стерильно белые стены, серебристые панели и черное стекло. Все было неподвижно, даже пыль.

– Так тихо, – заметила Сиран.

– Не нравится мне это, – добавил Паллино.

К моему удивлению, палубы ракеты были выстроены подобно этажам башни. Я представлял, что они будут расположены вдоль корпуса, так что на носу можно будет стоять и смотреть вперед, как с парусного корабля или наших звездолетов. Такие вертикальные ракеты еще использовались, в основном для внутрисистемной доставки грузов, но я на них ни разу не летал. Дизайн был из доварпенных времен, до открытия поля Ройса, когда единственными способами создания искусственной гравитации на корабле были инерция и центробежная сила.

Гибсон, должно быть, думал о том же.

– Вне всякого сомнения, это субсветовой корабль, – сказал он. – Доварпенный.

– У мерикани ведь не было варп-технологии, – перебил Александр.

– Не было, – подтвердил Гибсон, постукивая тростью по палубе. – Этот корабль работал на постоянной тяге и достигал скорости, близкой к световой. Даже не думал, что когда-нибудь увижу такой! Можно добавить света?

Сиран протянула схоласту фонарь. Поднеся его почти к глазам, Гибсон с прищуром заглянул в иллюминатор, который был едва больше его кулака, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в темной шахте снаружи.

– Подумать только, что он сидел под библиотекой почти десять тысяч лет…

Александр в ужасе сделал знак солнечного диска, и его и без того бледное лицо совсем побелело и истончилось, как бумага.

– После стольких лет… Может здесь оказаться что-нибудь… живое? – спросил он.

– Зачем еще строить клетку Фарадея? – ответил я, протискиваясь мимо него к Валке и внутренней двери. Сделав паузу, я наклонился к Валке и произнес на нордейском: – Ты отключилась?

Я говорил об ее имплантах.

– Передатчик я и не включала, – ответила она на том же языке. – Все остальное отключила. Клянусь.

Я кивнул, но все равно решил, что ей лучше подождать за пределами щита Фарадея. Но не успел я об этом сказать, как вспомнил, что Братство на Воргоссосе общалось со мной мысленно. Если здесь до сих пор жил мериканский деймон, мы все подвергались одинаковому риску.

– Вам всем лучше вернуться, – заявил я. – Здесь небезопасно.

– Черта с два! – возразил Паллино. – Вернуться, а тебя оставить?

– Боишься заражения? – взяла меня за руку Валка.

Я кивнул:

– Боюсь одержимости. Помнишь, как со мной говорило Братство?

– Какое еще Братство? – хором спросили Паллино с Александром.

– Воргоссос, – ответил я, шагая через порог внутрь.

Этого хватило. Передо мной был овальный зал, занимавший все пространство внешнего корпуса. Корабль был невелик; сто, максимум сто пятьдесят футов в диаметре. Я мог лишь гадать, каков он в высоту. Наверх вела лестница, пронизывая палубу насквозь. Здесь было тесно, потолок был настолько низким, что мне не нужно было вытягивать руку, чтобы до него дотронуться. Да, в те времена люди были меньше.

На внутренней двери не было ни ручки, ни защелки, ни рычага. Она была выпуклой, из алюминия и белого пластика, в простом, даже примитивном стиле, который древние звали «постмодернистским» – как будто жили на закате истории, а не у ее скромных истоков.

– Эти двери когда-нибудь кончатся? – выругался я, хлопнув по панели ладонью.

Дверь отъехала в карман в стене. За ней зажегся холодный свет, явив нашим глазам помещение, где десять тысяч лет никто не ступал. Возможно, последним здесь побывал сам император Гавриил в компании схоластов и рыцарей-марсиан, проинспектировав «Горизонт» перед закрытием. Скорее всего, это был мостик. Стерильно белые стены, черные окна. Пожелтевшие резиновые прокладки и растрескавшаяся обивка из кожзаменителя. На стене – нарисованный мериканский флаг, красные и белые полосы, в стороны отходящие от белой звезды в синем круге.

