— Вы здесь стояли?
– Марш в свою комнату! – сказала она потом, не посмотрев на дочь, и продолжила курить, вперив взгляд в окно.
— Да, она подошла, попросила ключ от туалета, я ей сказала, чтоб она сразу заплатила... до того, как... потому что после я гребую, когда они уже выйдут, — мне ещё к продуктам прикасаться, продавать, поэтому я деньги до беру...
Элисабет встала, потирая локоть, и пошла вверх по лестнице в свою комнату. По старой привычке она не наступала на самую скрипучую ступеньку.
Работница в тюбетейке не успела договорить, капитан рванул к Вале, который совсем не торопился подходить к ней, и потащил его к барной стойке.
— Так, дальше, Карась!
Люда перевела объектив камеры с Вали на Карася, тот вздохнул и заговорил:
Длины провода ее настольной лампы хватило до самого шкафа под скатом крыши. Она стащила с кровати одеяло и тоже перенесла его в шкаф, и подушку туда же. Желтый свет лампы освещал крошечное помещение, и каким-то удивительным образом у нее возникло чувство, что здесь она в безопасности. Это было почти как оказаться в другом мире. Она уселась в шкафу и провела пальцем по царапинам на дверце. Иногда она представляла себе, что шкаф – это пещера. В школе они учили про пещерных людей. Учитель показывал им изображения, которые они вырезали на стенах пещер. Эти картинки рассказывали целые истории.
— Потом я встал, пошёл... нет, сначала посидел, я сначала подумал... подумал, что она мне врёт... причём, так что с Игорем это она знала, что я расстроюсь. Он ведь её не любил, просто специально... меня позлить — трахнуть хотел её! Я Маринку просил к нему не ходить на день рождения, тем более ночевать там одной... Я потому что знал, к чему всё придёт! А она не послушалась! Я разозлился и пошёл к туалету, постучался...
— Так, вставай, иди...
А царапины на дверце шкафа рассказывали ее историю. Правда, такую, которой никто не понимал, кроме нее самой. Она поплотнее закуталась в одеяло и в конце концов заснула под шум ветра, задувавшего в щели между досками.
Карась встал и пошёл к туалету. Синяя кабинка платного биотуалета примыкала к кафе таким образом, чтобы из барной стойки был хороший обзор и можно было контролировать процесс входа-выхода клиентов.
— Я подошёл и постучался.
Проснулась она лишь вечером, от скрипа верхних ступенек.
— Сколько раз постучался?
— Два раза, потом ещё два...
— Так, стучим!
Карась стал действительно вспоминать, как всё было, погрустнел и постучался в дверь кабинки.
В доме можно было разглядеть слабый огонек, а во дворе стоял черный внедорожник. Если бы вокруг не было полицейских машин и машин «скорой помощи», можно было бы подумать, что не произошло ничего из ряда вон выходящего. Что этот вечер ничем не отличается от других вечеров. И для большинства так действительно и было. Сейчас усталые родители стояли у кухонных плит и помешивали в кастрюлях. Запах пищи уже начал доноситься из домов и смешиваться с запахом мокрого асфальта. Уличные фонари подсвечивали зимнюю темноту, и поток машин с каждой минутой становился меньше. В окнах виднелись разноцветные фигуры на телеэкранах. Эльма представила себе, как дети лежат на диванах, не отрывая глаз от телевизора. Свитера все в пятнах, а прически, с утра такие красивые, все растрепались. Таковы были единственные часы, которые, как она помнила, сестра проводила с ней добровольно, а не потому, что ее заставили: время перед телевизором, пока в кухне варится ужин. Эльма задумалась, довелось ли семье из дома, перед которым она стояла, когда-нибудь испытывать радость от таких часов. Сидела ли маленькая девочка рядом с братом за просмотром мультфильмов в ожидании ужина? Были ли они счастливы до того, как пришло несчастье?
— Так! — Довольный капитан стал помягче, он почувствовал настроение Карася, что он вот-вот расскажет и покажет на камеру правду, поэтому как бы принял сторону доброго наблюдателя.
— Она спросила, сказала, что занято, я ей сказал, что это я, и она открыла...
Каури и Грьетар дежурили перед домом. Грьетар разговаривал по телефону, а Каури стоял рядом, засунув руки в карманы. Его маленькие глаза в темноте были необыкновенно черными.
— Так, откройте нам, пожалуйста... — Капитан продолжал смотреть на Карася, но обратился к женщине в тюбетейке. Та побежала открывать кабинку.
— Пожалуйста... — Дверь кабинки открылась, и все почувствовали запах бытовой химии.
– Что за хрень там стряслась? – спросил Сайвар. Его телефон зазвонил, когда они собирались уходить от Рунара, а после этого все произошло довольно быстро. Они сбежали по лестнице вниз, поехали так быстро, как могли себе позволить, и Эльма открыла дверцу и выскочила из машины даже до того, как Сайвар полностью остановил ее.
— Так, дальше что?
— Потом... Маринка открыла, а эта, — Карась кивнул на тюбетейку, — заголосила, чтобы я заплатил, что вдвоём срать за одни деньги нельзя...
– Она его пырнула ножом, – ответил Каури. – Просто взяла и пырнула.
