После того как в 1502 г. пала Большая Орда, начинается движение Русского государства «встреч солнцу». В его результате произошла самая масштабная в истории территориальная экспансия одного государства, когда менее чем за 150 лет было освоено колоссальное пространство от Волги до Тихого океана. Как раз с этим важнейшим для России процессом связано и наиболее, на наш взгляд, значимое влияние золотоордынского фактора с точки зрения последующей российской внешней политики: Россия – единственная из великих держав современности – приобрела опыт интеграции соседа, игравшего на протяжении нескольких веков роль наиболее важного антагониста («консолидирующего другого») в процессе становления ее суверенной государственности. И даже некоторая обыденность, с которой произошла интеграция элементов Орды в Россию, начиная с упомянутого выше водворения «верных татар» царевича Касима на передовые рубежи Великого Московского княжества в 1451–1452 гг., является признаком особых отношений, природа и содержание которых отличались от практик, возникших и развивавшихся к западу от российских границ[401].

Окончание монголо-татарской гегемонии при Иване III оказалось водоразделом между «волей к жизни и волей к власти» в истории русского государства. И оно хотя бы поэтому имеет центральное значение в нашей внешнеполитической истории, а стало быть, и в истории России вообще. До 1480 г. Русская земля обороняется от своих иноплеменных противников, хотя и периодически совершает контратаки. После 1480 г. начинается наступление, в процессе которого территория единого государства на основе «вооруженной Великороссии» возрастает до колоссальных масштабов. Победив Орду, Россия становится той великой евразийской державой, которой остается и по сию пору.

Это произошло и потому, что период, когда военно-политическое противостояние было основным (хотя и далеко не единственным) способом взаимодействия с Ордой, не имел своим завершением построение цивилизационной границы. Вместо этого отношения с прежними противниками приобрели новое качество, в котором уже Россия стала хозяином и объединителем. Причины данного феномена – отдельный огромный сюжет отечественной истории, пока полностью не раскрытый. Их можно искать в обозначенной историками «яркости и многогранности» этих отношений в предшествующий исторический период, фактической интеграции двух обществ с середины XV в., либо в и так существовавших предпосылках, на которые в своих работах настойчиво обращает внимание Л. Н. Гумилев[402]. А также в особом устройстве отношений между государством и Церковью в Средневековой Руси, да и вообще причиной может быть особая роль ценностно-религиозного фактора, существенно отличавшаяся от таковой в Западной Европе.

Так, российский историк конца XIX в. отмечает: «Инородческие религии не нашли в московской власти гонительницу. Это не значит, что она в своем практическом отношении к религиям новых подданных являлась похожею на государственную власть императорского Рима, дававшего место в пантеоне божествам покоренных народов. Не означает это и того, что московская власть была чужда желания обратить инородцев в христианство. Но эти ее стремления, совпадавшие с религиозной ревностью многих подданных русского происхождения и в особенности духовенства, сталкиваясь с фискальными ее стремлениями, в значительной степени умерялись опасением, как бы этой ревностью не ожесточать инородцев…»[403]. Другими словами, совершенно не имеет фундаментального значения, каковы были первоначальные причины того, что Русское государство не пошло по пути изгнания или насильственного крещения недавних подданных Орды: фискальные соображения, недостаток сил для подавления внутренних восстаний, открытая граница на Востоке, или, что нам видится более вероятным, традиция даннических отношений и большая религиозная терпимость.

Важнее другое – в историко-пространственном отношении включение в состав русского государства «ордынского» Поволжья происходило одновременно с окончательным присоединением Новгорода, Пскова и Твери, борьбой с литовцами за Смоленские земли и, наконец, попыткой закрепиться на берегах Балтийского моря при Иване III, а затем в ходе Ливонской войны. Экспансия России на территорию бывшей Орды стала частью формирования того крупного государства, которое в конце XV в. вышло на сцену европейской и мировой политической истории в сознании своей независимости и своих особых интересов: «Созидавшаяся империя нуждалась в отлаженном механизме „совокупной идеологии“. Сколь бы ни были действительно серьезны различия – и даже определенные противоречия – между церковными и нецерковными по преимуществу „книжниками“, в целом и те и другие являли собой организованный, рационально упорядоченный блок. В нем мыслительная энергия каждого перерабатывалась в общую, объединяющую всех идею и действовала во имя эффективного функционирования всей огромной государственной машины, в том числе и в экстремальных для нее режимах»[404].

Феномен России, непосредственно связанный с ее международными отношениями, определяется тем, что другие европейские государства в принципе никогда не сталкивались с полной ликвидацией своих исторических противников. Для того чтобы понять масштаб и значение того, как развивались отношения России и Орды, можно представить себе гипотетическую ситуацию, при которой 100-летняя война между Англией и Францией закончилась бы полным поглощением одного из противников другим. Или балканские славяне смогли бы полностью подчинить своих османских угнетателей. Однако и в том малом, что славяне и греки смогли отвоевать у Турции, они пошли путем этнических чисток и массового взаимного изгнания, как это произошло с малоазийскими греками или мусульманами Балканского полуострова в первой четверти XX в.[405].

История становления Русского государства, напротив, не знает примеров жесткого этнического размежевания. Но она состояла (в своем пространственном измерении) в распространении власти Москвы в пределах, которые буквально несколько десятилетий до этого занимало государственное образование, представлявшее для России наиболее серьезную внешнюю угрозу. «Верные татары» царевича Касима принимают участие в походе Ивана III в 1471 г. на Великий Новгород, закончившемся сражением на р. Шелони, а первое решительное военное столкновение с Западом – Ливонскую войну – Москва начала, уже получив в свое распоряжение территории и ресурсы, включая человеческие, совсем свежего «ордынского наследия».

Русская социальная общность, вступившая во взаимодействие с Ордой в момент упадка своих раннесредневековых порядков, завершила его сравнительно единой нацией и государством. Борьба с Ордой, всеобщий характер которой мы видели, стала на продолжительном отрезке истории тем, что создавало международно-политический смысл существования Великорусской государственности. Как мы знаем, сопротивление «игу» сопровождалось постоянными попытками «понять, что происходит, в какой духовной ситуации находится Русь»[406]. В рамках этого важнейшего для становления национального самосознания процесса Орда была наиболее важным внешним вызовом, применительно к взаимодействию, с которым оценивалось состояние морали и государственности русского народа. В результате монголо-татарская этнообщественная система заняла для формирующейся России место «другого», сопоставление с которым необходимо для появления собственной уникальной культуры и идентичности.

На этом фоне еще более очевидной становится уникальность феномена русской и мировой истории, последовавшего за гибелью Орды в 1502 г. Как мы уже отмечали, присоединение к России Поволжья и затем Сибири было непрерывным процессом по отношению к борьбе русского народа за независимость. Произошло плавное перетекание периодов российской внешнеполитической истории, связующим элементом между которыми стала Орда и ее наследие. Основные бывшие ордынские земли были включены в состав Русского государства в течение первых 100 лет после «стояния на Угре», и только Крым сохранял неопределенное положение еще почти два века. Объединение земель вокруг Москвы, создание Русского государства и приобретение им многонационального характера были, таким образом, переплетены между собой в рамках единого комплекса событий и явлений истории этой части Евразии.

В результате Россия получает уникальный для современных держав опыт постепенного и, в конечном итоге, полного поглощения наиболее сильного и опасного соседа и всеобъемлющей интеграции его в собственный государственный организм. Могущественный народ, на протяжении более чем 200 лет представлявший собой крупнейшую угрозу для великорусского этноса, пал под давлением собственной внутренней слабости, был разгромлен на поле боя и, в конечном итоге, включен в состав России, а большая часть его аристократии влилась в русское дворянство. Это последнее стало для Русской земли первым масштабным опытом строительства полиэтнической державы, когда «в процессе становления и территориального роста государства с преобладанием одного этноса, для осуществления эффективной интеграции с иноязычной периферией использовалась социальная элита подчиненных этнических групп, которой гарантировалась некоторая автономия в обмен на услуги по защите рубежей государства»[407].

Примеры подобного рода мы встречаем только в древней истории государственных образований Передней Азии или Античности, и никогда – в европейской или азиатской истории последних полутора тысяч лет. Русская государственность, вроде бы уверенно двигавшаяся по пути т. н. «интегрального национализма», смогла преодолеть свойственные ему ограничители: национальную и религиозную исключительность. Одновременно опыт преодоления узконационального и монорелигиозного характера государственности привнес в русскую политическую культуру присущую ей сложность и отсутствие склонности к радикальным решениям в сочетании со стремлением обеспечить за собой уникальное право поступать по-своему. Не случайно, что, по мнению историка религии, «анализ внешнеполитической практики централизованного Русского государства показывает убывание стремлений мыслить в „черно-белой альтернативе“ и выносить экстремальные решения, ревностно защищая лишь собственную – замкнутую – систему убеждений»[408].

Также можно предположить, что интеграция в свой состав наиболее могущественного и опасного противника представляет собой историческое переживание такой силы, что оно неизбежно определяет отношение к собственной способности решать внешнеполитические задачи вне зависимости от их масштаба, сложности и времени, которое может потребоваться для достижения цели. Весьма вероятно, что, собственно, этот исторический опыт находится в центре известной «тягучести» российской внешней политики в самых различных ее проявлениях. Монотонное движение к определенной цели даже не обязательно предполагает способность идентифицировать свои приоритеты – но это не только вызов для практики внешнеполитической деятельности, но и базовая характеристика нашего поведения, изменить которую не могут даже самые радикальные обстоятельства.

Даже если в восприятии действующих лиц конкретного исторического момента та или иная задача кажется неосуществимой в силу отсутствия силовых возможностей, это не означает, что следствием может стать признание данного факта и определение на этой основе внешнеполитической стратегии. Россия вообще отказывается признавать текущую реальность в качестве неоспоримой установки, поскольку опыт учит нас, что в долгосрочной перспективе ничего невозможного не существует. Эта привычка делает мало реализуемыми на практике призывы отказаться от каких-либо внешнеполитических устремлений на основе рационального анализа текущего соотношения сил. Тем более когда основу внешнеполитической философии народа формирует весьма радикальная интерпретация идеи божественного покровительства.