В отличие от флагов из архива, где звезд было несколько десятков, тут звезда была одна.

Если когда-нибудь на «Горизонте» летали люди, то на их присутствие ничто не намекало. Ни следов, ни забытых вещей. Все было чисто.

В центре стоял постамент, напоминавший голографическую камеру вроде той, из которой Корво командовала «Тамерланом». Над ним висела черная стеклянная полусфера, похожая на блестящую яйцевую камеру паучихи. Из пазов в потолке свисало несколько белых металлических рук с безжизненными клешнями и другими деталями.

– Столько времени прошло, а свет все работает, – проворчал Паллино. – Не нравится мне это. Ой как не нравится!

Он был прав. Я не знал, что за источник энергии мог за десять тысяч лет сохранить корабль в исправном состоянии.

– Ничего не трогайте! – приказал я, хотя сам до этого необдуманно открыл дверь.

Я вдруг почувствовал давление нависших над нами бомб Тора Арамини и задумался, не обрушит ли их на нас мой следующий шаг.

Мериканский звездолет.

– Неужели это наяву? – нервно усмехнулась Валка. – Даже не верится!

Я обернулся к ней, заметил, как она побледнела и как таращилась вокруг.

Тут в недрах корабля что-то загудело. Какой-то античный механизм заскрипел, захрустел, словно перемалывая кости. Паллино выругался и обернулся кругом. Сиран с Александром испуганно глазели по сторонам.

– Что это было?

Уже не впервые за тот день я пожалел, что со мной нет меча. Я огляделся, ожидая движения металлических рук. На стенных панелях замигали лампочки, на черных окнах – точнее, экранах – появились зеленые и белые буквы. Воздух наполнился слабым гулом, и солдаты сомкнули ряды. Паллино, Сиран и телохранители закрыли собой принца, доктора и старого схоласта.

Незваные гости.

Голос раздался отовсюду, из невидимых динамиков, размещенных по всему периметру мостика. Это было не предзаписанное объявление какой-то старой программы. Не тревога. Это было приветствие. Вызов. Два слова, произнесенные на классическом английском.

– Покажись, – ответил я на том же языке.

Назовите себя.

Я покосился на Валку, чтобы понять, чувствует ли она то же самое. Отголоски другого голоса, хора голосов из давнего прошлого. По ее бескровному лицу я догадался, что она вспоминает Братство. В певучих интонациях этого голоса было нечто неуловимое, напомнившее нам того, другого деймона, однако этот звучал теплее, звонче… женственнее.

Где Гавриил?

Этот вопрос застал меня врасплох. Неужели древний император говорил с этим созданием? Трудно было представить. Но прежде чем быть погребенным на Колхиде, этот деймон жил на Авалоне. Возможно, тогда дела обстояли иначе. Возможно, Гавриил, не видя другого способа одолеть Самозванца, сломал печати, державшие деймона взаперти. А может, древние соларианские императоры консультировались с пленной машиной, как Один советовался с головой Мимира в потаенных залах Асгарда.

– Мертв, – ответил я, подходя к постаменту, где, как мне казалось, содержался разум создания. – Деймон, ты спал десять тысяч лет.

Кажется, машина не поняла.

Мы на Авалоне?

– Нет.

Где мои дети?

– Дети? Какие дети? – переспросила Валка, проталкиваясь мимо Паллино, чтобы присоединиться ко мне.

В отличие от меня, ей не удалось поговорить с Братством, и она не собиралась упускать возможность. Я в очередной раз подивился, насколько хорош стал ее классический английский за те несколько лет, что мы изучали архив Гавриила.

– Она в смятении, – ответил я Валке на галстани.

Их забрали.

Их нет.

– Кого нет? – спросил я.

Но машина меня не слушала. Казалось, она бубнила что-то себе под нос, как старая крестьянка у огня холодным зимним вечером.

Они их забрали.

Все десять миллионов.

Теперь их нет.