— Не так, — стала оправдываться женщина в тюбетейке, — я, в смысле, что сказала, что если вдвоём, даже если родственник, — платить надо за двоих, раз вдвоём там, я ему правила пользования напомнила...
— Так! — Капитан отвернулся от женщины и кивнул Карасю, чтобы он продолжал.
– Что… как так вышло? – спросила Эльма, а Каури только беспомощно пожал плечами. – А сейчас она где?
— Я заплатил, зашёл и закрылся...
— Так, проходи, только не закрывайся, чтобы мы видели...
– Она в доме вместе с Хёрдом. Кажется, ее собираются в управление везти.
Карась вместе с Севой зашёл в кабинку, Люда включила подсветку на камере.
— Так... Где она, что, — сидела?
— Да, на унитазе...
Дом выглядел так же опрятно, как в тот день, когда Эльма нанесла Аусе визит, – если не считать, что на полу везде наследили. И запах изменился. Вместо аромата свежевыпеченного хлеба в воздухе стоял характерный железный запах. Она слышала, что Хёрд где-то в доме. Из спальни, где трудился техотдел, доносились приглушенные голоса. Сайвар пошел в ту сторону, а Эльма осталась в коридоре. Пол был кафельный, и большая его часть была покрыта ковриком с персидскими узорами. На стенах висели картины, а на громоздком комоде на белой вязаной скатерти выстроились разные вещицы: статуэтки, серебряная чаша, вазы. Фотография в рамке, а на фотографии старший брат и сестренка; вокруг лето, и волосенки у них почти белые. Мальчик обнимает сестренку, она улыбается до ушей, а он слегка ухмыляется. Эльма вздрогнула, когда гулко ударили напольные часы. Один удар. Половина седьмого.
— Так, Валя, садись.
Валя протиснулся в кабинку, опустил крышку унитаза. На какое-то мгновение он задумался, а не опасно ли вот так в своих хороших штанах садиться...
Когда Эльма заглянула в гостиную, она увидела Хёрда на диване рядом с Аусой. Все огни были погашены, единственный свет был – от уличных фонарей, освещавших террасу. Ауса сидела выпрямившись, на плечи у нее была наброшена вязаная шерстяная шаль. Она смотрела прямо перед собой, и когда Эльма подошла, на лице у нее ничего не отразилось. Хёрд встал и велел Эльме выйти с ним в коридор.
— Ну?! — Вопль капитана прервал поток сомнений Вали, даже, наоборот, он помог Вале вспомнить, что он уже нарушил чистоту штанов, посидев на волоске. Валя сел, Карась продолжил:
— Я закрылся... потом достал нож и ударил её в шею...
– Она до сих пор ни слова не сказала, – шепнул он ей. – Конечно, мы пока подождем и допросим ее уже в управлении, – но ведь она просто сидит и пялится в пространство. По-моему, у нее шок.
— Так, нож откуда достал?
— Из кармана, из штанов...
— Так, дайте ему... это, Сева!
– А это точно она то сделала с Хендриком?
Сержант стал хлопать себя по карманам и глядеть в разные стороны, быстро пытаясь сообразить, чего бы такого дать Карасю вместо ножа.
— Сева, сними с него наручники и выйди оттуда! Сколько вас в туалете, я ничего понять не могу, что он показывает. И дай карандаш или ручку ему!
– Она сама позвонила на «горячую линию», – проговорил Хёрд. – Сказала, что Хендрик лежит на полу без сознания и что это она пырнула его ножом. Но голос в телефоне у нее все-таки был спокойный, и когда вошли Каури и Грьетар, она сидела в спальне и протягивала им окровавленный нож.
Сева стал снимать наручники с Карася и промямлил:
— У меня ничего нету!
Эльма бросила недоверчивый взгляд в сторону гостиной. Миниатюрная женщина, казалось, едва способная самостоятельно встать, куда уж ей заколоть мужчину крупнее себя!
— Как нету, ты с чем на работу приходишь?
— С наручниками... и с пистолетом... нам выдают...
– Состояние Хендрика было чудовищным, – продолжал Хёрд. – Он потерял много крови, лежал на полу, а она просто сидела на кровати и смотрела на него. Не было никаких следов того, чтобы там действовал кто-то другой, но мне с трудом верится, что это она. В смысле, я их обоих хорошо знаю. Это абсолютно непонятно.
— С каким пистолетом, дай ему что-то, чтоб он нас не поубивал тут!
На помощь Севе метнулась добрая женщина в тюбетейке. Она нырнула к себе в барную стойку, вынырнула и скакнула к рассердившемуся капитану:
– А Хендрик жив?
— Вот, возьмите палочки. У нас ими иногда едят, подойдёт?
Хёрд пожал плечами:
Капитану это всё уже перестало нравиться, но всё-таки он мотнул головой, и сержант выхватил палочки из рук женщины и передал их Карасю. Всё было готово к кульминации следственного эксперимента. Женщина в тюбетейке отвернулась, Люда, не забывая о Каннах, стала играть фокусом камеры — то приближая, то удаляя лицо Карася.
– Когда приехала «скорая помощь», он был жив, но без сознания. А с тех пор я не спрашивал. – Он сделал глубокий вдох и посмотрел в сторону гостиной, где сидела Ауса. – Я просто понять не могу! Что за чертовня здесь произошла?!