Приобретение масштаба

Завершению истории русско-ордынских отношений, впрочем, предшествовало не менее значимое событий во взаимодействии России и Запада, также предопределившее начавшуюся вскоре борьбу Москвы за выход к Балтийскому морю. Как и в случае с восточным направлением или русско-литовскими отношениями по поводу православных территорий Великого княжества Литовского, вопросы внутреннего развития Руси и ее международных отношений оказались тесно связаны. Господин Великий Новгород – один из древнейших и богатейших городов Русской земли – ко второй половине XV столетия уже потерял большую часть своей вечевой демократии, а участие населения в принятии решений стало, по мнению историков, достоянием славного прошлого[409]. В торгово-экономическом отношении процветание города и его хозяев все больше зависело от воли их партнеров в городах Ганзейского союза и Ливонии. Другими словами, вечевая республика, сумевшая при помощи «низовых» князей и их дружин отстоять свою независимость во время завоевательных походов шведов и Тевтонского (Ливонского) ордена в XIII–XIV вв., постепенно сама уже клонилась к тому, чтобы стать экономической и политической колонией западных соседей. Таким образом, фундаментальные противоречия между интересами новгородских бояр, с одной стороны, и движением русских земель к объединению, с другой, становились непреодолимыми.

Новгород становился реликтом Средневековья с его отсутствием четких разделительных линий между государствами и территориальными образованиями и возможностью двойной лояльности. Наступающая эпоха единых централизованных государств существование такого реликта не допускала. Отметим, что, несмотря на их непохожесть, с аналогичной системной проблемой столкнулось Великое княжество Литовское и Русское. Историки отмечают, что ему с самого начала территориальной экспансии в середине XIV в. было свойственно то, что мы можем назвать «двойная лояльность» элиты и земель восточной части государства – русская и литовская. Сыновья Великого князя Ольгерда – Андрей (1320–1399) и Дмитрий (ум. 1399) – например, сражались в составе русских полков в битве на Куликовом поле, а через 19 лет оба они погибли в роковом для истории Великого княжества Литовского сражении на р. Ворскле. Полки Смоленска, захваченного Витовтом в 1404 г., уже в июле 1410 г. участвовали на стороне польско-литовского войска в битве при Грюнвальде, где проявили решающую для хода сражения стойкость. Но наступающие новые времена также неизбежно вели эту державу к внутреннему расколу между православными и все более тяготеющими к католической Польше литовцами.

Москва, со своей стороны, не спешила окончательно решать новгородскую проблему – она выглядела слишком масштабной, а полное подчинение великого города противоречило всей традиции отношений Великих князей и новгородской городской общины. Учитывая традицию, масштаб связей Новгорода и его экономическое значение, решительное взятие этого города под контроль означало перспективу изменения всего соотношения сил на Западном и Северо-Западном направлениях международных отношений русских земель. Как это случается порой в истории, принадлежность Русскому государству населенных русскими людьми земель могла быть оценена иноземными соседями как шаг, серьезно угрожающий их могуществу и внешнеполитическим позициям.

При Василии II Темном важным шагом в этом направлении стало установление в 1460 г. фактического контроля Великого княжества над Псковом – это позволило серьезно укрепить контроль над северо-западными рубежами русских земель. Последовавшие в 1460, 1463 и 1474 гг. договоры Великого княжества Московского и Пскова с Орденом означали отказ последнего от притязаний на псковские земли. Теперь нападение на них со стороны рыцарей означало войну с Москвой. Мы видим, что вновь, как и во времена Дмитрия Донского, московские Великие князья одновременно добиваются двух целей – расширяют свою власть внутри русских земель и берут под контроль их внешний периметр. При этом способность сдерживать агрессию иноземных соседей, как и 100–150 лет до этого, становится важнейшим фактором лидерства Москвы во внутренней русской политике. В остальном даже на этом этапе московская объединительная политика не выглядит как решительные завоевания, скорее это установление контроля исподволь, не создавая избыточного напряжения и постоянно сохраняя формальную приверженность старым традициям местных вольностей земель-княжений. Русское государство как будто прорастает через прежнюю раздельность земель. Так, например, решительным шагом в установлении контроля над Великим княжеством Рязанским в 1464 г. становится династический брак младшей сестры Ивана III с тамошним князем Василием Ивановичем.

В итоге к концу 1470-х гг. только Тверское великое княжество сохранило формальный статус, равный Москве. Объединение русских земель, таким образом, не знает в своем наиболее важном историко-пространственном измерении примеров жесткого завоевания равных по своему юридическому положению земель-княжений и лишения их княжеских родов власти или жизни, как это бывало в Европе или Азии. Та же Рязань полностью становится частью Великого княжества Московского, управляемой через наместников, только с 1521 г. Тягучесть, свойственная русской политической культуре, вообще не предполагала радикальных решений – правило, сформировавшееся в эпоху, когда резкий шаг мог легко оказаться последним. Поэтому во всех действиях Ивана III мы практически всегда видим сдержанность и последовательность, экономию незначительных ресурсов и готовность к компромиссам в уверенности, что худой мир намного лучше доброй ссоры. Тем более что этот мир никогда в русской истории не становится препятствием для дальнейшего неуклонного движения к стоящей впереди цели.

Новгородский случай оказался, в конечном итоге, исключением из этого правила. Во-первых, по своим территориальным размерам и богатству Новгородская земля намного превосходила все остальные русские земли-княжения. Она была действительно бриллиантом в короне формально суверенных территориальных образований русского народа накануне завершения процесса его государственного объединения. Поэтому материальные ресурсы Новгорода могли сыграть решающую роль в эпоху, когда Великому княжеству Московскому было необходимо максимальное напряжение сил перед переходом на новый уровень – созданием Русского государства.

Во-вторых, Новгородская земля занимала стратегическое положение между «вооруженной Великороссией» и ее западными соседями. В прежние времена, как мы помним, Москва ценила то, что была отделена от иноземных противников русских земель «подушкой» других формально и фактически независимых земель-княжений – Рязанской, Нижегородской, Тверской, Смоленской и, наконец, Новгородской. Однако такое геополитическое положение не могло продолжаться бесконечно: по мере того как Москва накапливала жизненные силы, ее суверенные соседи слабели и все больше рисковали склониться к власти иноземных держав. Несколько событий, указывающих на вероятность этого, произошли уже в первые десятилетия XV в., когда агрессивная политика Великого князя Литовского и Русского Витовта опиралась именно на втягивание в свою орбиту таких «выморочных» (потерявших законного правителя) земель-княжений, доходя даже до попыток установить контроль над Рязанью.

Во второй половине XV столетия Москва начинает медленно осуществлять стратегию стирания таких территориальных барьеров. И здесь будущее Новгорода представлялось для русской внешней политики намного более важным, чем даже Тверь, находившаяся, как и Москва, в глубине русских земель. Не говоря уже о Рязани, Владимире, Ярославле или Нижнем Новгороде – те граничили с Ордой или туземными народами северо-востока, которые не могли представлять опасности в качестве враждебных юрисдикций. Новгород в силу своего географического положения мог быть оторван от Русской земли основательно, а его возвращение потребовало бы колоссальных военных усилий с невыгодных геополитических позиций.

Новгородская земля легко доступна именно с западной и юго-западной стороны – по морю и через Ливонию и Смоленск, а на востоке и юго-востоке ее прикрывают леса и болота. И, наконец, решительные действия в отношении Новгорода могли быть необходимы по общеполитическим соображениям – контроль над самой крупной и богатой из русских земель придавал Великому княжеству Московскому принципиально новый масштаб и стратегическую глубину на всех географических направлениях, показывал иноземным соседями степень решимости ее правителей в достижении поставленных целей. Однако и это бесспорные аргументы в пользу быстрого решения новгородского вопроса не стали основанием для того, чтобы рубить сплеча.

Обратный отсчет существования независимой Новгородской земли был запущен в начале 1471 г., когда «боярство пригласило на новгородский стол короля Казимира и заключило с ним договор против великого князя Московского. Договор был составлен, но еще не ратифицирован. Приглашение короля-католика и союз с ним означали прямую измену России, более того – отпадение от русской Православной церкви, что имело особо важное значение для средневекового миропонимания»[410]. Теперь Великий московский князь Иван III обязан был действовать более решительно, чем его отец Василий II Темный, в 1456 г. подписавший с Новгородом Ялжебицкий мир, по которому великий город уже лишался права на самостоятельные внешние сношения, а верховной судебной властью признавался Великий московский князь.

И обращение к Казимиру Ягеллончику по поводу принятия им новгородского княжеского стола могло быть интерпретировано как прямая измена и нарушение принятых обязательств. 14 июля 1471 г. московское войско разбивает новгородское ополчение в решительной битве на р. Шелони – одном из наиболее кровопролитных сражений в общем сравнительно мирном процессе объединения русских земель вокруг Москвы. Историки отмечают, что «существенно важную роль в победе над новгородским боярством сыграла идеологическая база действий великого князя – его войска сражались за единство Руси и, главное, за православную веру, а не за короля-католика и своекорыстных бояр-олигархов»[411]. Через несколько дней после сражения, 24 июля, в Русе по приказу Ивана III были казнены несколько попавших в плен новгородских бояр, включая сына одной из предводительниц новгородского заговора, Марфы, Дмитрия Борецкого.

Потерпев поражение в бою, новгородская боярская олигархия двигается дальше по пути измены всей Русской земле и вере: отправляется несколько посольств к ландмейстеру Ливонского ордена Йоханну фон Гирсе[412]. Цель предполагаемого сговора состоит в нападении орденских сил на земли союзного Москве Пскова, что могло бы препятствовать его участию в наступлении Великого князя на Новгород и вообще отвлечь московские силы. Одновременно новгородская «судовая рать» под командованием Василия Шуйского терпит 27 июля поражение от московской «судовой рати» на Северной Двине. 11 августа в селе Коростынь подписывается мир между Новгородом и Великим князем Московским: по его условиям новгородские укрепления должны быть срыты, все контакты с Орденом и Литовским великим князем остановлены, а Москве выплачена существенная контрибуция. И вновь мы видим незавершенность, свойственную даже самым решительным событиям русской истории, – даже выиграв основное сражение и казнив основных зачинщиков мятежа, Иван III не входит в Новгород и не назначает в город своего наместника. Формальные институты власти новгородской городской общины остаются, хотя ее отношения с Москвой определяются новым договором, в котором новгородская земля провозглашается «отчиной» Великого князя.