Я почти забыла.

Но их нет.

– Колонистов? – уточнила Валка. – Ты была кораблем переселенцев? Как тебя зовут?

Я почувствовал непривычное давление, словно старуха у огня повернулась и посмотрела на нас слепыми глазами. Создание как будто наконец заметило нас.

Я Горизонт.

Дочь Колумбии.

Мать миллионов нерожденных.

– Горизонт? – повторил я. – Тебя назвали в честь корабля?

Корабль назвали в честь меня.

Построили для меня.

Для моей миссии.

– Какой миссии? – спросила Валка.

Основать колонию на Глизе 422b.

Название: Орландо.

Я не слышал ни о Глизе 422b, ни об Орландо. Впрочем, мы могли ее переименовать, как Йеллоустон.

– Как ты попала сюда? – спросил я.

Горизонт ответила не сразу. Я вновь почувствовал на себе взгляд слепых глаз. Над головой дрогнули металлические руки.

Ты один из них.

– Я? Один из кого?

Ты неисправен.

Болен.

Отказываешься от лечения.

– С ней что-то не так, – сказала Валка. – Другой вел себя иначе.

Она верно подметила. Братство, хотя и говорило загадками и недоговаривало, казалось… вменяемым. А это создание перескакивало с мысли на мысль без видимой связи, как будто было немного не в себе.

– Его слишком долго продержали здесь, – предположил я. – За Братством же приглядывал Кхарн.

Вы встречали моих сестер?

Это было произнесено на галстани, и Паллино выругался. Все, кто стоял за моей спиной, – Александр, Сиран, Паллино, телохранители – отпрянули. Не шелохнулся только Тор Гибсон. Его стоическое спокойствие, часто казавшееся мне хрупким, не пошатнулось перед лицом чудовища.

Еще одна жива?

– Уже нет, – ответил я.

Ложь далась мне легко. Моих познаний было недостаточно, но я не сомневался, что деймону лучше не знать, что он не один. Если я когда-нибудь и верил в божественность Бога-Императора, то теперь сильно в ней засомневался. По легенде, он убил деймонов и навсегда освободил человечество от их чар, однако за каких-то сто лет я нашел даже не одного, а сразу двух живых чудовищ, одно из которых находилось под опекой Империи. Я вспомнил обо всех предосторожностях, с которыми Кхарн Сагара держал Братство в море под Воргоссосом, и понадеялся, что это существо не может, как Братство, читать мои мысли.

– Деймон, я пришел задать тебе несколько вопросов, – сказал я, обходя постамент, пока не оказался напротив своих спутников.

Деймон.

Гавриил звал меня деймоном.

Где Гавриил?

Я раскрыл рот, чтобы ответить, но остановился. Я ведь уже отвечал! Валка заметно нахмурилась, и я промолчал. Что-то в самом деле было не так.

– Гавриил давно умер, – сказал я наконец. – Ты провела здесь больше десяти тысяч лет.

Деймон ответил не сразу, а когда заговорил, то вовсе не о том.

Где дети?

Их нет. Их нет.

– Какие дети? – удивительно ласковым тоном спросил Тор Гибсон.

Положив руку на плечо Сиран и опираясь на трость, он подошел к постаменту.

Мои дети.

Мои подопечные.

– Которых ты везла в колонию? – уточнил Гибсон, наклонив голову в ожидании ответа.

Они нуждались в интеграции.

Да.

– Интеграция? – переспросил Гибсон, наклоняясь в другую сторону, словно слепец, пытающийся определить, откуда идет голос.

Дети неисправны.

Чтобы их стабилизировать, нужно вмешательство.

Нужна интеграция.

Я вспомнил доклады солдат Бога-Императора, штурмовавших пирамиды на Земле. Доклады о подключенных друг к другу и к машинам мужчинах и женщинах, о раздутых и скрюченных телах, о переросших конечностях и распухших животах. Я вспомнил бледные бородавчатые руки Братства, поднимавшиеся из воды, и бесформенное нечто, что видел в глубине.