— Так, показывай, как ударил. — Капитан понизил голос и отошёл от двери кабинки, чтобы не заслонять объектив. В кадре остались только Валя, сидящий на унитазе, и Карась. Их взгляды встретились, Карась медленно занёс над Валей японские палочки.
— Вот так...
– Почему ее до сих пор не отвезли в управление? – Эльма удивленно посмотрела на Хёрда.
Карась ткнул палочками в кадык Вале. Валя сглотнул слюну. Карась, немного подумав, ткнул Вале в то же самое место, но уже другой палочкой.
— Нет, вот так!
Он пожал плечами и вздохнул:
Карась вошёл в раж и ткнул ещё раз.
— Да, вот так...
– Я сейчас порошу Каури и Грьетара заняться этим. А ты пока посиди с ней. – Он вышел, а Эльма заглянула в гостиную, где сидела старушка.
Карась хотел ткнуть ещё раз, но капитан поймал его руку:
— Так, дальше, потерпевшая как себя повела?
Эльма вошла и осторожно присела на диван рядом с Аусой. Она не знала, как ей себя вести или что сказать. Когда она села, Ауса не взглянула на нее, лишь поправила свою шаль и закуталась в нее. Волосы, которые были взбиты и уложены, когда Эльма встретилась с ней впервые, сейчас безжизненно свисали вдоль бледного лица. И все же в ней ощущалась какая-то гордость.
— Как?.. — Карась вопросительно взглянул на капитана.
— Ну, что она сделала?
– Нам скоро надо будет отвезти вас в управление, – сказала Эльма, помолчав.
— Пукнула... потом захрипела... потом... я не помню... я не запомнил...
Все замолчали и задумались. Валя поймал то мгновение, которое в актёрской среде обычно называют звёздным, — он громко пукнул и стал изображать предсмертный хрип жертвы. Люда затряслась от хохота и чуть не выронила камеру. Капитан тоже сыграл — его недобрый взгляд, которым он посмотрел на Валю, напомнил молодого Терминатора из первой части великой голливудской саги. Валя не стал искушать робота-убийцу и замолчал.
Ауса медленно подняла глаза на Эльму и, к ее удивлению, улыбнулась – холодной, но горестной улыбкой.
— Так, потом что начал делать? — проскрипел железным голосом капитан.
— Потом я подумал, что её надо куда-то деть, чтобы меня не схватили тут, чтобы её не нашли...
– А я ей не верила, – сказала она, и тотчас ее лицо стало суровее, а губы вытянулись. Бесстрастное холодное выражение лица вскоре рассыпалось, и Эльме больше всего захотелось обнять Аусу за плечи. Когда старушка снова заговорила, ее голос был хриплый, она смотрела на Эльму колючим взглядом: – А я не поверила, когда она мне сказала. Она пришла и рассказала мне про все, что он делал. Все-все мне рассказала, а я не поверила.
— Так.
— Я решил её расчленить...
– Кто вам все рассказал? – удивилась Эльма. – Вы про Элисабет?
Женщина в тюбетейке вскрикнула и затряслась, точно так же, как и камера в руках Люды. Капитан схватил Люду за объектив:
— Так, поспокойнее!
Ауса кивнула, извлекла из-под покрывала небольшой конверт и подала Эльме. Она взяла конверт, бросила нерешительный взгляд в сторону коридора, а потом осторожно открыла. В конверте было три фотографии, похожие на найденную Эльмой фотографию Элисабет. Она тотчас увидела, что на одной из них была заснята Элисабет в одних трусах, а на заднем плане виднелась разобранная постель. Одеяло без пододеяльника и тряпичная кукла. Элисабет смотрела прямо в объектив. Она стояла, сцепив руки за спиной, а длинные волосы ниспадали на тощую грудь. Судя по всему, этот снимок был сделан примерно в то же время, что и фотография, которую Эльма нашла в машине Элисабет. Та же комната, та же обстановка.
Женщина в тюбетейке перестала трястись, Люда взяла себя в руки и продолжила съёмку. Карась вспоминал:
— Я стал резать по руке... ей по руке...
— Так, показывай.
А на других двух снимках была уже светловолосая девочка, лежащая в большой кровати. Она прижимала обе руки к голой грудке, а глаза опустила. Ноги она поджала к самой груди. Эльма почувствовала во рту дурной привкус, и ее бросило в жар.
— Ну, вот так...
Карась принялся пилить Валину руку палочками. Вдруг он остановился и с улыбкой посмотрел на Валю:
– Кто дал вам эти фотографии? Вы нашли их здесь? – спросила она.
— Только она лежала уже!
— Как?
– Хендрик сделал ей это, – прошептала Ауса и посмотрела на свои лежащие на коленях руки. Эльма заметила, что она постоянно поглаживает указательный палец, и вспомнила, что раньше на нем было кольцо. – Он сделал то моей дочке. Моей маленькой.
— Головой вперёд, ноги, так, — наискосок...
— Валя, давай.
Даже когда ее увезли, этот плач все равно слышался. Он взрезал тишину в доме, пробирал до костей. Эльма знала, что и ночью ее будет преследовать этот звук.
Наверное, Карась решил поиздеваться над Валей, но капитан потребовал, чтобы всё так в точности и было, как говорит Карась. Валя сполз с унитаза и лёг на пол туалета.
— Так, и что? — продолжал раскручивать память Карася капитан.
Когда Ауса наконец встала, она была настолько обессиленной, что Эльме пришлось поддерживать ее. Каури и Грьетар увезли ее в управление, где ей предстояло провести ночь, а допрос по протоколу был назначен на следующий день. А сегодня вечером ее разденут, осмотрят с головы до пят, снимут отпечатки, сфотографируют. Эльме было ее по-настоящему жаль. Она помогала ей надеть пальто – красивое черное пальто из какой-то кожи. Она повязала ее шею шалью, помогла обуться, – и все это время Ауса плакала: тихо и горячо. Как маленький ребенок.
— Потом я дошёл до кости и понял, что у неё кости и мне их не перепилить...
Эльма показала фотографии Хёрду и Сайвару, и после этого ни один ни другой почти ничего не сказали. Им нужно было время, чтобы переварить это. Хёрд то говорил по телефону, то обсуждал что-то с работавшими в доме сотрудниками техотдела, то бродил по комнатам в поисках чего-то – а чего именно, никто не знал. На его голубой рубашке выступили большие пятна пота.
— Так, а зачем ты её вообще стал пилить? Куда бы ты куски дел? У тебя был пакет?
— Нет, пакета не было, — я бы смыл...
– Ей надо отдохнуть. Мы с ней завтра как следует поговорим, – сказал Хёрд позже в тот же вечер.
Женщина в тюбетейке вышла из климакса и закричала:
— Куда, дурачок! Тут бы всё забилось!
– Ауса сказала, что Элисабет приходила сюда и что она рассказала ей про Хендрика и про то, что он делал с ней и с Сарой, – сказала Эльма. И вдруг она вспомнила про машину в гараже. Не успели Хёрд и Сайвар сказать слово, она развернулась и выбежала вон. Как и прежде, гараж был заперт, но она отыскала ключ в шкафчике в прихожей. Фонари с автоматическим включением немножко померцали и зажглись. Ее взору предстала серая легковая машина.
Капитану это не понравилось, и он прикрикнул на тюбетейку:
— Так, тише, не мешайте! Так, ладно, дальше!
– Смотри, – крикнула Эльма Сайвару, который зашел за ней в сумрак. Она стояла возле левого переднего крыла машины. – Здесь он на что-то наткнулся, трудно сказать, на что именно. Тут небольшая вмятина. Надо попросить техотдел глянуть на это.
— Ну, потом... я просто сразу не сориентировался, мне так не по себе стало... я подумал, что тогда надо отвинтить унитаз и её в туда запихать...
— Куда — в туда?
– Эта вмятина могла образоваться от чего угодно, – ответил Сайвар, разглядывая машину.
— Ну, я не знаю, как там всё устроено, — я думал, под унитазом ямина, куда всё говно смывается, — я подумал, что там ямина, я её туда деть решил...
— Ну, мудак... — Тюбетейка опять подала голос.
— Я сказал, заткнулась!.. — Капитан в очередной раз прикрикнул на работницу кафе, но она не унималась:
– Да, от чего угодно, – согласилась Эльма, хотя подозревала, что отнюдь нет. Они немного помолчали, не сводя глаз с машины. Ход событий начал все больше проясняться в голове у Эльмы. Фотография, которую она нашла в машине Элисабет, была такой же, как одна из фотографий у Аусы: та же девочка, то же место. А девочка на другой фотографии была Сара, дочь Аусы. Сомнений не было.
— Была бы ямина, мы бы и унитаз не ставили!
— Так, помолчите! Я же вам говорил уже!
– Интересно, кто из них был за рулем? – спросила Сайвар. – Это была Ауса – или Хендрик знал, что Элисабет приехала и собирается все рассказать?
— Да как, с такими представлениями, — ещё и убить решил!..
— Так, всё, я сказал! Не мешайте!
– Не знаю, Ауса не говорила. Она только сказала, что не поверила Элисабет, когда та рассказала, что Хендрик учинил над ней насилие. И не верила, пока не увидела эти фотографии.
Женщина пошла собирать посуду со столиков, где уже поели, но уходить из кафе не собирались. Вообще, ажиотаж в заведении начал нарастать. В «Узбекистане» появились новые любители восточной кухни, но в зал пройти они не решались, просто стояли у входа и смотрели за происходящим, пересказывая друг другу нюансы криминального кинопроизводства.
— Он тут всех замочил!
– Их ей дала Элисабет?
— Кого?! Вы о чём говорите, он просто отравил всех тут, потому что его девушку чурки изнасиловали!
— Кого?! Его парень-друг жил с его девушкой, а она дочь чурки, и он их убил здесь, а сейчас снимают кино об этом!
– Сомневаюсь, – сказала Эльма. – Иначе она бы что-нибудь сделала раньше.
Женщина в тюбетейке, собрав посуду у посетителей, нырнула в свои узбекские восвояси, из кухни вышли два замученных повара-тринадцатилетки из Молдавии, которые перестали жарить лагманы, решив отдохнуть и наполниться впечатлениями.
Сайвар вздохнул и провел по волосам рукой. Свет погас, и Эльма нажала выключатель, чтобы он вспыхнул снова.
— Так, Карась... так... на чём мы остановились?.. — Капитан окинул взглядом «съёмочную площадку» и понял, что пора сворачиваться.
— Откручивать унитаз я решил...
— А, да... и что, как, показывай!..
– Наверное, они боялись, что Элисабет заявит об этих обвинениях и другим людям, – сказал Сайвар. – Как бы то ни было, у них была причина заставить ее замолчать.
— Так что показывать, — ничего не откручивалось... я вот тут подёргал... — Карась перешагнул через лежащего Валю, кинул на его тело палочки и обнял унитаз.
— Приварен намертво! Я потом просто решил уже — будь что будет, вышел и пошёл домой...
– Но, если Ауса была уверена, что обвинения Элисабет – ложь, зачем заставлять ее молчать? Неужели она пошла бы так далеко ради защиты репутации Хендрика?
— Так... — Капитан стал искать взглядом работницу кафе. — Кто потерпевшую обнаружил?
Из-под барной стойки вынырнула тюбетейка, а за ней и всё остальное:
– Не только Хендрика – но и Бьяртни. В таких маленьких городках люди очень щепетильно относятся к своей репутации, – ответил Сайвар. Он открыл дверь гаража и позвал Хёрда, который стоял и беседовал с сотрудниками техотдела.
— Я! Когда, когда она выползла, тогда и обнаружила!
Вскоре гараж заполнили полицейские и техники, а Эльма вышла на тротуар. Лишь тогда она заметила, что у дома столпились зеваки. Рядом останавливались машины, и любопытные глаза пытались высмотреть, что там происходит. Вскоре эта новость явно облетит весь город.
— А почему не сразу, вы же видели, что их двое заходило, а вышел один?
— Ну, мало ли... я думала, этот сделал дело, а эта ещё сидит, раз заплатили, мало ли что, — вон, у меня муж по полтора часа иной раз выдавливает, — это у него, если первое он долго не ест, то...
— Так, ладно! Ну, что, тогда всё, записала? — Капитан прервал женщину и обратился на камеру.
Позже в тот же вечер Эльма припарковала машину у своего дома. Выключив двигатель, она откинулась на сиденье. В кармане завибрировал мобильник, и на экране высветился номер домашнего телефона родителей. Она не стала отвечать. Сейчас она была не в состоянии ни с кем говорить. Стоило ей закрыть глаза, она так и видела перед собой всю эту кровь. Весь пол в спальне Хендрика и Аусы был залит темно-алой кровью. В носу у нее до сих пор стоял ее железный запах. Она ощутила тошноту и поняла, что это не из-за крови. Эта тошнота преследовала ее с самого разговора с Аусой. С того момента, как Ауса показала ей фотографии девочек. Эльме до сих пор слышался ее плач. В тишине он даже стал еще отчетливее. Унисон гнева и горя. Но Эльма знала: горе тяжелее.
— Да... всё?
— Выключай!
Как только она взошла на свой этаж, дверь квартиры напротив открылась.
Люда выключила камеру, Валя медленно стал подниматься с пола туалета, Сева — приковывать Карася к себе. Жизнь входила в привычную колею. Повара ушли на кухню, откуда тут же выскочил узбек-официант-украинец. Он стал рассчитывать всех, кто поел. Женщина в тюбетейке налила себе пива и выпила. Капитан взглянул на неё, облизнулся и прошептал:
— Потопали.
}
– Привет, – поздоровался соседский парень. Он прислонился к дверному косяку и улыбнулся ей. – Я вроде слышал, как ты домой пришла.
«Наверное, он поджидал и прислушивался», – подумала про себя Эльма и издала беззвучный стон.
{ Валя не мог спать один. В смысле — не то что ему была нужна женщина. Нет. По большому счёту ему было всё равно, с кем спать, лишь бы не одному. Бывают такие люди. Вот. И Валя спал с телевизором. С невыключенным. Да ещё и в бейсболке. Бейсболка Вали была на один размер меньше. Она сдавливала его голову и оставляла следы на лбу, поэтому он её и не снимал, чтобы никто не видел, что на его лбу следы от бейсболки. Иногда Валя мучился от головных болей, ну, представьте себе, — днями носить не своего размера бейсболку, но как сам он говорил — она помогала ему ощущать, что он существует. Боль постоянно напоминала ему, что он существует, живёт, поэтому Валя очень боялся снимать бейсболку, иначе в его голове начиналась такая лёгкость, что он терял способность соображать и ему казалось, что он облако, которое плывёт себе по небу, и вот мы стоим и гадаем, что это — кораблик, львёнок, а облако снова оборачивается каким-то причудливым предметом и, наконец, совсем растворяется. Валя очень не хотел раствориться, поэтому и носил бейсболку.
– Я вот чего думаю: хочешь баночку пивка? – прибавил он. Но едва он увидел выражение лица Эльмы, его улыбка исчезла. – Хотя я и не навязываюсь.
— Валя! Валь! — Мурашки в телевизоре забегали и превратились в фигуру моряка.
Да, действительно, программы в телевизоре давно закончились, и то, что там были мурашки, — это вполне нормально. Но вот почему там возникла фигура в чёрном длинном пальто, клёшах, в бескозырке с якорем и большим зелёным рюкзаком за плечами? Такого не было ни в одной программе телепередач.
– Я его лучше на потом оставлю, – Эльма наигранно зевнула. – Я сейчас просто срублюсь.
— Валёк!
Моряк добился своего — после очередного его отчаянного стона Валя начал просыпаться.
– Ничего, – подмигнул он. – Если передумаешь, просто постучись в дверь.
— Отец?
— Опять ты телевизор не выключаешь... А он всё мотает... мотает и мотает... Электричество... Выключи... а то деньги платить...
Эльма улыбнулась ему и поспешно закрыла дверь своей квартиры. Наконец-то одна! Она легла на диван и закрыла глаза. В этот вечер она еще раз увидела Аусу, уже в полицейском управлении, но та не была в состоянии более подробно рассказать, что произошло. Плакать она перестала, просто сидела, сосредоточенно смотря перед собой, и молчала. Похоже, она была в другом месте, вдали от всей этой суеты, бурлившей вокруг нее.
Валя, ещё толком не очнувшись, метнулся к телевизору и выключил его. Но моряк не исчез. Он переместился, как голограмма, на шкаф, опустил рюкзак на землю и опять заговорил с Валей:
— Счётчик, Валя... у всего есть счётчик... и у электричества, и у нас... Ты вот телевизор не выключил, и — намотало, — на всю мамкину зарплату... да?..
Валя протянул руку к голограмме на шкафу и прикоснулся к ней. Голограмма никак не отреагировала, только Валя почувствовал необычайный холод, как будто он прикоснулся не к двери шкафа, а к двери морозильной камеры.
Акранес 1992
— А она мой счётчик, Валя, она мой счётчик так раскрутила, что вся моя жизнь пронеслась... оглянуться не успел...
— Почему, отец?
— Есть такие ситуации в жизни, когда живёшь, живёшь, ни о чём не подозреваешь, а кому-то уже помешал, кому-то очень даже близкому... просто потому, что живёшь, — помешал...
Она несколько дней провозилась, переделывая деревянный поддон из магазина в плот. Она однажды наткнулась на него, пока бродила по берегу. Одна доска была сломана, но починить ее не составляло труда. Муж Соллы охотно дал ей и доски, и гвозди, и одолжил молоток. Правда, посмотрел он на нее недоверчиво и спросил, зачем ей все это, так что ей пришлось побыстрее соображать. Плот должен был оставаться ее секретом.
— Кому ты помешал, отец?! Кому?!
Дверь в комнату открылась, и моряк исчез.
— Валя! Валя, ты не спишь?
Погода была хорошая, можно было весь день провести на улице и не замерзнуть, и никому это не показалось бы странным. Она никому не рассказывала, что задумала. Никому не рассказала папину легенду про Хельгу, которая уплыла на плоту в Гренландию. Она понимала, что это явно невозможно, и вся эта история – наверняка выдумка, но для нее это было неважно. По крайней мере, она могла мечтать, что куда-то уплывет. Воображать, что может переплыть море на плоту и что его выбросит на сушу в новом интересном месте. Далеко и от мамы, и от Сары с Магнеей, и от хозяина дома. Она будет свободна от всего этого, – и сама эта мысль уже дарила ей радость. Но все же ей становилось тяжело, стоило ей подумать о Саре. Сара больше всех ранила ее. Если б Сара все еще была ее подругой, все остальное было бы неважно.
На пороге Валиной комнаты стояла пышная женщина с такой же пышной причёской. Несмотря на ночное время, и женщина и причёска были абсолютно не помяты, а даже наоборот — как будто специально приготовившиеся к чему-то очень личному, но торжественному.
— Ты что, не спишь?
Думая о Саре, она так злилась, что чувства просто захлестывали ее. В голове начинало стучать, и этот стук заглушал морской прибой. Она чувствовала, что кончики пальцев у нее дрожат. Обычно ей становилось легче, если как следует пнуть что-нибудь незакрепленное. Однажды она растоптала морских улиток, приклеившихся к камням. Но порой как будто ничто в мире не могло унять ее внутреннего беспокойства.
Валя ещё не опомнился от встречи с моряком и закричал:
— А?! Папа...
Она не слышала, как они подошли: ведь она стояла и забивала в свой плот гвозди тем самым молотком.
Женщина включила свет.
— Опять отец приснился? В шапке сколько раз тебе говорила не спать!
— Нет... он...
– Ты чего делаешь? – услышала она сзади. Она быстро обернулась. Они обе стояли на утесе над ней. Магнея – чуть впереди и с вызовом смотрела на нее. Сара избегала глядеть в ее сторону и стояла, опустив глаза себе под ноги.
Женщина подсела на кровать к Вале, обняла его за плечи и уставилась в окно стеклянным взглядом. Так всегда поступают женщины средних лет, когда вдруг постигают бытие и демонстрируют это окружающим. Я имею в виду, обнимают кого-то за плечи и вылупляются стеклянным взглядом вдаль.
— Мне он тоже снится... тоже снится... а вчера мне, представляешь... брат папин приснился, дядя Петя... в костюме, стоит, улыбается, а я гляжу — у него во рту все зубы золотые, представляешь — все! Мне очень нравится, когда у мужчины золотые зубы! У тебя есть проблемные зубы, хочешь, я организую, отцово кольцо золотое можно переплавить тебе на зубы, ему-то всё равно уже ни к чему...
– Ничего, – ответила Элисабет и вновь повернулась к плоту.
— Нелепо, да? Обычный ужин, а он взял и отравился...
Стеклянный взгляд женщины вдруг стал наливаться кровью. Она медленно повернула голову на сына, сын на неё.
– А чего у тебя мама такая уродина?
— Да... Да, нелепо... А всё нелепо! Ты вот у нас появился тоже нелепо! Тебя не должно было быть, а ты взял и появился! Не по правилам! Я всегда рассчитывала, когда можно не предохраняться, и никогда никто не появлялся, а ты...
Валя отвернулся от матери. Женщина осеклась и продолжила уже более мягким голосом:
Эта гадкая реплика принадлежала Магнее. Элисабет не стала отвечать, притворилась, что не слышит, и продолжила возиться с плотом.
— У него желудок слабый был, ты же знаешь, он жил с шлангом во рту, постоянно ему его туда пхали, — язвы, гастриты, что? Что ты мне душу треплешь?! Поужинал и умер! Да! Так у всех бывает! Это не нелепо! Это обычно! Ты всё время забиваешь себе голову чушью! Был бы жив отец, он бы тебе первый сказал, что ты забиваешь себе голову чушью! Сам не живёшь и мне жить не даёшь!
– Элисабет! – резко произнесла Магнея.
Женщина встала с кровати и пошла к двери, но Валя остановил её:
— Послушай! Послушай, а как люди договариваются о том, чтобы жить вместе?
Та не отреагировала, и Магнея продолжила:
Мама обернулась на сына:
— Как... что, ты сейчас о чём?..
– Элисабет! – Голос был громкий, а тон повелительный. – Я тебя спрашиваю: почему твоя мама такая уродина? А папа у тебя потому помер, что не захотел с такой уродиной жить?
— Вот ты жила с папой... у вас всё было хорошо? Тебе его одного было достаточно? Может быть, ты хотела чего-то другого, а он тебе мешал... Можно ведь было просто договориться и не мешать друг другу или никак, по-хорошему никак не получалось?
— Сейчас ведь, Валя, не проблема сдать тебя лечиться. Сейчас много добрых врачей и платных центров! Мне стоит только заикнуться, что ты наркоман, и враз наше с тобой общение будет происходить только в выходные дни и по разные стороны решётки. И тебе будет хорошо, и мне! Я тебя предупредила!
Элисабет ощутила, как ее бросило в жар. Она заносила молоток и снова и снова вколачивала гвозди. Она почти не слышала голоса Магнеи за ударами стали, обрушивающейся на шляпку гвоздя. От натуги у нее заболели руки.
Женщина вышла из комнаты. Валя встал с кровати, открыл шкаф, достал морскую форму отца. Никогда он не одевал её до этого момента. Когда отец был жив, он не разрешал ему это делать, а сейчас, когда не разрешать было некому, одевать её было неинтересно. Но после разговора с матерью, а может, после визита моряка Валя вдруг почувствовал, что ему надо срочно стать таким же моряком. Он оделся в форму и выбежал на кухню. Мама стояла у окна и пила воду.
— Предупреждён — значит, защищён...
И вдруг на нее посыпался песок. Песчинки застряли в волосах, проникли за ворот футболки. Она остановилась и стала моргать. Песчинки нашли дорогу и в глаза, и в рот. Она услышала у себя за спиной смех Магнеи.
— Что?
Валя подошёл к маме и схватил её руку, которой она держала стакан с водой:
Тут она не смогла совладать с собой: ее рука непроизвольно поднялась. Она мгновенно развернулась и кинула как можно сильнее. Но в Магнею молоток не попал.
— Предупреждён — значит, защищён, говорю...
— Иди спать... Зачем вырядился, она же в нафталине! — Женщина выдернула свою руку и продолжила пить воду.
А Сара схватилась за лоб и упала. Ее голова ударилась об утес, по камням потекла ярко-красная струя крови.
— Уже?
— Что уже?
– Ты что наделала? – Голос Магнеи слегка дрожал, она боязливо озиралась.
— Уже в нафталине...
Мама сделала вид, что не поняла, и сменила тему:
Элисабет не шевелилась. Она стояла как вкопанная и смотрела, как Магнея тормошит Сару, но ничего не происходит. «Что ты натворила?» – повторила Магнея и тотчас расплакалась. Элисабет не отвечала. Она не могла сказать, сколько времени они стояли в бездействии. Просто стояли и ждали: что Сара пошевелится или что кто-нибудь придет, – но никто не пришел. И Сара не двигалась.
— Как у тебя на работе?
— На работе... всё хорошо... Тружусь... умираю за мёртвых, живу за живых!
– Нас в тюрьму посадят, – шепотом проговорила Магнея. – Тебя в тюрьму посадят.
— Почему Оля к нам не приходит...
— У неё сейчас это... она к государственному экзамену готовится.
– Заткнись, Магнея, – шикнула на нее Элисабет и подошла к Саре. Она подтащила к ней плот и попыталась взгромоздить на него тело Сары. «Помогай мне!» – приказала она Магнее, которая просто стояла и смотрела.
— Это что ещё за экзамен?
— Это когда уже отучился, всё выучил, и перед тем, как срыгнуть из ВУЗа, тебя должны проверить, сколько знаний в тебе осталось, — в конце обучения самый ответственный экзамен.
Наконец им вдвоем удалось переложить ее на плот. Элисабет сняла с нее обувь и потащила плот к морю. Она зашла в воду до пояса – и только тогда плот наконец закачался на волнах и поплыл вдаль. А она снова вернулась на берег, где за ней наблюдала Магнея. Ее лицо было красным, зареванным. Элисабет встала перед ней и стала смотреть на нее. Магнея перестала плакать, лишь всхлипывала.
— Ты хоть её поддерживаешь? Помогаешь?
— В чём?
А потом они ушли, каждая своей дорогой.
— Ну, с экзаменом этим...
— А... да, я не настаиваю на сексе, так что она вполне имеет время на выучивание...
— Пора тебе с ней определяться... Сколько вы уже встречаетесь... Взял бы да сделал ей предложение...
На следующий день Ауса выглядела совсем по-другому. Эльма с удивлением рассматривала ее. Она сидела прямо и смотрела то на Эльму, то на Сайвара. Эльма не могла не заметить, что она слегка улыбается.
— Зачем? У нас и так всё в порядке...
— Ты знаешь, это они всегда притворяются, что их всё устраивает, а в глубине души каждая девчонка мечтает о замужестве, знаешь, купи... да зачем купи, кольцо папкино подари ей, сразу увидишь, как она обрадуется!
Хёрд попросил Эльму с Сайваром провести допрос, сказал, что он, мол, слишком близко знаком с Аусой, чтобы заниматься этим. Эльма вздохнула с облегчением. Не то чтобы она в принципе не доверяла своему начальнику – но сейчас она была с ним согласна. Когда Эльма пришла, Хёрд был занят разговором с Бьяртни. Его зычный голос раздавался из телефона, а Хёрд терпеливо отвечал. Эльма не могла не пожалеть Хёрда.
— Это же папино кольцо...
— Ох, Валя! Отца не вернуть, а нам надо жить!
– Надеюсь, ночью вы не испытывали неудобств, – начала Эльма, слегка улыбаясь Аусе, хотя ситуация была далеко не радостная.
— У меня с Олей ничего не будет!
— Почему?
— Чтобы у тебя не было оправданья!
– Отнюдь нет, – высокопарно ответила Ауса. – По-моему, никогда я так хорошо не спала. – Она тихонько откашлялась, а затем заговорила: – В день, когда пропала моя дочь, погода была хорошая. Ночью шел дождь, и листья на деревьях только начали распускаться, и в воздухе стоял этот восхитительный весенний аромат – просто очарование! Я помню, что утром вышла в сад, стала пропалывать и поливать семена, которые только что закончила сажать. Я выпила чашку кофе на террасе – мне было приятно сидеть на улице. – Она посмотрела сперва на одного, затем на другого допрашивающего, и в ее лице стала видна боль. – Я всегда думала, что, если случится что-нибудь плохое, я это почувствую. Ну, знаете, говорят о такой вот связи, что родители чувствуют, когда с их детьми происходит что-то нехорошее. Наверное, поэтому я всегда и жила с этим чувством вины. Мне всегда казалось: я должна была понять… должна была ощутить, что что-то такое творится. Но у меня даже подозрений не закрадывалось. День был чудесным до самого вечера. Я до вечера не удивлялась, отчего ее все нет. – Ауса сделала паузу и попросила стакан воды. – Мы нашли ее ботиночки на берегу. А саму ее так и не нашли. Мою доченьку не нашли. Я до сих пор вижу ее как живую, такой, какой она была в то утро. В своем розовом платьице, в белых колготках с розовыми сердечками, которые ей так нравились. – По щекам Аусы покатились слезы, и она моментально утирала их своей шалью. Она попросила салфетку и высморкалась. – Представляете, она навсегда такой и останется. Навек девятилетняя. А взрослой уже не будет.
— Какого?
— Что я живу... Я не живу... и ты не должна!
– А что вам сказала Элисабет, когда недавно приходила к вам? – спросил Сайвар.
— Что ты такое говоришь?! Мне нужно, понимаешь, я не хочу сойти с ума...
— А я хочу!
– Она убила Сару! – лицо Аусы стало суровым.
Валя достал кортик из ножен и пустился в пляс. Такой танец он видел по телевизору, в каком-то балете восточные парни также подскакивали с кинжалами. В связи с терроризмом этот балет перестали показывать по телевизору, но Вале он очень нравился. Валя подпрыгивал, ударяя кортиком по воздуху, опускался на землю и снова подпрыгивал. После очередного прыжка Валя наткнулся своей спиной обо что-то мягкое и влажное. Это был живот дяди Пети, брата Валиного папы.
— Ух, ты! Джигит!
Эльма вытаращила глаза на Аусу:
Дядя Петя топлес стоял перед Валей. Мама Вали стала делать ему какие-то сигналы, дядя Петя посуровел и заегозил на месте.