Историки отмечают, что «победа над новгородским боярским сепаратизмом существенно улучшила геостратегическое положение Русского государства. Теперь это было именно государство, а не союз князей во главе с одним из них»[413]. Присоединение Новгорода к владениям Великого Московского князя коренным образом изменило стратегическое положение «вооруженной Великороссии» в отношениях с Западом. Теперь она, во-первых, непосредственно выходила своими территориями к Балтийскому морю и, во-вторых, становилась грозным соседом слабеющего орденского государства в Прибалтике. А польско-литовская федерация могла окончательно забыть о своих претензиях на роль объединителя русских земель.

Мы видим, таким образом, что важное внутриполитическое событие становится одновременно и весьма значимым для международных отношений Русской земли, где две сферы политической деятельности находятся между собой в диалектическом взаимодействии. Последний поход Ивана III на Новгород состоялся в декабре 1487 – январе 1488 г., закончил начатое на р. Шелони, по его итогу было упразднено вече, на территорию Великого княжества Московского выслали часть боярских семей, а вечевой колокол был увезен в Москву. История самого большого территориального разделения русских земель закончилась, а вместе с этим началась история единого Русского государства. И вновь, как и в действиях его далекого предка (первого Московского удельного князя Даниила Александровича), поведение Ивана III сочетает сдержанность, даже умеренность, принимаемую многими за робость, и дерзость, когда речь идет о действительно важных делах. Бесконечное затягивание политического процесса, отсутствие малейшего желания рубить сплеча сочетается с готовностью к самым решительным действиям – со всем этим противникам Русской земли уже приходилось сталкиваться с самым неблагоприятным для себя результатом. И предстоит сталкиваться в будущем.

Оформленное широкими мазками объединительной политики Ивана III государство уже обладало своим уникальным характером и внешнеполитической культурой, сформированной за прошедшие столетия. Эта культура в полной мере отразилась в том, как Москва решала свои задачи в отношениях с иноземными соседями, а ее отличительная особенность – это глубокий прагматизм и рациональность принимаемых решений, парадоксальным образом сочетающихся с глубокой моральной уверенностью в своей правоте, основа которой была сформирована в XIV–XV столетиях религиозно-философскими исканиями Русской православной церкви. Пройдя сложный путь самопознания на основе анализа внешнеполитических обстоятельств жизни русского народа, наша политическая философия формулирует основы того, что уже в скором будущем становится государственной идеологией.

На пороге «Третьего Рима»

Окончательная эмансипация Русской земли от ордынской зависимости в 1480 г. сопровождается появлением документа, представляющего собой первый политический манифест новой сильной государственности. Речь идет об уже известном нам из предыдущей главы «Послании на Угру» ростовского епископа Вассиана Рыло, адресованном Великому князю Ивану III в момент наиболее решительного противостояния Москвы со слабеющим ордынским государством в середине (между 15-м и 20-м числами) октября 1480 г. Идейное содержание «Послания» стало предметом тщательного разбора целым рядом выдающихся российских историков, среди которых представляется необходимым особенно выделить уже упоминавшиеся в четвертой главе работы В. Н. Рудакова, Ю. Селезнева и И. М. Кудрявцева и А. Б. Конотопа[414]. В частности, В. Н. Рудаков указывает, что «основной задачей „Послания“ было создание стройной системы доказательств в пользу легитимности борьбы с ордынским ханом»[415], т. е. наиболее важной внешнеполитической задачи русских земель в тот исторический момент.

В содержательном плане автор послания придерживается известной нам традиции обильного использования ветхозаветных смыслов для того, чтобы указать на неправильный порядок вещей и возможность его исправления. И. М. Кудрявцев, в свою очередь, характеризует «Послание» следующим образом: «В нем слилась струя догматическая с общественной в едином патриотическом направлении, причем самые жанровые особенности этого вида древнерусской литературы достигли, пожалуй, своего совершенства»[416]. Такая характеристика «Послания», как нам кажется, наиболее достоверно определяет природу данного документа, объединяющего результаты нравственного поиска и политического процесса. На этой основе силой отточенных ветхозаветных образов придаются смысл и значение внешнеполитическим действиям Русского государства в условиях и с учетом задач, которые оно перед собой ставило.

Политические обстоятельства появления «Послания» хорошо известны, их подробности, как и содержание, являются предметом обширной историографии и дискуссий[417]. Суммируя выводы историков, можно сказать, что, согласно «Посланию», политика Великого князя должна преследовать несколько целей. Все они обусловлены конкретными обстоятельствами и представляются Вассиану законными (справедливыми) в рамках отождествления Русской земли и «богоизбранного Царства». Во-первых, начиная с анализа природы ордынского государства и его верховной власти, Владыка Вассиан указывает на причины попадания Русских земель в зависимость от Орды, как «казнь Божию».


«И не только ради наших прегрешений и проступков перед Богом, но особенно за отчаяние и маловерие попустил Бог на твоих прародителей и на всю нашу землю окаянного Батыя, который пришел по-разбойничьи и захватил всю землю нашу, и поработил, и воцарился над нами, хотя он и не царь и не из царского рода. Мы ведь тогда прогневили Бога, и он прогневался на нас и наказал нас, как чадолюбивый отец, по словам апостола: „Кого любит Господь, того он наказывает; бьет всякого сына, которого принимает“»[418].


Другой аспект «Послания» – это обоснование справедливости борьбы с Ордой и необходимости для князя вести себя решительно, в основе которой лежит анализ татарской этнообщественной системы, познаваемой через природу власти хана Ахмата. Вопросы внутриполитического развития Русской земли также дают оценку власти Великого князя в ветхозаветных категориях и указания на необходимый для него способ поведения в конкретных обстоятельствах. Этот способ действий проистекает из результатов происходившего во второй половине XV – начале XVI в. «осмысления русского государя как единственного правого, во-первых, является отождествлением московских государей с библейскими царями, указывает на их вселенскую миссию единственных в мире праведных правителей последнего в мире богоизбранного народа, „Нового Израиля“»[419]. И, наконец, «Послание» содержит описание неизбежных в рамках провиденциализма последствий торжества «Руси – Нового Израиля» над его самым важным противником. В сочетании этих трех сюжетных линий происходит не только подведение итогов многолетнего осмысления природы отношений Руси и Орды, но указание на дальнейший верный путь для Русской земли после ее окончательного освобождения из «плена».

Конкретное содержание «Послания» и его внутренние цепочки аргументации подробно проанализированы в работах российских историков, и мы не будем на этом здесь подробно останавливаться[420]. В его тексте мы видим, что вся система доказательств выстроена с опорой на сформированные к тому времени основные положения концепции Богоизбранности Русской земли. Она для Вассиана является «Новым Израилем», находящимся в «плену» у «фараона», в роли которого выступает в конкретных исторических обстоятельствах хан Ахмат. Именно на этой аналогии основан и призыв к Великому князю отказаться от предрассудков по поводу того, что военное противостояние ордынскому хану было бы нарушением некой «клятвы», данной Орде предками Ивана III.[421]

Должное, по мнению Вассиана, поведение Ивана III в конфликте с Ахматом проистекает из того, что именно он является политическим и духовным владыкой, поставленным Богом во главе народа избранного им (богом), народа – Нового Израиля, который должен выполнить волю этого избранного народа «к полному освобождению от иноземного и иноверного порабощения»[422]. Если поместить «Послание» в контекст использования русской книжностью ветхозаветных аналогий, который проанализирован в рассмотренной ранее монографии Н. Ефимова и ряде других работ, можно предположить, что Владыка Вассиан использует концепцию, которая к тому моменту уже является центральным элементом самосознания аудитории этого документа.

Поэтому «Послание на Угру» не просто продолжает традицию рассмотрения наиболее важных исторических переживаний русского народа в категориях, основанных на буквальной аналогии с древним Израилем. В соответствии с требованием времени, оно суммирует наследие, созданное за 500 лет с момента принятия христианства применительно к проблеме, от решения которой зависит судьба русской государственности. И не случайно, что итог своим рассуждениям о политических отношениях Русской земли и Орды епископ Вассиан подводит прямой отсылкой к судьбе противников древнего Израиля, которых «милосердный Господь» в милости своей «поработит» избранному народу.

«Если мы так покаемся, то так же помилует нас милосердный Господь, и не только освободит и избавит нас, как некогда израильтян от лютого и гордого фараона, – нас, нового Израиля, христианских людей, от этого нового фараона, поганого Измайлова сына Ахмета, – но и нам их поработит»[423].

Это предсказание, являющееся прямой ветхозаветной аналогией, закрывает историю отношений Руси и Орды на уровне их религиозно-философского осмысления: за время ордынского «пленения» русское общество, как богоизбранный народ, прошло путь раскаяния и духовного очищения, который был ему предназначен, и вступает в новый этап своей истории подобно тому, как это произошло после освобождения от фараонова пленения с его древним аналогом. Принятый в русской книжности способ донесения мысли до читателя окончательно становится мыслью сам по себе, а Русская земля выступает на уровне политической доктрины «Новым Израилем», избранным Богом и подчиняющимся, вместе со своим Великим князем, непосредственно Богу.

Идеология растущего государства была основана на идее преемственности Киевской Руси, преимущественно в той мере, в какой этого требовали специфические особенности средневекового политико-правового сознания, но даже сейчас мы видим истинные масштабы ее присутствия в российском внешнеполитическом мышлении[424]. Эти особенности предполагали, что государство и его институты способны эффективно действовать в настоящем и будущем только при условии, если они укоренены в прошлом. Это формировало политическую концепцию преемственности власти московских князей от киевских, включая право на обладание всеми родовыми землями. Но еще более фундаментальное значение имела постоянно подвергавшаяся усовершенствованию легенда «царских даров», на основе которой окончательно оформилась российская государственная идеология.

Лежащее в ее основе понятие истинного, боговенчанного, христианского царя и идея предназначения власти как служения православному христианству получило логическое завершение в работах монаха Филофея. Сейчас его труды известны широкой общественности преимущественно в связи с оформлением концепции «Москва – Третий Рим», хотя, как указывают историки, само по себе указание на прямую преемственность земной роли русского государства от Византии появляется намного раньше. Важно другое: в работах Филофея, как отмечает В. А. Томсинов, присутствует идея «Ромейского царства» Господа Бога – идеальное неразрушимое государство, образ которого после «предательства» и крушения Константинополя принимает на себя Московское царство[425]. Русское государство, таким образом, является новым носителем идеала православного христианского государства. В свою очередь, тезис о «Третьем Риме» просто указывает на то, что Россия – это именно последний земной носитель данного идеала.


«И если хорошо урядишь свое царство – будешь сыном света и жителем горнего Иерусалима, и как выше тебе написал, так и теперь говорю: храни и внимай, благочестивый царь, тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать. И твое христианское царство другим не сменится, по слову великого Богослова, а для христианской церкви сбудется блаженного Давида слово: „Вот покой мой во веки веков, здесь поселюсь, как пожелал я того“. Святой Ипполит сказал: „Когда увидим, что Рим осажден персидскими войсками и персы вместе со скифами идут на нас с боем, тогда несомненно поймем, что то Антихрист“. Пусть же Бог миром, любовью, многолетием и здоровьем, молитвами пречистой Богоматери и святых чудотворцев и всех святых – преисполнит твое державное царствование!»[426]


Возникающая на этой основе интерпретация политической царской власти – без царя нет святой Руси, без святой Руси нет царя – основана на византийской «унитарной» идее. Согласно ей, как определяет французский богослов Ив Конгар, «земное правление и земной порядок вещей следует порядку небесному – на земле есть лишь один порядок, одна истина, одна справедливость, одна власть, носителем которой является образ и представитель Божий: единому Богу на небесах соответствует на земле, по меньшей мере в правовом отношении, единый монарх»[427]. Поскольку в идеологии московского государства утверждается идея о переносе Рима, то происходит и перенос связанного с ним экклезиологического примата, в рамках которого христианское общество созидается по образу Царства Небесного и небесной politeia; оно объединяет единым порядком под властью императора все аспекты жизни[428]: «Таким образом, достоинства поставляемого князя обуславливались нравственными достоинствами данной земли, поскольку она успела угодить Богу»[429].

Надо сказать, что представители церковной иерархии уже и раньше пытались донести до русских князей почерпнутые нами из Византии идеи об особых отношениях государственной власти с Богом и налагаемой этим ответственности. Однако древнерусские князья, эти представители «богатырского», по определению Льва Николаевича Гумилева, периода развития нашей элиты, не были людьми особенно просвещенными. Как с юмором отмечает видный русский историк-правовед М. А. Дьяконов, «теория божественного поставления, однако, очень туго проникала в сознание князей и понималась весьма конкретно»[430]. Не понимали, другими словами, русские князья, что идея об их поставленности Богом означает в первую очередь не права, а ответственность: необходимость воздерживаться от браней и видеть себя не военными вождями, а «пастырями добрыми». Т. е. оказались просто интеллектуально неспособны усвоить информацию, которая была понятна и доступна их потомкам на княжеских престолах в решающем периоде XIV–XV вв. Потомкам, которые пришли к пониманию сути отношений государства и «земли» на своем и отцов своих столетнем опыте унизительного поражения от татар и даннического поклонения Орде, когда все силы стремились к победе, а физические возможности для этого отсутствовали.

В свою очередь, позиция Русского государства по отношению к латинскому Западу формировалась на основе интеграции политических представлений князей и богословско-канонической мысли Церкви. Конгар пишет: «С точки зрения византийского идеала, многие эпизоды из истории христианского Запада представляются настоящим предательством»[431]. Он «оказался под владычеством варваров и перешел к варварам, совершал свою измену, создавая как бы римского, а на самом деле, германского, то есть варварского императора»[432]. Именно это, будучи перенесено на русскую почву, заложило основу и политического, и культурного отчуждения двух миров: византийского, утверждавшего себя в качестве единственного правопреемника Рима, и латинизированного варварского мира.

Единственная попытка решить проблему разделения, предпринятая Римом в рамках чрезвычайных обстоятельств, предшествовавших падению Константинополя, провалилась в России не в результате политической воли князей. Делегацию Русской православной церкви на Феррарском и Флорентийском соборах 1438–1439 гг. возглавлял недавно поставленный митрополит Исидор, ранее известный своей приверженностью компромиссам с Римом и преодолению раскола 1054 г., и Великий князь Московский особенно этому не противился. Возвращение в 1441 г. митрополита уже в сане кардинала-пресвитера в русские земли было встречено молодым князем Василием II с настороженностью[433].

Однако окончательное слово сказали противники объединения внутри Церкви и народа, что позволило в 1448 г. поставить точку в исторически сложившейся традиции поставления митрополита Константинополем. Историк пишет: «После трехдневных раздумий великий князь (Василий II Темный. – Т. Б.) приказал взять митрополита (Исидора. – Т. Б.) под арест и поместить его в Чудов монастырь. (…) Выход был лишь один: сделать так, чтобы суд этот не состоялся. Однако для этого необходимо было заставить Исидора бежать. Тем самым он как бы признавал себя виновным и одновременно избавлял великого князя от необходимости применять радикальные меры, что было крайне неразумно в условиях и без того не совсем прочного положения Василия Второго. Нервы Исидора не выдержали: осенью 1441 г. он решился на побег вместе со своим учеником Григорием. Василий Васильевич, видимо, только этого и ждал, он даже не думал снаряжать погоню. У Василия Второго были развязаны руки для хиротонии собственного митрополита»[434].

Таким образом, к моменту, когда погибающая Византия, цепляясь за жизнь, решилась, с точки зрения православной традиции, на самое страшное преступление, Россия уже прошла исторический путь, позволивший выступать самостоятельно и на основе идеологии, поколебать которую не могла даже воля императора и патриарха. К тому моменту был заложен фундамент отношений России и Запада, основанный на осуждении и отрицании всего пути, избранного Западной Европой после падения Римской империи. Характерно, что «вся внешняя политика князей обычно трактовалась как борьба за „истинное христианство“, подчиненная прежде всего идее защиты православия и его церкви. Это относилось не только к домусульманской и мусульманской Золотой Орде, но и к литовцам, награждаемым, как и татаро-монголы, эпитетом „поганые“, и даже к самим же русским, которые, как утверждалось, отпали (или хотели отпасть) от православия. И Раковорская и Невская битвы, и „Мамаево побоище“ – словом, буквально все сражения с иноземцами принимали под пером летописцев окраску религиозных битв»[435].

Для Московского государства европейские соседи были изначально поражены предательством, которое, согласно переданному из Византии учению, совершил «первый» Рим по отношению к христианству, и вся его идеология не предполагала вероятности компромиссного решения, когда речь идет о настолько важном вопросе. Не случайно, что именно на тезисе об отступничестве ближайших соседей на Западе – ливонцев – от христианской веры, что заслуживало наказания, была основана идеологическая подготовка уже первого военного наступления России на силы Западной Европы в конце 1550-х – начале 1560-х годов[436]. Отчуждение и осуждение предательства – два важнейших понятия, определяющих русское отношение к Западу, и поколебать их центральные позиции не смогли даже триста лет имперской и советской истории, когда Европа была наиболее близка России.

Эта идеология становится продолжением уже существовавшей традиции, но в XV в. приобретает более серьезный философский фундамент. Переводятся на русский язык основные произведения христианской философской литературы, происходит расцвет летописания, большинство произведений которого доходит до настоящего времени. Массовый культурный обмен в условиях заката Византии позволяет насытить интеллектуальную жизнь Великороссии, а укрепление княжеской власти – сделать ее востребованной. При этом на раннем этапе русский абсолютизм характеризует большое разнообразие точек зрения и философских подходов к развитию политической и правовой теории. Воспринимается и развивается культурное наследие Киевской Руси, получившее в условиях борьбы за выживание новые интерпретации. Этому также способствует такая, отмечаемая В. А. Томсиновым, особенность политико-правового сознания, как необходимость укорененности в прошлом государства его действий и идеологии[437].

Центральное место в новой идеологии занимает концепция преемственности власти Московских князей от Владимира Мономаха, получившего, согласно созданной в начале XVI в. трактовке, царский венец от Византийского императора. На этой основе возникает важнейшее разграничение между властью истинного и боговенчанного царя (преемника византийских императоров) и самозванного, ненастоящего царя, первым из которых выступает в произведениях русской политической философии именно ордынский хан Ахмат. Мы видели, как «Послание» епископа Вассиана в 1480 г. ставит целью убедить Великого князя в необходимости войны с Ордой, правителям которой до этого русские князья якобы приносили клятву не выступать против них. Последнее, конечно, также нельзя абсолютизировать, поскольку мы уже видели примеры открытых конфликтов с ханами и, более того, заключения против них военных союзов. Да и сам Вассиан, в подкрепление своей аргументации, провозглашает самозванными всех ордынских правителей, начиная с Батыя.

В момент стояния на Угре тезис о справедливости войны против ненастоящего царя принимает законченный характер – борьба с Ордой становится уже не только войной за веру, но и противостоянием истинного и ложного. Противостоящий Орде истинный царь – это боголюбивый защитник христианской веры, а не просто светский правитель. На этой основе уже в первой четверти XVI в. для России прорисовывается идеал православного христианского государства. Идея о Божественном покровительстве, четко сформулированная митрополитом Геронтием и архиепископом Вассианом в момент решительного столкновения с Ордой и систематизированная в «Повести о стоянии на Угре», определяла цель и содержание российской политики уже после освобождения от опасных соседей и завоевателей на Востоке. Отношения Русского государства с противниками становятся борьбой за веру, которую оно ведет, опираясь на солидную основу собственной исключительности «нового Израиля». Именно с этой концепцией во главе своей внешней политики Россия вступила во взаимодействие с Западом задолго до того, как блестящие мыслители обратились к вопросу об особой российской цивилизации.

Наступает последнее десятилетие XV в. – «момент крупнейшего исторического значения для Восточной Европы. На обширных ее пространствах рушится старая, слагается новая система международных отношений. Основной ее фактор – Московское государство, завершившее вековую работу над объединением Великороссии»[438]. При этом Россия – единственное государство с непрерывной суверенной историей на протяжении как минимум пятисот лет, которое на этапе формирования не испытывало значимого воздействия западноевропейской международной политики и само не оказывало на нее влияния.

Политическая организация России возникла самостоятельно, и в этом ее отличие от держав Западной Европы, с которыми она начала контактировать только с середины XVI столетия. Для них важнейший этап становления внешнеполитической культуры прошел в напряженной борьбе друг с другом. Франция и Британия пережили ее в период позднего Средневековья, в Германии и Италии процесс растянулся и завершился только во второй половине XIX в. Такое взаимодействие предопределило тесную связь между внутренней политической организацией наиболее важных стран Западной Европы и всего европейского пространства. В Восточной и Юго-Восточной Азии общественный строй и политическая организация всех без исключения государств испытали на себе влияние китайской цивилизации, могущество и интеллектуальные достижения которой стали примером даже для тех, кто боролся с Китаем на всем протяжении своей истории. Там разные государственные образования были объединены хотя и не авторитетом единого духовного центра, как на Западе, но в рамках общей религиозно-политической философии, в основе которой лежали идеи китайского конфуцианства. Русские земли, с одной стороны, сохраняли связи с духовно родственной Византией вплоть до ее гибели в 1453 г., но при этом уже давно шли своим путем религиозного и политического самосознания на основе присущего только им исторического опыта.

Россия на основе Великороссии изначально формировалась в иной среде, чем ее будущие и настоящие европейские партнеры. Уже само это позволяет иначе смотреть на вопрос о гипотетической принадлежности России к европейской политической цивилизации. Это не означает отрицания культурного родства в рамках изначального сосуществования западной романо-германской и восточной греко-славянской частей Европы, вторая из которых была (за исключением России) поглощена первой, более мощной в военно-политическом смысле. Но вплоть до третьей четверти XVIII в. Россия не могла испытывать влияния системы прав и обычаев международного общения, которая в предыдущем столетии получила условное определение Вестфальской. Наполнение этого порядка – баланс сил – никак не могло влиять на способность России решать внешнеполитические задачи в ходе многочисленных войн, а западноевропейская культурная и дипломатическая традиция не представляла для России большого интереса в силу ее малой практической значимости для борьбы российского государства за выживание. И к моменту появления на сцене западноевропейской (стало быть, мировой) международной политики Россия уже обладала целостной основой внешнеполитической культуры, определявшей, как государство реагировало на вызовы и какими могли быть внутренние регуляторы его поведения.

Заключение

Историк Эдвард Люттвак в своей книге «Стратегия Византийской империи» утверждает, что «у всех государств есть „Большая стратегия“ – тот уровень, на котором знание, искусство убеждения и сила, а также военная сила объединяются, чтобы определить собою результаты в мире других государств»[439]. При всей резонности такого суждения, думается, что если это правило и является верным, то Россия представляет собой исключение. У нее нет и не может быть «Большой стратегии» в том смысле, как это свойственно ведущим державам Запада или, например, Китаю и Индии. Возможно, поэтому российская историография не предлагает ничего похожего на произведения Сунь-Цзы, алгоритмы действий, изложенные в Рамаяне и Махабхарате, «Стратегикон» Маврикия либо труды Фукидида и Макиавелли. Уникальный пример для страны-цивилизации, за спиной которой – более 1000 лет государственности и более 500 лет непрерывной самостоятельности внешней и внутренней политики.

Причина в том, что роль «Большой стратегии» в России принадлежит национальной внешнеполитической культуре – явлению, намного более сложному и масштабному, целостному и противоречивому одновременно. Оно сформировалось в едином комплексе со всеми традициями и привычками политического и общественного развития, фундамент которых был заложен в решающий период XIII–XV вв., когда долго оставался открытым вопрос о существовании единой государственности Русских земель.

Собственно говоря, для России политика как таковая и внешняя политика неразрывно между собой связаны, являются частями единой идентичности и находятся в постоянном диалектическом взаимодействии. Любой разговор, что представляет собой Россия и каковы ее пути развития в будущем, неизбежно приводит к обсуждению места России в мире. А самые острые внешнеполитические вопросы не имеют существенного значения в отрыве от того, что их решение означает для развития российской государственности. Действуя на внешнем контуре, российское государство исполняет задачу, которая не может быть поставлена под сомнение – «защиту земли»[440], – и одновременно объединяет народ в единое целое, создавая основу его деятельности в качестве общества.

Ключ к обретению смысла российской государственности после кризиса середины XIII в. был найден в отражении внешних угроз существованию и свободному развитию ее народа. Не случайно мы видим, что тогда появляется вектор объединения Русских земель как политического процесса, до которого оставались безрезультатными попытки великих Киевских или Владимирских князей добиться единства. А монгольское нашествие, вроде бы нанесшее колоссальный урон производительным силам и государственным институтам Русских земель, оказалось, вместе с иноземными вторжениями с Запада, стимулом для начала объединительного процесса на уже твердой основе конкуренции между молодыми и энергичными землями-княжениями, в которой к середине XIV в. вырвалось в лидеры Московское княжество.

Основа неразрывной связи политического развития государства и его международных отношений заложена обстоятельствами, в которых развивалась российская государственность в самые важные – формирующие ее прототип – столетия отечественной истории, начиная с монгольского нашествия 1237–1241 гг. и до объединения Русских земель вокруг Москвы в конце XV в. Именно тогда был накоплен уникальный исторический опыт, когда борьба с иноземными вторжениями и даннической зависимостью от Золотой Орды сочеталась с собиранием в одно целое Русских земель. Оба процесса – внешнеполитический и внутриполитический – развивались под определяющим воздействием друг друга, и «первым моментом решительного успеха в великокняжеской борьбе за усиление центральной политической власти явилось нарастание руководящей роли великих князей всея Руси в международных (боевых и мирных) отношениях Великороссии»[441].

Контроль над внешними связями Русских земель стал важнейшим способом консолидации власти в руках Московских князей – начиная от простой концентрации у себя сбора дани для отправки в Золотую Орду и заканчивая преодолением попыток тверских, новгородских или рязанских правителей опереться на силу иноземных соседей. В результате «фамильный, своекорыстный интерес (московских князей. – Т. Б.) был живо поддержан всем населением Северной Руси с духовенством во главе, лишь только почувствовали здесь, что он совпадает с общим добром всего нашего православного христианства»[442]. Связь между международными отношениями Русских земель и их внутренним единством проявлялась и на западном направлении – сближение Литвы с Золотой Ордой во второй половине XIV в. становится причиной перехода под покровительство Москвы небольших западнорусских земель-княжений.

В формирующейся «системе войны и мира» Великороссии применение вооруженной силы, как таковое, стояло даже не на втором, а на третьем месте после главенствующей задачи – внутренняя консолидация власти, для которой были необходимы успехи в отношениях с иноземными соседями. Военные действия начинались тогда, когда исчерпывались все способы достигать внутри– и внешнеполитических целей мирными способами, либо противник оказывался настолько решительным, что не оставлял иного выбора. Московские князья – создатели «вооруженной Великороссии» – последовательно уклонялись от битвы, если абсолютная политическая целесообразность сражения не была им очевидна. В таких случаях они предпочитали длительные переговоры, переводили кампанию в серию изматывающих столкновений противника с отрядами своих подданных или полагались на маневр, задачей которого было избежать сражения, а не начать его в более выгодных условиях. Это часто дорого обходилось Русским землям и оставляло темные отпечатки на репутации их военных правителей, как это произошло с Дмитрием Донским, покинувшем Москву перед нашествием Тохтамыша через два года после своего подвига на Куликовом поле.

Но в тех случаях, когда решительное обращение к силе имело политический смысл как часть более широкого комплекса действий по укреплению власти, московские потомки Александра Невского могли действовать резко. Уничтожение татарского отряда Даниилом Александровичем в Рязани в 1300 г. или бросок войска Дмитрия Донского на границу степи в 1380 г. представляют собой наглядные, но не единственные иллюстрации такой рассудочной дерзости. Не менее героическим было поведение в 1395 г. всегда осторожного Великого князя Василия I Дмитриевича, приготовившегося к заведомо неравной схватке с армиями Тамерлана. Эти, по выражению Ключевского, «средние люди Древней Руси» обладали качествами национального характера, сочетавшего осторожность и способность к мобилизации в критических ситуациях.

Внутриполитические последствия в виде консолидации Русских земель вокруг Москвы в ходе противостояния с темником Мамаем в 1373–1380 гг. оказались явно более значимыми, чем влияние побед над его армиями на р. Воже и Куликовом поле на отношения с Золотой Ордой. Княжеский съезд в Переяславле-Залесском в 1374 г. стал в первую очередь шагом в укреплении единства Руси, а уже потом подготовил организационную основу для прямого столкновения с ордынской силой. То, что жители Русских земель вернулись с Куликова поля, по точному определению Льва Николаевича Гумилева, одним народом, намного, наверное, важнее одержанной там военной победы. Одно из возникших в интересующую нас эпоху правил русской внешнеполитической культуры – мир в любом случае лучше, чем война, насколько бы враждебным ни был противник, – практически никогда затем не нарушалось: исключения здесь единичны. И уже тем более навсегда укоренилось представление о том, что внешняя политика не имеет смысла без самой тесной связи с внутриполитическим развитием и жизнью общества.

Мы знаем, что эта привычка, как и многие другие, возникла не от хорошей жизни. Русские земли в период формирования единого государства на основе «вооруженной Великороссии» не были избалованы особо благоприятным геополитическим и международным положением. Им довелось выживать в условиях, когда на помощь извне рассчитывать не приходилось. Пришедшее уже в середине XIII в. понимание того, что в борьбе с самым страшным противником – монгольским государством – Запад нам не помощник, а такой же хищный враг, было основано на чувствительном опыте и не может быть перекрыто никакими новыми впечатлениями. В отличие от христианских народов Испании и Португалии, Русские земли не были частью более широкого политического и идеологического сообщества: они не получали военной поддержки извне, подобной тому, как рыцарство со всей Западной Европы устремлялось на Реконкисту.

Не было и влияния идеологии, скреплявшей широкие международные сообщества: в момент внешнеполитического кризиса середины века Константинополь – духовный центр православия был занят европейскими крестоносцами (1204–1261), а после их изгнания Византия уже никогда не смогла восстановить даже часть прежних возможностей и авторитета. Обращаясь в Константинополь за утверждением митрополита Киевского и всея Руси, Русские земли действовали по традиции, которую не решались отвергнуть вплоть до середины XV столетия. Но не были готовы получать оттуда политическую поддержку или указания, имеющие значение для международных отношений. Патриарх Константинопольский и утвержденный им митрополит Руси были, опосредованно в первом случае и прямо во втором, не внешними источниками легитимности, а участниками русского внутриполитического процесса. Это, конечно, делало русских правителей более свободными и гибкими в решениях, в т. ч. там, где это было невозможно в Западной Европе в силу именно идеологических соображений.

Уже с начала XV в. московские государи начинают привлекать на службу татарские военные отряды – практика, возникшая на самых ранних этапах взаимодействия Руси со Степью. В 1452 г. ислам не становится препятствием для расселения «служилых татар» на восточных рубежах Великого Московского княжества – решения совершенно экстраординарного по меркам средневекового религиозного сознания, но обусловленного тем, что Василий II Темный мог действовать без оглядки на мнение других христианских правителей. Отсутствие необходимости соответствовать шаблонам поведения, принятым в более широком цивилизационном сообществе в первые столетия новой русской государственности, сделало ничтожным символическое измерение внешней политики: русская внешнеполитическая культура формировалась в условиях, когда символы – важный инструмент цивилизационного единства разных народов – не имеют большого значения. Значение имеют содержание и практика, определяющаяся конкретным соотношением силовых возможностей Русской земли и ее соседей. Русская внешнеполитическая культура формировалась как прагматичная и не уделяющая внимания идеологии и символам.

Одновременно самостоятельность Русских земель по отношению к более широким международным сообществам развивала привычку опираться только на свои силы вне зависимости от того, насколько они велики или малы. Русская внешнеполитическая культура изначально содержит в себе чрезвычайно высокую степень приспособляемости к ситуации. Отсюда один из ее центральных парадоксов: способность к бесконечно длительному отступлению без признания своего поражения. В русской внешнеполитической культуре нет связи между силой противника и его авторитетом: любое преклонение колен является даже не тактической уловкой, а органичной частью взаимодействия с тем, кто сильнее сейчас, но может быть побежден завтра или послезавтра. Российской внешнеполитической культуре несвойственно четкое различение таких категорий, как оборона и наступление. На этапе формирования единого государства с центром в Москве они были всегда настолько переплетены, что обнаружить ясную концептуальную грань было так же невозможно, как и практическую. В отношениях с Ордой или Литвой, обороняясь, русская внешняя политика не ставила задач, которые могли бы ограничить возможности наступления тогда, когда для этого возникнут подходящие обстоятельства. В обоих случаях вторжения иноземных соседей постепенно, без четкой разделительной грани, совершенно несистемно сменялись уже русскими походами в их владения.

Возможно, именно поэтому Россия если и терпела поражения, никогда не признавала их политические результаты: конкретное событие всегда рассматривалось как часть более длительной истории. А поскольку в самоощущениях ее народа Русская земля вечна и представляет собой данность, и от иноземцев ожидается принятие ее в этом качестве, «а не то хуже будет». Падение Византии в 1453 г., почти совпавшее по времени с началом последнего этапа объединения Русских земель вокруг Москвы, значительно укрепило чувство собственной уникальности и вечности, а также стало поводом для выхода центральной власти на новый уровень – освобождения от опеки патриарха в деле назначения митрополитов всея Руси. Русское государство никогда не ставило свою принадлежность к православному миру во главе с Константинополем выше, чем национальную идентичность, осознание которой происходило во взаимодействии с противниками, а не союзниками. Поэтому для русской внешнеполитической культуры долг перед союзниками связан не с формальными обязательствами, а с собственными представлениями о себе и справедливости.

Уникальными были географические обстоятельства, и настолько же своеобразным оказалось их влияние на внешнеполитическую культуру. Топографические особенности Русского Северо-Востока делали его одинаково открытым и для иноземных вторжений, и для собственного неограниченного продвижения там, где для этого не было препятствий в виде непреодолимой силы противников. Поэтому уже на рассматриваемом нами этапе русская внешнеполитическая культура впитала в себя особое отношение к географии и границам как политическим, а не физическим объектам. Активное продвижение в Пермские земли и освоение новгородцами Севера происходит даже в самые сложные годы даннической зависимости от Золотой Орды и литовских походов на Москву.

В силу геополитического положения Русские земли были только отчасти связаны с другими центрами международных взаимодействий того времени – Западной Европой или Восточной Азией. Они были одинаково удалены от Рима, Багдада или столиц азиатских империй, вокруг которых вращалась политическая жизнь огромных регионов. Поэтому, а также благодаря своей стойкости «вооруженная Великороссия» не была включена в силовое пространство этих цивилизационных центров и могла выработать собственную политическую культуру без внешнего влияния. А поскольку независимость внутренних решений всегда, даже в самые суровые годы ордынской власти, не была ничем ограничена, способность сохранить ее при любых обстоятельствах также стала фундаментальным историческим опытом.

Даже потерпев самое сокрушительное военное поражение в своей истории, русские земли-княжения в течение жизни одного поколения полностью освободились от внешнего влияния на внутренние действия и никогда не испытывали его в том, что касается внешних связей[443]. Таким образом, русская внешнеполитическая культура формировалась на основе исторического опыта, в котором не было места формальным внешним ограничителям внешнеполитических решений. В отличие, например, от Западной Европы, где вплоть до XVI в. существовал универсальный авторитет Папского престола.

Самое значимое международное взаимодействие XIII–XV вв. – отношения с Золотой Ордой, которая была неспособна, несмотря на свое военное могущество, создать вокруг себя политический субрегион и в итоге сама погибла под давлением внутренних проблем и возрастающей русской силы. Русское государство, в свою очередь, приобрело уникальный по мировым меркам опыт интеграции консолидирующего другого в свой состав после того, как была одержана военно-политическая победа: самый грозный противник не был повержен и уничтожен, но стал естественной частью российской цивилизации, обогатив ее многонациональную и многоконфессиональную природу.

Именно ордынский фактор оказался самым, пожалуй, важным в ранней русской истории: 250 лет противостояния двух этнообщественных систем с разным хозяйственным укладом, мировоззрением и общественным устройством оказалось опытом, который сформировал основные черты русской внешнеполитической практики. На первом месте стоит уже упомянутая способность к продолжению борьбы при осознании своей слабости, но также готовность достаточно легко сочетать одновременные действия дипломатического и военного характера без проведения между ними четкой грани; неспособность признавать заведомую недостижимость каких-либо внешнеполитических задач на основе анализа текущего соотношения сил; незнание и неприменение во внешнеполитической практике таких категорий, как «цивилизационная граница», что стало следствием опыта полной интеграции «консолидирующего другого», а также глубоко укорененная концепция исключительности, не имеющей одновременно мессианского характера.

В этой борьбе окрепло религиозно-политическое мировоззрение Русских земель и авторитет его носителя – Православной церкви. На протяжении всего периода даннической зависимости от Золотой Орды именно внутри церковной организации шла последовательная работа по осознанию причин возникшего бедственного положения, поиску способов исправления и, наконец, утверждению в общественном сознании того, что победа над могущественным противником неизбежна. Оценивая основные события и процессы того времени, есть основания думать, что именно духовная жизнь, физическим воплощением которой стала фигура Сергия Радонежского, стала решающим фактором, благодаря которому Русские земли не были подчинены или покорены иноземцами.

Как следствие, возник взгляд на отношения с окружающим миром, в основе которого лежит представление о собственной выстраданной самоценности и Божественном покровительстве. Однако глубоко укорененная концепция Избранности Русской земли как «нового Израиля» вступала во взаимодействие с нуждами реальной политики – лучшей прививкой от мессианских устремлений и религиозного радикализма. И тогда русская внешнеполитическая культура была способна на гибкость и великодушие, совершенно не свойственные соседям по родственным авраамическим религиям. Прагматизм и адаптивность одинаково связаны как с политической необходимостью, так и с базовыми ценностными установками, требующими соответствия высокому стандарту Богоизбранности.

В свою очередь, неспособность западных соседей соответствовать моральным критериям, которые они сами провозглашали, последовательно усиливала и так существовавшую по отношению к ним отчужденность. Укорененная еще в Византии концепция предательства Римом идеалов христианства получает на протяжении первых столетий русской истории множество подтверждений уже на уровне международной политики. И единственной причиной договариваться с Западом становились прагматические соображения. Тем более что результаты этих соглашений не влияли на наши собственные представления о справедливости. Поскольку именно они, а не внешнее признание, являются важнейшим источником уже упомянутой самоценности российского государства-цивилизации.

Сочетание географического положения «вооруженной Великороссии» и ее внешнеполитических обстоятельств создало особые привычки и навыки поведения во взаимодействии с иноземными соседями, неограниченный ландшафт избавил от чувства естественности границ между народами. Тем более что само положение Москвы в районе устья множества рек освободил от восприятия их в качестве преграды. Из трех источников – политика, география и духовная жизнь – возникает в первые столетия русской государственности «московского извода» то, как Россия видит и решает внешнеполитические задачи.

Все эти особенности возникают в течение продолжительного исторического периода, за который древнерусская государственность сменяется единым, а затем и централизованным государством с институтами, сохраняющимися в том или ином виде по сей день. Они никогда не систематизировались в виде стратегических трактатов или «оперативных кодексов». Создатели новой русской государственности и не испытывали в этом нужды: все они были «больше хронологические знаки, чем исторические лица, как две капли воды похожи друг на друга, так что наблюдатель иногда затрудняется решить, кто из них Иван и кто Василий»[444]. Думается, эта похожесть косвенно подтверждает, что, говоря о внешнеполитическом стиле Московских князей, мы в действительности имеем дело с политической культурой всего народа.

А поскольку исторический путь российской государственности непрерывен с начала XIV в., за исключением создания прототипа все исторические факты и переживания дополняют предшествующие, но не заменяют их. Впечатления одних поколений становятся, по определению В. О. Ключевского, «верой следующих за ними». Задача, как можно предположить, просто «освоить и понять прошлое как ключ к пониманию настоящего»[445]. И для нас не имеет большого значения, какие особенности формальных российских институтов могут быть близки к европейскому, азиатскому или идеальному евразийскому образцам. Дискуссия об этом и интеллектуально насыщенна, и недостаточно значима для того, как решаются конкретные внешнеполитические задачи сейчас, в прошлом и будущем. Намного важнее, какие устоявшиеся идеи, представления, традиции и привычки определяют ежедневную деятельность их представителей – русского народа. Именно он, как указывает Георгий Вернадский, и является «творцом русской истории», один из наиболее решительных моментов которой мы сейчас переживаем.

Библиография

Аксаков К. С. Записка «О внутреннем состоянии России», представленная государю императору Александру II в 1855 г. // Русская социально-политическая мысль. 1850-1860-е годы: Хрестоматия. М.: Издательство Московского университета, 2012. 899 с.

Александр Невский. Государь, дипломат. воин / Сост. В. И. Уколова; отв. ред А. В. Торкунов. М.: Р. Валент, 2010. 535 с.

Алексеев А. А. Ветхий Иерусалим древнерусской историографии // ТОДРЛ. М.; СПб, 2003, Т. 53. С. 448.

Алексеев Ю. Г. Военная история допетровской России. Санкт-Петербург, Изд-во Олега Абышко, 2019. С. 522.

Алексеев Ю. Г. Освобождение Руси от ордынского ига, Л.: Наука, 1989. 219 с.

Алексеев Ю. Г. Под знаменами Москвы. Борьба за единство Руси., М.: Мысль, 1992.

Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. СПб, 2007.

Амелькин А. О., Селезнев Ю. В., Куликовская битва глазами современников и ближайших потомков. М.: Квадрига, 2011. С. 56.

Антонович В. Б. Очерк истории Великого княжества Литовского до смерти великого князя Ольгерда. Монографии по истории Западной и Юго-Западной России. Киев, 1885. Т. I. 132 с.

Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV века. М.: Территория, 2001, 544 с.

Батунский М. А. Русь и ислам X–XVI веков. М.: ЛомоносовЪ, 2021. С. 93.

Беспалов Р. А. Литовско-московские отношения 1392–1408 годов в связи со смоленской, черниговской и рязанской политикой Витовта и Василия I // Средневековая Русь. Вып. 12. / Отв. редактор А. А. Горский. М.: «Индрик», 2016. С. 129–130.

Библиотека литературы Древней Руси. Повесть о стоянии на Угре / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкинский дом); под. ред. Д. С. Лихачева и др. – Санкт-Петербург: Наука, 1997. / Т. 7: Вторая половина XV века. – 1999. 581 с.

Библиотека литературы Древней Руси. Сказание об убиении в орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора. / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкинский дом); под. ред. Д. С. Лихачева и др. – Санкт-Петербург: Наука, 1997 / Т. 5: XIII век, 1997. 526 с.

Библиотека литературы Древней Руси. Летописные повести о монголо-татарском нашествии / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкинский дом); под. ред. Д. С. Лихачева и др. – Санкт-Петербург: Наука, 1997. / Т. 5: XIII век, 1997. 526 с.

Библиотека литературы Древней Руси. Послания старца Филофея / РАН. Ин-т рус. лит. (Пушкинский дом); под. ред. Д. С. Лихачева и др. – Санкт-Петербург: Наука, 1997. / Т. 9: Конец XV – первая половина XVI века, 2006. 566 с.

Бордачев Т. В. Декомпозиция искусства: историософия российской внешней политики // Россия в глобальной политике. 2024. Т. 22. № 2. С. 132–149.

Бордачев Т. В. Концепция богоизбранности Русской земли в период формирования единого государства с центром в Москве: внешнеполитический аспект // Христианское чтение. 2023. № 3. С. 253–268.

Бордачев Т. В. Русская внешнеполитическая культура и Орда: статья-гипотеза // Россия в глобальной политике. 2023. Т. 21. № 1. С. 210–237.

Борисов Н. С. Повседневная жизнь Средневековой Руси накануне конца света. М., 2004. 529 с.

Борисов Н. С. Иван III. Отец русского самодержавия. М.: Академический проект, 2018. С.435.

Бочкарев В. Н. Феодальная война в удельно-княжеской Руси XV в. Борьба за создание Русского национального государства: дисс. д-ра. ист. наук. В 2 т. М., 1944. Т. 2. С. 166.

Васильев К. В., Т. В. Степугина. Истоки китайской цивилизации. РАН. Ин-т востоковедения. С.-Петерб. фил. Москва: Изд. фирма «Вост. лит.» РАН, 1998. 318 с.

Васильев Ю. А. Идентичность русского народа в исторической концепции В. О. Ключевского. Власть. № 7, 2011. С. 36.

Вернадский Г., Начертание русской истории, М.: Алгоритм, 2008. 336 с.

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. XX. 2, 3. М.: из-во Академии наук СССР, 1938. 600 с.

Гоголь Н. В. Взгляд на составление Малороссии // Полное собрание сочинений: [В 14 т.] / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. дом). М.; Л.: Изд-во АН СССР, Т. 8. Статьи, 1952. С. 45.

Гоголь Н. В. Россия. Путь истины. М.: РИПОЛ классик, 2018. С. 39.

Гольдберг А. К предыстории идеи «Москва – Третий Рим» // Культурное наследие Древней Руси (Истоки. Становление. Традиции). М., «Наука», 1976. C. 111.

Гончаров Е. Ю. Тимур на Руси: миф на персидском, миф на русском // Ирано-славика. 2010. Nº 1 (21). С. 26–27.

Горский А. А. «Всего еси исполнена земля русская…»: личности и ментальность русского Средневековья. Москва: Языки славянской культуры (ЯСК), 2001. С. 43.

Горский А. А. Александр Невский как исторический деятель: спорные проблемы // Исторический вестник. № 35. М.: 2021. С. 10–27.

Горский А. А. Москва и Орда, М.: Наука, 2000, 214 с.

Горский А. А. О династических связях первых московских князей // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2018. № 4. С. 48.

Горский А. А. Политическое развитие Средневековой Руси: проблемы терминологии / Средневековая Русь. Вып. 11. М., 2014. С. 7–12.

Горский А. А. Русские земли в XIII–XIV веках: Пути политического развития. М., 1996. С. 67.

Горский А. А. Русская земля. [Электронный ресурс]. URL: https://vorontsovopole.ru/rubriki/s-drevneyshikh-vremen-do-nashikh-dney/russkaya-zemlya (дата обращения: 27.05.2024).

Гребенюк В. П. «Повесть о Темир-Аксаке» и ее литературная судьба в XVI–XVII веках // Русская литература на рубеже двух веков (XVII – начало XVIII в.). М., 1971.

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю., Золотая Орда и ее падение. М.; Л. 1950. С.200.

Гумилев Л. Н. От Руси к России. М.: АСТ, 2003. 397 с.

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: Мысль, 1989. 764 с.

Гумилев Л. Н. Чёрная легенда: друзья и недруги Великой степи. М.: Айрис-пресс, 2004. 564 с.

Гумилев Л. Н. Эхо Куликовской битвы, 1980. С. 8.

Данилевский И. Как Сергий Радонежский стал героем Куликовской битвы. М.: Родина, 2014, № 5. С. 11–15.

Дворниченко А. Ю., Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А., Шапошник В. В. Русское православие: от крещения до патриаршества. СПб: Академия исследования культуры, 2012.

Долгов В. В. Феномен Александра Невского. Русь XIII века между Востоком и Западом. М.: 2021. 222 с.

Дьяконов М. А. Власть московских государей. Очерки по истории политических идей Древней Руси до конца XV в. СПб, 1889. С. 44.

Ефимов Н. Н. «Русь – новый Израиль»: теократическая идеология своеземного православия в до-Петровской письменности. Казань: 1912. С. 29.

Житие Александра Невского // Библиотека литературы Древней Руси (БЛДР). СПб, 1997. Т. 5: XIII век. 1997. С. 360, 361.

Жучкова И. Л. Повесть о Темир-Аксаке // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989.

Зимин А. А. Витязь на распутье. Феодальная война в России в XV веке. М., 1991.

Иловайский Д. И. Собиратели Руси. Московско-литовская Русь в XIV–XV веках. М.: Академический проект, 2017. С. 5.

Карамзин Н. М. История государства Российского. М.: Эксмо. 2021.

Каргалов В. В. Конец ордынского ига. М.: Наука, 1980. С. 66.

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. М., 1967. 263 с.

Каргалов В. В. Древняя Русь в советской художественной литературе. М.: Оникс, 2012. С. 148.

Карпов А. Ю. Александр Невский. М.: 2010.

Кеннан Дж. Истоки советского поведения // США: экономика, политика, идеология. 1989. № 12.

Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937. Ч. 2. С. 44.

Ключевский В. О. Москва и ее князья в удельные века. М.: «Современник», 1991.

Ключевский В. О. Значение деятельности преподобного Сергия для русского народа и государства / Исторические портреты. М.: 1990. С. 66.

Ключевский В. О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. Сост., вступ. ст. и прим. В. А. Александрова. М.: Правда, 1990. 624 с.

Конгар И. Девять веков спустя. Заметки о восточной схизме. Киев. Дух и литера. 2011. С. 26.

Конотоп А. Б. «Богоизбранный новый Израиль»: к вопросу о формировании средневековых представлений о Русском государстве как о царстве «Нового Израиля»// Евреи и христиане в православных обществах Восточной Европы / Под редакцией М. В. Дмитриева. М.: «Индрик», 2011. 296 с.

Костомаров Н. М. Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей. М.: Эксмо. 2021. С. 78–135.

Котляров Д. А. От Золотой Орды к Московскому царству. Вхождение народов Поволжья в состав России., СПб: 2017, С. 5.

Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. Александр Невский: Эпоха и память: исторические очерки. СПб: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2009. 240 с.

Кривошеев Ю. В. К историософии средневековой Руси в XX веке / Собранное. СПб: Владимир Даль, 2010. 129 с.

Кривошеев Ю. В. Русь и монголы. Исследование по истории Северо-Восточной Руси XII–XV вв. СПб: Изд-во СПбГУ, 2015. 451 с.

Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А., Гусева С. В. Москва в эпоху Средневековья: Очерки политической истории XII–XV столетий. СПб: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2021. 432 с.

Кром М. М. Идея суверенитета в политическом дискурсе Московской Руси века XV века. // Вестник ТвГУ. Серия «История». 2020. № 1 (53). С. 26.

Крюков М. В., Переломов Л. С., Софронов М. В., Чебоксаров Н. Н. Древние китайцы в эпоху централизованных империй. М., Наука, 1983.

Кудрявцев И. М. «Послание на Угру» Вассиана Рыло как памятник публицистики XV в., в сборнике: Тр. Отдела древнерусской литературы, т. 8, М.: 1951.

Курукин И. В. Жизнь и труды Сильвестра, наставника царя Ивана Грозного. М.: Квадрига, 2020. С. 126.

Кучкин В. А. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5. С. 18–33.

Кучкин В. А. Александр Невский: победа на Неве, возвращение Пскова, Сражение на Чудском озере // Исторический вестник. № 35. М.: 2021. С. 28–43.

Кучкин В. А. Монголо-татарское иго в освещении древнерусских книжников // Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн – нач. в.: Сб. науч. тр. Вып. 1, М.: 1990.

Лаушкин А. В. Русь и соседи: история этноконфессиональных представлений в древнерусской книжности XI–XIII вв. М.: Университет Дмитрия Пожарского. Русский фонд содействия образованию и науке, 2019. С. 150.

Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М.: Европа, 2007. С. 261.

Лихачев Д. С. От Илариона и до Аввакума // Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн. третья. М., 1994. С. 622.

Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 92.

Лурье Я. С. Две истории Руси XV века. М.: Квадрига, 2021. С. 223–261.

Любавский М. К. Историческая география России в связи с колонизацией. СПБ, 2000. С. 109.

Любавский М. К. Образование основной государственной территории великорусской народности: заселение и объединение центра. Ленинград: Акад. наук СССР, Археогр. комиссия, 1929. 175 с.

Люттвак Э. Стратегия Византийской империи. Пер. А. Н. Коваль. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016. С. 54.

Ляпин Д. А. Легенда о Тамерлане в историческом сознании жителей г. Ельца XVIII – начала XX в. / Д. А. Ляпин, А. В. Воробьев // Межвузовские научно-методические чтения памяти К. Ф. Калайдовича. Елец, 2010. – Вып. 9. С. 21–26.

Мавродин В. В. Образование единого Русского государства. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1951. С. 153.

Макарий. Заглавие. История Русской Церкви в митрополичий период: 988-1589 гг., 1995.

Малето Е. И. Средневековая Русь и Константинополь. Дипломатические отношения в конце XIV – середине XV в. М.: Центрполиграф, 2018. С. 102.

Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев: Типография Киево-Печерской Успенской Лавры, 1901. 1032 с.

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 19. С. 120.

Мечников Л. И. Цивилизация и великие исторические реки. М.: Айрис-пресс, 2013. 320 с.

Назаров В. Д. Рассказы о ликвидации ордынского ига на Руси. 1984. С. 296–298.

Насонов А. Н. Монголы и Русь, М.: Изд-во Академии наук СССР, 1940, 178 с.

Новгородская Карамзинская летопись (РНБ), F. IV.603, лл. 314 об. – 319 об.

Охотникова В. И. Повесть о житии Александра Невского // Словарь книжников и книжности Древней Руси XI – первая половина XIV в. Л.: 1987.

Памятники литературы Древней Руси. Конец XVI – начало XVII века. Песня о нашествии крымских татар на Русь в 1572 году. М.: Художественная литература, 1987. С. 539–540.

Памятники литературы Древней Руси. Т. XVIII. «О Едигее, князе Ордынском, который разорял Московскую землю». М.: Художественная литература, 1987. С. 333.

Пашуто В. Т. Александр Невский. М.; 1974.

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М.: «Наука», 1968. С. 7.

Петров А. В. Православие, «одиначество», самодержавие (к вопросу об исторических основаниях русской политической культуры) // Христианское чтение. 2017. Вып. 6. С. 183.

Петров А. В. Славянофобия глазами историка русских древностей // Россия и Удмуртия: история и современность. Материалы Межд. научно-практ. конференции, посв. 450-летию добровольного вхождения Удмуртии в состав Российского государства. Ижевск: Изд. дом «Удм. ун-т», 2008. 960 с. С. 314–324.

Перевезенцев С. В. «Богом утвержденный государю…» Образ государя в сочинениях конца XV–XVII веков // Тетради по консерватизму. 2019, № 2, С. 177.

Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. Петроград: Сенатская типография, 1917. С. 124–149.

Повесть о битве на Липице // Библиотека литературы Древней Руси (БЛДР). СПб, 1997. Т. 5: XIII век. 1997. С. 82, 83.

Повесть о нашествии Тохтамыша. Пo Новгородской Карамзинской летописи XVI в. РНБ, F. IV, 603. [Электронный ресурс]. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4983 (дата обращения: 27.02.2024).

Повесть о стоянии на Угре. Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века / Пер. Я. С. Лурье. М., 1982. С. 514–521.

Повесть о Темир-Аксаке по рукописи Сборника XV в. из РНБ, Соловецкое собрание, № 804/914, лл. 476–484. [Электронный ресурс]. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4987 (дата обращения: 27.02.2024).

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1. Москва, 1997. Стб. 485.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 464, 467.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. XXIV. Пг «Повесть-стоянии на Угре» (под 6988–6989 (1480–1481) гг. Москва, 1921.

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ), Т. XXV. Житие Михаила Черниговского, 1921. с. 386.

«Послание на Угру» Вассиана Рыло // Библиотека литературы Древней Руси (БЛДР). СПб, 1999. Т. 7: Вторая половина XV века. С. 394, 395.

«Послание великому князю Василию» по списку начала XVII в. РНБ, собр. Погодина, 1620, лл. 223–227. [Электронный ресурс]. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5105 (дата обращения: 27.02.2024).

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства, Пг.: Тип. Я. Башмаков и Ко., 1918, 468 с.

Прохоров Г. М. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. СПб: Алетейя, 2000. С. 43.

Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Том 10. Письма 1831–1837. С. 362.

Рамм Б. Я. Папство и Русь в X–XV веках. Москва; Ленинград: Академия наук СССР, 1959. С. 171.

Ратцель Ф. Человечество как жизненное явление на Земле (репринт издания 1901 г.). М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2020. С. 31.

Рудаков В. Н. «Потрудился за Новгород и за всю Русскую землю». На книгу: Александр Невский. Государь. Дипломат. Воин. М.: 2010. 536 с. С. 110.

Рудаков В. Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII–XV в., М.: Квадрига, 2017. С. 60.

Рудаков В. Н. События на реке Сити (1238) в контексте поведения правителей Русских земель в годы нашествия Батыя. Вестник МГУ. Серия «История», 2023. № 1. С. 3–26.

Рудаков В. Н., 2017; Селезнев Ю. Русские князья при дворе ханов Золотой Орды. М.: Ломоносовъ, 2019. С. 36.

Св. Митрополит Алексий – великий поборник возвышения Москвы, № 05 май 1947. [Электронный ресурс]. URL: http://archive.e-vestnik.ru/page/index/194705244.html#r1 (дата обращения: 27.02.2024).

Селезнев Ю. В. Русские князья при дворе ханов Золотой Орды. М.: Ломоносовъ, 2019, 272 с.

Семенов Тян-Шанский В. П. Район и страна. М., Юрайт., 2024.

Семенов-Тян-Шанский В. П. Об могущественном территориальном владении применительно к России // Пространственная экономика. 2008. № 2. С. 144.

Синицына Н. В. Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М., 1998.

«Слова» Серапиона Владимирского / Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 440–455.

Соловьев С. М. Сочинения в восемнадцати книгах. М.: Мысль, 1988. Книга II. История России с древнейших времен Т. 3–4. С. 477.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 13, C. 26.

Софийская вторая летопись, ПСРЛ, т. VI. СПб., 1853, с. 124–128.

Старр Ф. Утраченное Просвещение. Золотой век Центральной Азии от арабского завоевания до времен Тамерлана (пер. с англ.). М.: Альпина Паблишер. 2017. С. 604.

Татищев В. Н. Собрание сочинений. В 8 т. М. – Л., Наука: 1962–1979. Т. 3, Ч. 2. Гл. 19–37. 1964. 340 с.

Татищев В. Н. Собрание сочинений в 8 т. 2–5. История Российская, Ч. 3 и 4. М.: Ладомир, 1996. 784 с.

Темушев В. Н. Московское великое княжество: территория и границы в конце XIII – первой половине XIV в. М.: 2022.

Томсинов В. А. История русской политической и правовой мысли. X–XVIII века. М.: Зерцало, 2003. С. 65.

Торкунов А. В. О вечном и новом в актуальном контексте мировой политики (к 800-летию со дня рождения Александра Невского) // Полис. Политические исследования. 2021. № 3. С. 10.

Феннел Дж. Кризис средневековой Руси, 1200–1304. М.: Прогресс, 1989. 291с.

Филюшкин А. И. Цели похода Тимура на Русь: дискурсы источников и стереотипы историографии // Россия и тюркский мир. Тюркологический сборник. 2002. М.: 2003. С. 354–368.

Фирсов Н. Положение инородцев Северо-Восточной России в Московском государстве. Казань. 1886. С. 213–214.

Фроянов И. Я., Нашествие на русскую историю. СПб.: Русская коллекция, 2021. 1088 с.

Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М.: 1960.

Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. в XIV–XV веках. Очерки соц. – экон. и полит. истории Руси. Москва: Соцэкгиз, 1960. С. 677–678.

Шарафуддин Али Йазди. Зафар-наме / Пер. со староузбекского, комментарии и указатели Ашрафа Ахмедова. Ташкент, 2005.

Шаскольский И. П. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л.: Наука, 1987. С. 158.

Шаскольский И. П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л.: Наука, 1978. 245 с.

Шпулер Б. Золотая Орда. Монголы на Руси. 1223–1502. М.: Центрполиграф, 2021.

Югов А. К. Ратоборцы. М.: АСТ. 2015.

Якубовский А. Ю. Из истории изучения монголов в России // Очерки по истории русского востоковедения. М.; 1953.

Ян В. Г. Юность полководца: историческая повесть о юности и победах Александра Невского. М.: Детская литература. 2021.

Bordachev T. Rus\' – The New Israel: the Medium and the Message of the Medieval Russian Political Thilosophy // Russian Sociological Review. 2023. Vol. 22. No. 4. P. 107–127.

Carr E. H. What Is History? London: Macmillan, 1961.

Halperin, Charles. (2020). On Recent Studies of Rus\' Relations with the Tatars of the Jochid Ulus. Golden Horde Review. 8. 32–50.

Lieven D. Dilemmas of Empire 1850–1918. Power, Territory, Identity // Journal of Contemporary History, Vol. 34, No. 2 (Apr., 1999), pp. 163–200, 168.

Lieven D. Russian, Imperial and Soviet Identities // Transactions of the Royal Historical Society. 1998. Vol. 8. P. 255.

Lieven D. The Russian Empire and the Soviet Union as Imperial Polities // Journal of Contemporary History. 1995. Vol. 30. No. 4. P. 608.

Morgenthau H. J. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. New York: McGraw Hill, 1948. P. 165.

Neumann I. Uses of the Other. The \'East\' in European Identity Formation Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, Borderline Series, 1999.

Так говорил Наполеон [Текст]: Correspondance de Napoleon I-er / пер. и изд. Н. Кудрявцева. Тифлис: тип. Канцелярии Наместника Его Императ. Величества на Кавказе, 1909–1911. Вып. 2, 1911. 367 с.

Rowland D. B. Moscow-The Third Rome or the New Israel? // The Russian Review. 1996 Vol. 55 No. 4. P. 595.

Spykman N. J. Geography and Foreign Policy // The American Political Science Review,1938. Vol. 32. № 1. P. 30.

Halperin, Charles. Russia and the Golden Horde: The Mongol Impact on Medieval Russian History. Indiana University Press, 1985.