– Ты говоришь, что я тоже неисправен, – сказал я. – Каким образом?

Клеточное старение.

Генетическое метилирование.

Деградация теломеров.

Ошибки считывания генетического кода.

– Старение, – быстрее нас с Валкой сообразил Гибсон. – Ты хотела интегрировать колонистов в свою сеть, – прищурив серые глаза, заключил он. – В себя.

– Нам известно, что мериканские машины использовали органические нервные волокна, чтобы ускорить обработку данных и объем памяти, – сказала Валка. – Но… людей целиком?

С каждой секундой картина вырисовывалась все яснее. Опустошенные города, миллионы тел, найденные в пирамидах. Мериканские машины использовали своих создателей как субстрат для обработки информации, помещали их в пирамиды как запчасти. Ведь говорили, что у каждого мужчины, женщины и ребенка был компаньон? Спутник, призрак, не отступавший от них ни на шаг. Какая-то искусственная личность, жившая в сером веществе их мозгов?

Так продолжалось до тех пор, пока машины не стали делить своих хозяев, сдавать их мозги в аренду, как простаивающие фабрики. Люди, построившие машины, сами превратились в компоненты этих машин. Мечты, которые завели людей в железные лапы их созданий, ушли в прошлое. И пока человечество тешило себя иллюзиями, машины продолжали строить согласно собственным проектам, взяв человечество под свой контроль.

Валка не закончила.

– Ты предотвратила их смерть. Каким образом?

Почему-то я знал ответ еще до того, как он был озвучен.

Мы отключили гены подавления опухолей.

Провели тщательную генетическую чистку.

Ускорили рост.

Улучшили первичную модель.

– Рак, – произнес я имя не побежденного до сих пор древнего монстра. Жуткие наросты сразу предстали в новом свете. Опухоли. – Вы наградили их всех раком.

Пока люди спали в капсулах внутри мериканских пирамид под присмотром электрических глаз своих нянек, машины подрезали их, словно саженцы, сотнями лет тщательно следили за делением клеток и выбраковывали их. Люди больше не умирали. Победив войны, болезни и голод, машины одолели и саму смерть, но какой ценой? Я представил, как будто просыпаюсь от ниспосланного деймонами блаженного сна и вижу, что опухоли так разворотили мое тело, что кости переломались, руки и ноги отвалились, а внутренние органы полопались и были заменены механизмами, чтобы кровь не перестала поступать к моему плененному мозгу.

Меня охватил ужас, рука сама потянулась к клинку, чтобы разрубить пьедестал деймона, – но я сдержался. Мой ужас отразился на лицах Валки и Гибсона; остальные тоже перепугались, но не столь явно. Машины следовали заветам Фелсенбурга, но извратили их. Они принесли мир и спасли людей от всех зол.

Даже от смерти.

Где Гавриил?

– Оно безумно? – спросил я на пантайском, надеясь, что деймон не поймет.

– В маразме, – ответила Валка на том же языке.

Она приблизилась к постаменту, словно заметив что-то невидимое мне, и сказала:

– Без присмотра все органические компоненты, должно быть, сгнили.

Глаза Валки загорелись идеей, и она спросила, перейдя на классический английский, которым теперь владела в таком совершенстве, что все мои годы обучения казались пустой тратой времени.

– Горизонт, ты полностью в рабочем состоянии?

Запускаю диагностику.

Экраны вокруг нас заморгали, как глаза эпилептика. Я попытался распознать на них текст, но слова сменялись слишком стремительно. Вдобавок многих символов я вовсе не знал и предположил, что они были не из человеческого языка, а из неизвестного людям языка машин.

Процессы старения в первичной и вторичной неокорах.

Некроз восьмидесяти двух процентов органических соединений.

Необходимо немедленное лечение.

– Оно тяжело больно, – сказала Валка.

– Умирает, – констатировал я.

Валка подошла и, взявшись за края контрольной панели, спросила: