– Спасибо, доктор.

С лица Маттьё исчезла улыбка, но он снова покачал головой.

– Это невозможно, – заявил он, уставившись на Адамберга. – Наверное, у их собак есть блохи.

– И у него не было бы следов от старых укусов? Только эти три?

– Это их собаки, – твердо повторил Маттьё.

– Проверьте это немедленно, – велел Адамберг, – позвоните слугам.

Дворецкий, в обязанности которого входил уход за собаками, услышав вопрос Маттьё, страшно оскорбился, казалось, комиссар больно задел его профессиональное достоинство.

– У моих собак? Блохи? – возмутился он. – Может, скажете еще, что у них клещи или глисты? К вашему сведению, комиссар, о собаках здесь постоянно заботятся, за ними ухаживают лучше, чем где-либо, их лежанки регулярно проходят санобработку. Никакая блоха никого тут не могла укусить. Это моя работа, и я справляюсь с ней, как никто другой. И никогда никому ее не доверяю.

Маттьё пришлось долго успокаивать разбушевавшегося дворецкого, прежде чем закончить разговор.

– Хорошо, – согласился он, – мы имеем дело с лувьекским убийцей. Но если так, то почему он не оставил яйцо?

– Может, у него его просто не было, – предположил Верден. – Не будем забывать, что в случае с Робиком ему нужно было торопиться, сильно торопиться. Это было почти случайное убийство, потому что с той минуты, как Робик вышел на свободу, никто не сомневался, что он подастся в бега и вскоре окажется вне досягаемости.

– Допустим, – кивнул Маттьё. – Но почему он не использовал четвертый нож?

– Как это? – спросил Беррон.

– Для убийства Гаэля он использовал нож, украденный у Норбера, – стал перечислять Маттьё. – Потом купил четыре ножа в Ренне. Они были предназначены для Анаэль, мэра, психиатра и доктора. На этом его криминальный маршрут должен был завершиться. Не так ли?

– Может быть, и так, – неуверенно подтвердил Адамберг. – Он вполне мог не найти больше ножей в Ренне, тем более с серебряными заклепками. Если бы он стал ходить по всем хозяйственным магазинам подряд, то навлек бы на себя подозрения. Поэтому он удовольствовался четырьмя ножами, отложив, возможно, продолжение на потом.

– Если он вообще собирался продолжать, – подхватил Маттьё. – В любом случае заградительный кордон вокруг города помешал ему добраться до доктора, и он поручил это дело банде Робика.

– У него оставался один нож «Ферран», – добавил Адамберг. – Нож для убийства, не использованный по назначению. Нож, ждущий своего часа, если можно так выразиться. Для убийцы это был не просто нож. Что он в этом видел? Какой-то смысл? Знак? Но какой? Что его миссия не закончена? Что на его доске почета не хватает одной жертвы? Что очищение еще не полное? Да, он это знал.

– Очищение? Что ты имеешь в виду? – спросил Маттьё.

– Очистку, удаление, избавление от всего, что стало причиной несчастья. Среди своих мучителей он выбрал самые показательные фигуры. Ему не хватало важнейшего элемента, он это сознавал, но не собирался этим заниматься. Это было бы слишком сложно, слишком рискованно, а главное, слишком явно указывало бы на него. Но последний нож, который не должен был остаться, этот драгоценный нож бросал ему вызов, и он вопреки всему сохранил его, чтобы однажды, если появится хоть малейшая лазейка, воспользоваться ею и дойти до конца пути. Поэтому он использовал обычный нож, чтобы убить Робика, представлявшего собой лишь неожиданный бонус, подаренный обстоятельствами, дополнительный трофей в его списке.

– Из этого списка можно вычеркнуть Анаэль, убитую ради того, чтобы пустить нас по ложному следу, – заметил Маттьё.

– Может быть, Маттьё, но не совсем. Убийство Анаэль играет во всем этом свою роль. Но возьмем, к примеру, Норбера: мы знаем, что он несчастный человек, в определенном смысле лишенный своей истинной личности. А значит, он, заложник своего имени и внешности, мог бы заставить заплатить за свои страдания тех, кто их ему причинял, мог бы их убить, чтобы облегчить свое бремя. Жоан, это всего лишь кино. Последняя фраза Гаэля указывает на его вину. Так же как нож и шейный платок на трупе Анаэль. Мы отбросили эти улики, поскольку их было слишком много и они слишком бросались в глаза. Предположим, что мы ошиблись. Мэр, считавший, что поступает правильно, заботясь исключительно о процветании Лувьека, был типичным представителем всего того, что заставляло Норбера страдать: чиновник защищал его, дал ему крышу над головой, а взамен требовал, чтобы тот согласился разыгрывать перед туристами роль настоящего виконта и фотографироваться с ними. Тех, кто нормально с ним обращался, забывал о его происхождении и невероятном сходстве с предком, были единицы. Жоан из их числа. Но не Гаэль, который забавлялся, нажимая на одну из болевых точек Норбера – то и дело называя его виконтом. И не он один награждал его этим титулом, таких было много. Но перебить весь Лувьек ему не удалось бы, правда? Возможно, Анаэль, психиатр и доктор обращались с ним подчеркнуто почтительно, и он этого не вынес. И убил этих людей, чтобы положить конец притворству, в котором они заставляли его жить. Что касается Робика, то у Норбера с ним были личные счеты с самого детства, со времени учебы в коллеже, потом в лицее. В детстве определяется все, и лишь оно может объяснить, откуда взялась ярость, обрушившаяся на Робика.

Жоан ерзал, ему не терпелось прийти на выручку Норберу.

– Жоан, это всего лишь кино, – повторил Адамберг.

– А яйцо тогда при чем?

– Если мы будем дальше снимать кино, то можем сделать яйцо символом происхождения – бремени, навязанного Норберу против его воли. Он не хотел его нести и заставлял свои жертвы, которые его почитали или эксплуатировали, уничтожать это происхождение.



С половины первого трактир начал заполняться посетителями. Все жители городка держали в руках газетный лист уменьшенного формата – напечатанный в спешке специальный выпуск «Семи дней в Лувьеке», сообщавший о ночных убийствах Робика и его жены. Редактор приписывал первое преступление лувьекскому убийце, второе – самому Робику.

– Быстро же они успели, – заметил Маттьё. – Особенно если учесть, что сегодня воскресенье. Как они узнали?

– Вокруг дома Робика сегодня утром стояло несколько полицейских машин, – объяснил Адамберг. – Кто-то сообщил газетчикам. Скорее всего, журналисты нахлынули туда сразу после того, как только тела были увезены, а полицейские разъехались. Заплатили слугам и садовнику, и те выложили им все, что знали. Как бы то ни было, теперь уже нет никакого смысла держать это в секрете. История подходит к концу.

– В каком плане?

– В плане лувьекского убийцы. Это очень хорошо, потому что со мной связался министр внутренних дел, который узнал, что мы оставили Робика на свободе, и страшно разозлился. Я соврал, сказал, что мы его держали под усиленным круглосуточным наблюдением, но убийца подобрался к нему, воспользовавшись неизвестным нам потайным проходом – туннелем Маэля, – и мы ничего не смогли сделать. Тебе тоже нужно будет соврать и предупредить своих жандармов, что до нашего прибытия в субботу вечером их было не шестеро, а гораздо больше. Есть опасность, что они тебя заложат?

– Нет. Я отбирал людей, которых хорошо знаю, и очень тщательно. Они будут на моей стороне. Почему ты говоришь, что история подходит к концу?

– Скажем, я так думаю.

Адамберг остановил Жоана, который носился между столиками.

– Жоан, ты можешь оставить за нами стол на втором этаже, подальше от клиентов? У нас серьезное совещание. И еще: когда придет Маэль, приведи его к нам, но только после того, как закончится обед.

– С чего ты взял, что Маэль тут появится? – спросил Маттьё.

– Потому что сегодня воскресенье, потому что он захочет узнать новости. Он такой.

Адамберг ответил на звонок Данглара. Он полагал, что Данглар уже в курсе последних событий, но майор звонил ему по другому поводу: молодого грабителя в лыжном шлеме опознали по нечеткому изображению семеро его друзей и четыре члена семьи, он признался и сидит в камере под следствием.

– В кои-то веки дело раскрылось быстро, – вздохнул Адамберг и поздравил Фруасси и Меркаде за новаторскую идею восстановить картинку по фрагментам между крупными петлями вязаного шлема.

Прежде чем усесться за стол, Адамберг прочел статью, посвященную вчерашней кровавой расправе, и равнодушно протянул ее коллеге.

Маттьё пробежал ее глазами и сердито бросил на стол:

– Они радуются смерти Робика, а нас, полицейских, возят мордой об стол.

– Ничего, мы привычные, – сказал Беррон и стал накладывать себе еду, едва дождавшись, пока Жоан поставит блюдо на стол. – И в чем же нас упрекают? В том, что мы не способны поймать лувьекского убийцу?

– Разумеется, – ответил Маттьё. – Но еще за то, что мы дали слабину и выпустили Робика на свободу, что мы недоглядели и позволили убийце расправиться с ним, не говоря уж о том, что произошло с его женой. Серьезные обвинения.

– И что мы на это ответим?

Все замолчали, передавая блюдо друг другу.

– То же самое, – произнес Маттьё. – Что мы за ним следили, что весь периметр участка находился под наблюдением.

– И это неправда, – отозвалась Ретанкур.

– Но это будет правдой, лейтенант, единственной правдой для всех нас. Это объяснит, почему полицейский, который патрулировал свой участок у старой двери, не успел заметить, как убийца спустился в туннель.

– Извините, я случайно услышал, – сказал Жоан, ставя на стол вино. – Но вы зря себя изводите, и вы неправы. Я принял решение. Моя малышка чувствует себя хорошо. Нам сказали, что никаких признаков потрясения не осталось, но в этом я не специалист. Она сходит к психотерапевту, это я тебе обещаю, комиссар, но журналистам я расскажу все как было. Про медикаменты. Они знают, что ее увезли в больницу, чтобы последить за ее состоянием, посмотреть, все ли с ней нормально, но не знают, что она выпила огромную дозу барби…

– …туратов, – подсказал Адамберг, обрадовавшись, что, кроме него, еще у кого-то возникают проблемы с трудными словами. – Что касается твоих планов, Жоан…

– Нет, Адамберг, – отрезал тот, – ты меня не отговаривай. Потому что как только люди узнают, что Робик хотел убить мою дочь, вы увидите, как вся пресса, да и ваше министерство тоже, повернет в противоположную сторону. Значит, так: с полицейскими, которые «недоглядели», покончено. Они спасли ребенка, и все лавры должны достаться им.

– Жоан, ты не думаешь, что лучше немного повременить? – продолжал настаивать Адамберг.

– И речи быть не может. Видеть не могу, как вас поливают грязью. Все, с меня хватит. Я все скажу. Кстати, никто не мог предвидеть того, что он убьет свою жену.

Жоан приосанился и удалился, а полицейские стали переглядываться.

– Может, он и прав, – неуверенно протянул Маттьё.

Мнение Маттьё коллеги приняли благосклонно, и обед завершился в более расслабленной обстановке. Маэль открыл дверь, когда они наливали по третьей чашке кофе, и Адамберг вышел и махнул рукой Жоану.

– Если у тебя есть время, присоединяйся к нам, – попросил он. – Чтобы не пришлось тебе все долго пересказывать.

– Похоже, дело серьезное.

– Есть такое. Пойдем.

Жоан последовал за Адамбергом и присел в конце стола.

– Как можно из этого понять, – произнес Маэль, держа в руке газетный листок, – Робик рассчитывал бежать ночью, поскольку он убил жену заранее.

– Это как раз и понятно, – подтвердил Адамберг и указал на стул, стоящий в стороне.

– Мне сесть туда? Но почему? – спросил Маэль.

– Потому что после смерти твоей собаки ты заражен блохами, – объяснил Адамберг. – Они очень легко перескакивают на других, так что лучше держаться на расстоянии.

– Ну что ж, как хотите, – согласился Маэль, не обидевшись. – Убийца прошел через туннель? Они об этом не говорят.

– Да, действительно, через туннель. И вышел тем же путем незадолго до того, как полиция окружила имение.

– Странно, – сказал Маэль, – но вчера, после того как я от вас ушел, я так и не успокоился и даже не мог сосредоточиться на своих цифрах. Мне нужно было посмотреть, что там Робик замышляет. Они там, в своем огромном домище, устроили одну из этих чертовых вечеринок, ворота были нараспашку, и я вошел туда как ни в чем не бывало, одетый в свой самый лучший костюм. Я спрятался за углом дома, за большой гортензией, листья на ней уже распустились. Так я мог следить за Робиком и с северной стороны дома, и с южной. Я не думал об убийце, я думал о затее Робика. Я там был примерно в восемь сорок пять. Я не видел, чтобы кто-нибудь выходил из туннеля. Но убийца, возможно, был уже на месте. Мимо меня прошел какой-то тип, это, конечно, мог быть кто-нибудь из гостей, но он не поднимал голову и все время оглядывался. Я вылез из-за куста и последовал за ним, и мы с ним снова спокойно, как ни в чем не бывало вышли из ворот. Оба. Он не обернулся, положил сумку в багажник и сел в машину. Ты лопух, Маэль, сказал я себе, это просто гость, который не хотел прощаться со всеми и каждым и просто уехал.

Во время рассказа Маэля Адамберг катал по столу винную пробку, которую носил в кармане, потому что на ней жирными чернилами был довольно скверно изображен Шатобриан. Настоящий. В некотором роде сувенир. Он схватил пробку, поставил ее вертикально сначала на один конец, потом на другой, затем снова принялся медленно катать, легонько прижимая ладонью. Казалось, комиссар полностью поглощен своей забавой и совершенно не слушает Маэля, его рука с пробкой постепенно приковала к себе все взгляды, и все мало-помалу затихли, присоединившись к его молчанию. Маттьё однажды уже видел эти машинальные движения Адамберга, за ними угадывались признаки глубоко скрытой тревоги.

– Но если что, – после паузы снова заговорил Маэль, – я сумел разглядеть три первые буквы его номера. RSC. Я подумал, что это, может быть, вас заинтересует, потому что…

– Кончай трепаться, Маэль, – спокойно проговорил Адамберг, его рука замерла на месте, он сгреб пробку и небрежно сунул ее в карман.

– Что? – спросил Маэль и удивленно посмотрел на него, как и все члены команды. – Вам не интересно узнать номер машины?

– Я же сказал: кончай трепаться, Маэль.

– Как это – трепаться? – произнес Маэль, поставив стакан.

– Рассказывать про гортензию, проходившего мимо мужчину, машину, номер. Про все.

– Хорошо, – буркнул Маэль с обиженным видом, скрестив руки на груди. – Не хотите ничего знать – не надо, в конце концов, дело ваше. Тем не менее, если верить указанному в статье времени, тот тип, которого я видел, может, и есть убийца.

– Это невозможно, – отозвался Адамберг.

– Почему?

– Потому мы знаем, кто убийца.

– Знаете? – воскликнул Маэль.

– Да.

– И это точно?

– Точно.

– Тогда кто он? Кто? – возбужденно выкрикнул Маэль.

Адамберг ничего не ответил и в гробовом молчании принялся вертеть на столе свой стакан.

– Ну так кто это? – не унимался Маэль. – Почему вы не хотите назвать его имя?

Адамберг отпил глоток воды и беззвучно поставил стакан.

– Потому что это ты, Маэль, – тихо сказал он.

Глава 46

Все, опешив, с недоверием уставились на Адамберга. Маэль был настолько изумлен, что сидел открыв рот. Прошло несколько неловких, тягостных минут, прежде чем он снова заговорил:

– Вы шутите, комиссар, или сошли с ума. Я? Я лувьекский убийца?

– Ты.

– Мне всегда казалось, что вы немного странный, а иногда даже – что немного поехавший. Но на этот раз я подам на вас жалобу, – заявил Маэль и встал, тяжело опустив на стол большие руки.

– Сядь, – спокойно велел Адамберг. – Потом подашь жалобу, а сначала послушай, что я скажу.

Адамберг обвел взглядом коллег: все они, кроме Вейренка, смотрели на него с подозрением, замешательством, тревогой. Он их понимал. Ему самому понадобилось много времени, прежде чем его мысли сосредоточились на Маэле.

– Честно говоря, я не могу последовательно вам изложить, как я до этого додумался, – сказал он, поднявшись уже без костыля, но не потому, что хотел прочитать им лекцию, а потому, что не мог долго сидеть на месте. – Вокруг роились целые тучи вопросов, они не были ни логичны, ни связаны между собой и не желали удобно выстраиваться в цепочку. Все элементы были разрозненны, иногда неуловимы или непостижимы.

– Туманные мысли, – прошептал Маттьё.

Адамберг кивнул.

– По крайней мере, я могу сказать, что меня смущало и, по непонятной причине, заставляло испытывать дискомфорт. Все, или почти все, уже содержалось в последних словах Гаэля, но они и ввели нас в заблуждение. У нас был ключ, но он был закопан так глубоко, что мы не смогли им воспользоваться. Но я его, видимо, нащупал, сам того не понимая. К тому же с самого начала мне не давали покоя два слова, мне от них внезапно становилось не по себе. Все, что связано со словом «спина»: взвалить на спину, иметь за спиной. А еще, как ни странно, слово «сердечный». Я часто слышал его с самого приезда, когда нас стали постепенно знакомить с жителями. «Он человек добрый, сердечный». Казалось бы, «сердечный» – приятное слово, чем оно могло меня смущать? Потом еще было яйцо, которое мы объяснили неправильно, и «брион», обрывок слова, которое произнес умирающий мэр. Мы решили, что это «эмбрион», и не ошиблись, но все равно было непонятно, почему он не сказал «зародыш», или «плод», или «ребенок», что было бы более естественно. А еще мэр упомянул об «обманщике»: по этому следу мы тоже не пошли, ни вы, ни я, потому что мы не знали, как толковать это слово. Обманщик – это человек, изображающий из себя того, кем на самом деле не является. А еще слова «хлопнул Браза». Я вам говорил, что «хлопнуть» – неподходящее для этого случая слово. Никто ни в кого не стрелял, никого не убил, скорее «набил морду», «отделал» или еще что-нибудь в этом духе, только не «хлопнул». Мне также трудно было понять, отчего Маэль приходил в ярость всякий раз, как его хлопали по горбу, хотя этим жестом люди выражали свое дружеское, сердечное отношение к нему.

Адамберг неожиданно замолчал и потер щеки. – Извините, что я не могу рассказать обо всем по порядку: дело в том, что информация приходила к нам не по порядку, как и мои мысли – туманные мысли, Маттьё. Я долго размышлял над словами Гаэля, в том числе над этим «хлопнуть». Если он не имел в виду «застрелить», то что тогда? Можно хлопнуть по плечу, по спине, тогда это слово будет вполне уместно, но при чем тогда Браз? Этими выражениями обозначаются дружелюбные, сердечные жесты. «Хлопнуть по спине» прекрасно сочетается со словом «сердечно». Если кого и хлопали постоянно по спине из самых лучших чувств, так это Маэля, несмотря на то, что это вызывало у него раздражение. Можно было понять, что его выводило из себя маниакальное желание окружающих хлопнуть его по спине, преследовавшее его с самого детства и постоянно напоминавшее о том, что он горбун. Да его так все и звали – Горбун. Как будто нельзя было ни на мгновение забыть о горбе. Он ужасно от этого страдал. В юные годы над ним насмехались, его сторонились, показывали на него пальцем, а когда он стал взрослым, то окончательно превратился в Горбуна и перестал быть Маэлем. Да, Маэль, вся твоя жизнь состояла из постоянных страданий, боли, тоски, – сказал Адамберг, посмотрев на него. – Жизнь Норбера тоже была растоптана, правда по другим причинам: его предок Шатобриан отобрал у него личность, так же как Горбун завладел личностью Маэля.

Адамберг попросил Жоана принести горячего кофе и вновь заговорил только после того, как тот вернулся.

– Все мы не раз сталкивались с теми, чья жизнь была искалечена, – продолжал он. – Однако эти люди не стали убийцами. Нет, здесь кое-что другое. Если вы помните, здесь, у Жоана, Маэль всегда садился спиной к стене, чтобы не позволять дотрагиваться до его горба, и у него была для этого исключительно веская причина. Мы ничего не поняли, потому что такие случаи – большая редкость. Однако именно на эту ситуацию указывают оплодотворенные яйца, раздавленные в кулаке жертв, как и слова мэра и Гаэля на пороге смерти: «…вик… орб… хлоп… бра… за… умер». Я слишком поздно восстановил начало настоящей фразы Гаэля: «вик» – это не «виконт», а «ивик» – Ивиг, фамилия Маэля. «Орб» – это горб… Гаэль действительно любил хлопнуть его, да еще как. «Ивиг… горб… хлоп…» Кто кого хлопнул? Браза? Так послышалось доктору, так это расшифровал Маттьё, и мы вслед за ним. Я поискал слово, похожее на эту фамилию и придающее фразе смысл. Получилось: «Ивиг… горб… хлопнул… брата… умер». Я забрался на свой дольмен, лег на камень. Яйцо, уничтоженный эмбрион, брат, горб. Я не мог взять в толк, благодаря какому тайному безумию горб должен быть братом, а не обычным горбом. Но другого пути не осталось. И я стал искать.

– И вы нашли, – подхватил Меркаде, – что иногда, очень редко, один эмбрион прикрепляется к другому и частично развивается на нем. Он может прикрепиться к будущему ребенку в любом месте: на лбу, в животе, на спине. И это действительно его близнец. Когда ребенок появляется на свет, не замеченный при рождении несформировавшийся плод, который он носит в себе, может долгие годы расти, у него может появиться нечто похожее на черепную коробку, волосы, элементы грудной клетки, зачатки конечностей. Нежизнеспособный, недоразвитый плод может походить на горб, выросший в том месте, где он прикрепился, и на ощупь быть довольно твердым.

– Это так, Маэль? – спросил Адамберг. – И к этому недоразвитому брату-близнецу ты был горячо привязан. Сколько тебе было лет, когда ты узнал, что у тебя на спине брат, а не горб? Одиннадцать? Тринадцать? Поэтому-то ты терпеть не мог, когда тебя хлопали по «горбу»? Ведь ты считал, что каждый шлепок наносит вред твоему брату-близнецу и может его убить. Об этом и говорил мэр, когда называл тебя обманщиком? Ты убедил всех, что у тебя горб, хотя речь шла совсем о другом. Почему ты так и не сказал правду? Тебе еще в подростковом возрасте должны были объяснить, что этот брат-близнец мог начать умирать, вызвать воспаление и убить тебя. И твои родители, которые тебя любили, очень хотели сделать тебе операцию. Но ты этому всегда противился изо всех сил. Ты решил сохранить близнеца во что бы то ни стало. И ты его сохранил. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь узнал правду: во-первых, потому что все стали бы разглядывать тебя как диковинного зверя, еще назойливей, чем обычного горбуна, а во-вторых, тебя не оставили бы в покое, пока ты не избавился бы от этого опасного для жизни брата, или скорее – уж извини – кусочка брата. На это ты был не согласен. Он был тебе не просто спутником, он был твоим двойником. Маниакальное желание его сберечь было так велико, что страх его потерять из-за шлепков по спине сводил тебя с ума. Особенно тебя бесил Гаэль, любитель всех задирать и подкалывать, за вечер он мог раз десять крепко хлопнуть тебя по спине: «Ивиг… горб… я хлопал его брата… он умер». Он был королем шлепков. Анаэль, живая непосредственная натура, очень сердечная, тоже, не смущаясь, шлепала тебя по спине всякий раз, как вы встречались. Это случалось часто, поскольку вы сталкивались на улице каждый день, когда шли на работу. Мэр, человек энергичный, тоже не упускал случая хлопнуть тебя по горбу, чтобы показать свою симпатию. Остальные в целом, насколько я мог заметить, вели себя более сдержанно, только слегка притрагивались к тебе, поглаживали горб, и ты их не опасался. Я получил эти сведения от Норбера, который отвечал на мои вопросы, не понимая, к чему я клоню. Я, со своей стороны, видел тебя горбатым только однажды вечером. Но был еще доктор, который пальпировал твой горб и сразу все понял. Он поговорил об этом со своей коллегой психиатром, и они вдвоем стали изо всех сил уговаривать тебя сделать операцию. Итак, она оказалась во вражеском стане, как и доктор Жафре. Но не потому, что они хлопали тебя по спине, а потому что знали.

А потом случилось то, что должно было случиться. Эмбрион умер и вызвал заражение крови, которое могло свести тебя в могилу за сутки-двое. Доктор силой увез тебя на скорой. У тебя был такой жар, что ты не мог сопротивляться. В Ренне, в больнице, близнеца удалили, и это спасло тебе жизнь.

Согнувшись пополам и сжав руки, обессиленный Маэль не произносил ни слова, но было видно, что он напряженно слушает собственную историю.

– Эта потеря послужила спусковым механизмом, и ты стал убивать. Однако твой гнев начал разгораться еще раньше, и ты разгуливал по улицам, изображая Одноногого, чтобы, как ты сам сказал, «портить людям жизнь», то есть пугать их.

Маэль еще ниже склонил голову. – После операции, сходя с ума от тоски, ты разработал план мести. Ты убил тех, кого считал более других виновными в смерти брата – тех, кто хлопал по твоему «горбу» и приблизил кончину близнеца, – а также тех, кто хотел извлечь его из твоего тела. То есть Гаэля, Анаэль, мэра, психиатра и, конечно, доктора, который отвез тебя в больницу. С доктором у тебя не вышло, ты был заперт в кольце оцепления. В этом надежном кордоне все же имелось одно слабое место – почта. Мы не имели права вскрывать письма жителей Лувьека. Этим ты и воспользовался и поручил убийство Робику и его банде. В письме, видимо, содержались неопределенные угрозы, как будто тебе было известно больше, чем на самом деле. Но не думай, что именно они повлияли на решение Робика. Ему самому хотелось свести счеты с доктором, который имел серьезные основания сомневаться в подлинности легендарного американского завещания. Робика более чем устраивало, что можно будет повесить это преступление на лувьекского убийцу. Ты, не выдав себя, подробно описал ему способ убийства и расположение ран, указал, что бить надо левой рукой непременно ножом «Ферран» и в руку жертве положить яйцо. Все, больше не могу, налейте мне немного медовухи. Кто составит мне компанию?

Поднялось девять рук, в том числе рука Маэля, и Жоан пошел за бутылкой. Все подождали, пока он вернется и стаканы наполнятся, чтобы потом продолжить. Жоан в изумлении слушал Адамберга и не хотел упустить ни слова. Все залпом отпили медовухи и снова повернулись к комиссару.

– Ты продемонстрировал потрясающую изобретательность, достойную твоего большого ума, – снова заговорил Адамберг. – Когда удары наносит левша, траектория его ударов иная, чем у праворукого, и ты это знал. Так оно и есть. А с гипсом на левой руке ты оставался вне подозрений. К несчастью для тебя, удары правши, бьющего левой рукой, несколько слабее, чем у настоящего левши, и лезвие немного уходит в сторону. Судмедэксперт заметил это легкое отклонение, показывающее, что рана была нанесена не в одно движение. Так что мы давно уже знали, что на самом деле убийцей был правша, орудовавший левой рукой, чтобы сбить нас с толку. Что, кроме того, у него были блохи, так как на всех жертвах мы нашли их укусы. Но не на теле доктора. И вновь тебе не повезло: Робик поручил убийство доктора настоящему левше, и это обнаружилось при исследовании ран. Так мы и сумели его идентифицировать, и помог нам Норбер. Так что приписать это преступление лувьекскому убийце оказалось невозможно.

– Но Маэль правша, – воскликнул Жоан. – Он не мог действовать левой рукой, она у него обездвижена.

– Обездвижена? – тихо сказал Адамберг, подошел к Маэлю и взял его за запястье.

– Не трогайте! – закричал Маэль. – Лопатка сломана, надо, чтобы она зажила!

– Лопатка сломана? – переспросил Адамберг и начал разматывать бинт на верхней части гипсовой повязки.

Он поднял руку Маэля на уровень глаз своих коллег: по всему гипсу сверху донизу шел широкий V-образный разрез.

– Давай сам, – сказал Адамберг. – Тебе привычнее это делать, чем мне. Снимай гипс.

– Я не могу!

– Фальшивый больной с липовым гипсом, – произнес Адамберг и, резко дернув гипс от локтя вверх, полностью оголил руку Маэля.

Комиссар положил на стол бутафорский гипс Маэля.

– Съемный гипс, блестящая идея, – сказал он. – Из-за него все немедленно сделали вывод, что Маэль, хоть на нем и полчище блох, исключается из списка подозреваемых, потому что удары нанесены левой рукой, а она у него в гипсе. В гипсе, говоришь, перелом, говоришь? Да твоя рука работает не хуже моей. Для каменщика соорудить такое приспособление не составило ни малейшего труда. Гипс не только снимал с тебя любые подозрения: перед убийством ты прятал в его широком разрезе нож и пакет, куда потом засовывал мешки, которыми обматывал обувь. Гениальная идея, профессиональная работа, меня не удивляет, что ты доставил нам столько хлопот.

– А убийство Робика? – спросила Ретанкур.

– Ах да. Приступ ярости. Это убийство не было запланировано на ближайшее время. Тебе пришлось поломать голову, как достать Робика. Он не жил в Лувьеке, не ходил вечером по улицам. Нет, он закрывался в своем жилище и был там не один. Сложный случай, а значит, следовало его обдумать. Но когда ты узнал, что Робик выпущен на свободу, ты понял, что он улетит, как легкий ветерок, и ты его не догонишь. Ни за что! Робик должен за все заплатить! Он тебя мучил, эксплуатировал, но главное, он без конца хлопал тебя по плечу – бил твоего брата, – больше всех, с самого детства, раз по двадцать на дню, чтобы посмеяться над твоим горбом, но ты-то считал, что он вредит твоему брату, причем в сто раз больше, чем все остальные, вместе взятые. Он был главным злодеем.

– Это его «финальное убийство»? – спросил Беррон.

– Не думаю, – возразил Адамберг. – Всего лишь еще один необходимый камень на его дороге. Маэль, ты знал, что каждый час на счету, что Робик, очутившись на свободе, может сбежать на следующий же день. Тебе нужно было все организовать и нанести удар в субботу вечером – или никогда. Но не четвертым ножом. Нет, теперь тебе стало совершенно ясно, что этот нож предназначен для «окончательного убийства». Но, черт возьми, почему сразу нельзя было купить пять ножей, про запас? Просто потому, что ты нашел только четыре. Так как «Ферран» – не самый расхожий товар. Ты намеревался раздобыть еще один позже, и в другом городе. Но дело не терпело отлагательства, время поджимало. Ты колесил в машине вокруг его дома, увидел, что там снова собираются принимать гостей. Это тебя очень устраивало. Вечером отправил ему анонимное сообщение с телефона добрейшей Луизы Мешен. И откуда же ты узнал его номер? От Эстель Берту, с которой у тебя прекрасные отношения. Надо проверить, но я знаю, что не ошибся. Предлог? Ты занимался бухгалтерской отчетностью магазина Робика, и тебе якобы понадобилась конфиденциальная информация первостепенной важности. Фокус удался.

– Конечно же, у Эстель не было причин сомневаться, – согласился Маттьё.

– Итак, Маэль, в сообщении ты назначил встречу Робику за винным погребом в такой час, когда все внимание будет сосредоточено на гостях и вечеринке. Ты чувствовал, как растет твоя ярость, и, опасаясь за себя, с тех пор как с тобой случился неконтролируемый приступ во время убийства психиатра, ты натянул непромокаемый плащ и приготовил пластиковый пакет, чтобы в случае чего сунуть плащ туда. Ты не собирался брать на себя это убийство. Робик со временем стал приоритетной мишенью для полиции. Из-за такой жертвы на охоту вышло бы слишком много полицейских, и ты решил подстраховаться. Когда ты оказался на месте и увидел своего давнего мучителя, который шел к тебе, ты не снял гипс, как раньше, а нанес ему первый удар правой рукой обычным большим ножом и обошелся без яйца. Это тебя, конечно, напрягло, но ведь свобода важнее. Глядя, как Робик корчится на землю, ты внезапно рассвирепел. В тебе пробудились все юношеские страдания, и, охваченный безумием, ты начал бить его ножом и не мог остановиться. Пока не осознал, что поблизости бродит человек тридцать-сорок и тебе давно пора сматываться. Тогда ты нанес последний удар в сердце, снял перчатки, плащ, пластиковые мешки, которыми обмотал обувь, и помчался через туннель: замки на дверях ты взломал заранее. Дело было сделано, или почти, а ты так и не попался. И только одна деталь тебя выдала: ты оставил на Робике блоху. Конец истории. Предварительно ты зашел к нам в трактир, но зачем? Чтобы рассказать нам о туннеле, ведущем к дороге на Малькруа. Это тоже было умно, потому что ни один убийца сам не будет раскрывать свой маршрут.

– А яйца? – спросил Беррон. – Почему он стал подкладывать жертвам яйца?

– Эта мысль пришла к нему только после второго убийства. Чего-то в его произведении не хватало. Смысла. С одной стороны, после каждого убийства его гнев утихал, а с другой стороны, он чувствовал себя неудовлетворенным оттого, что никто не понимал причин его поступков, а раздавленное оплодотворенное яйцо означало, что жертва способствовала гибели эмбриона, плода. По этому поводу хочу вам напомнить, что я был удивлен, когда мэр произнес слово «эмбрион», а не «ребенок» и не «плод». Значит, он узнал, наверняка от своего друга доктора, что собой представлял на самом деле горб Маэля. Поэтому он и добавил:

«Предупредите доктора». Иными словами: «Предупредите доктора, что ему угрожает опасность». Возвращаюсь к раздавленному оплодотворенному яйцу: это был способ сообщить о причине своих действий.



Адамберг сел и салфеткой, чтобы не подцепить блох, медленно приподнял подбородок Маэля и посмотрел ему в глаза.

– Маэль, тебе нужно было все рассказать. К тебе стали бы относиться не как к диковинному зверю, а как к человеку, наделенному редчайшей особенностью. Такое случается с одним человеком из полумиллиона. И никто не посмел бы хлопать тебя по горбу.

Адамберг замолчал и снова оглядел лица коллег. На сей раз на них не было ни следа недоверия, только жгучий интерес и сосредоточенность. По-прежнему ошарашенный Жоан переводил взгляд с Маэля на Адамберга и обратно, он был изумлен и заворожен.

– Маэль, теперь тебе нужно поехать со мной, – снова заговорил Адамберг, тихо и мягко.

– В Ренн, в полицию, да?

– Да.

– Я этим займусь, – сказал Маттьё, заметив, что на лице Адамберга отразилось смятение Маэля.

– Лучше бы мне поехать с Адамбергом, – прошептал Маэль. – Я бы чувствовал себя не так одиноко.

– Значит, я поеду. Не думаю, что тебя посадят в тюрьму. Никто не забудет, что ты помог спасти девочку.

– Они меня отправят к сумасшедшим, да?

– Не к сумасшедшим. В заведение, где содержатся люди с ментальными расстройствами. Ты же прекрасно понимаешь, что люди по такой причине просто так не убивают, для этого у них должны быть серьезные нарушения.

– Да, – выдохнул Маэль.

– Что касается того ящичка, который ты передал своей сестре и в котором, вопреки тому, что ты ей наговорил, нет никаких денег, только останки твоего брата, то я тебе его привезу, если захочешь.

– Мне надо это обдумать. Сестра могла бы захоронить этот ящик.

– Это мысль, причем неплохая. Ты с ней сам поговоришь.

– Я не понял только одно: почему Маэль сделал все для того, чтобы преступление повесили на Норбера, хотя он его очень любил? – спросил Беррон. – Украл нож, подражал походке Одноногого, наносил удары левой рукой, оставил шейный платок на теле Анаэль – это как-то слишком.

– Вот именно, это перебор, – сказал Адамберг. – Он подбрасывал улики не для того, чтобы обвинили Норбера – он и правда его очень любил, – а, наоборот, чтобы его защитить, поскольку он как умный человек хорошо знал, что избыток доказательств отведет подозрения от Норбера. Но он не знал о последних словах Гаэля. Как и о том, что мы установим, что убийца – праворукий, фальшивый левша, но, по его мнению, ножа, левой руки, платка и Одноногого хватит для того, чтобы держать нас подальше от Норбера. Все, что излишне, несущественно.

– Все равно не все понятно, – не унимался Беррон. – Почему он опасался, что обвинят Норбера?

– Потому что Маэль знал, что Норбер, как и он, страдает оттого, что с ним обращаются не так, как с другими. Знал, что в этом городке на Норбера, как и на него, смотрят как на удивительный феномен, и для них обоих это невыносимо. Знал, что от раздражения до ярости и от ярости до убийства всего два шага, поскольку сам это чувствовал. Маэль провел слишком близкие параллели с Норбером и, когда уже подготовился к убийствам, стал опасаться, как бы полицейские не обратили взгляд на Шатобриана. И он сбил их с толку.

Беррон задумчиво кивнул.

– А «финальное убийство»? – спросил Ноэль. – Последним ножом? Для кого он был предназначен?

– Я считаю, и, скорее всего, не ошибаюсь, что для хирурга, который извлек эмбрион, угрожавший жизни Маэля.

– Разумеется, – сказал Маттьё, кивнул и посмотрел на Адамберга странным взглядом, в котором смешались горечь поражения и восторг от победы коллеги. – Ты не ошибаешься, ты прав по всем пунктам. Хоть одну жизнь мы все-таки спасли.

Адамберг встал, сделал знак Маттьё, и тот надел наручники на Маэля: так Адамберг выразил коллеге свою благодарность.

Глава 47

Все вечерние газеты и другие СМИ по просьбе Адамберга были в срочном порядке проинформированы о завершении расследования: комиссар стремился как можно скорее рассеять густой туман страха и недоверия, окутавший умы жителей и погрузивший Лувьек в атмосферу подозрительности, от которой особенно страдал Норбер.



Конец вечера прошел спокойнее, и хотя всем было грустно, с души как будто свалилась тяжесть. Адамберг, вернувшись из Ренна вместе с Маттьё, отвечал, как мог, на многочисленные вопросы коллег. Когда он поймал убийцу пяти молодых девушек, это его сильно обрадовало. Но тогда речь шла о кровожадном звере. А Маэль сам носил в себе бездну страдания. И все же он причинил огромное горе, лишив жизни шесть человек. Впрочем, об одном из них Адамберг нисколько не сожалел – о Робике.



Во время расследования Адамберг постоянно держал в курсе событий свою парижскую команду, а также каждые три-четыре дня писал своему другу Лусио, старому испанцу, с которым по вечерам пил пиво под деревом в их маленьком садике. Он скучал по Лусио. Не особенно культурный, скупой на слова, этот старик был из тех, о ком говорят, что они мудры от природы. Адамберг думал о том, что сказал бы ему Лусио, как всегда предельно кратко.

Он почувствовал, что Жоан трясет его за плечо.

– Тебя не отпускает, да?

– Да, Жоан. Я недолго был с ним знаком, с Маэлем, но я его очень полюбил.

– И я тоже. Но у него совсем крышу снесло, ты сам знаешь. Поэтому скажу тебе так: он вошел в раж и уже не смог бы остановиться. Есть такие мужики, хоть с горбом, хоть без горба, хоть с зародышем, хоть без него. Он и дальше продолжал бы убивать. Потому что у него настройки слетели. Ты мне веришь?

– Да, Жоан, – повторил Адамберг, налил себе стакан медовухи и наконец улыбнулся.

– Так что уразумей одну вещь и больше не сомневайся: лучше тебя никто не разрулил бы это дело.

Хозяин трактира ушел, и Адамберг прочел только что пришедшее сообщение от Лусио:

Hola, hombre, глубоко же ты копнул ¡por la verdad![9]


Далее шли сообщения с поздравлениями от сотрудников бригады, оставшихся в Париже: некоторые из них уже почти разуверились в успешном завершении расследования.

– Жоан дело говорит, – сказал Маттьё, сев рядом с Адамбергом. – Маэль погружался в безумие.

Если бы ты его вовремя не закрыл, не думай, что он остановился бы. Ни в коем случае. Войдя во вкус – Робика он ударил ножом сорок раз, – он упорствовал бы в своем желании убивать во имя любой идеи, все равно какой. Одного человека за другим.

– Это правда, – ответил Адамберг, на этот раз уже спокойно.

– Но я не могу понять, как ты до этого додумался, – добавил комиссар с широкой улыбкой.

– Я не знаю, Маттьё. Крошечные кусочки водорослей отрываются, слипаются, поднимаются на поверхность. Я их жду, я их подстерегаю.

– И среди них был один кусочек, который ты сразу узнал, но упорно не желал видеть: с Маэлем не все ладно, и твои мысли засекли это с самого начала.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверен. Доказательство тому – твое подозрение, что Одноногий – это он, хотя никаких улик против него не было. Я тебе еще кое-то хотел сказать.

– Что?

– Знаешь, Адамберг, когда тебя чуть не убили, господи, как же все это было отвратительно, какой устроили бардак, но ты все-таки выкрутился, классно выкрутился!

– Потому что здесь, Маттьё, нам помогает дольмен.

– Твой дольмен.

Назавтра пресса, радио, интернет, все жители Лувьека, Комбура и окрестностей бурно обсуждали последние новости. Предсказания Жоана оправдались: люди пришли в ужас, узнав, что Пьер Робик хотел убить маленькую Розу и что полицейские спасли ее в последний момент, и больше никто не критиковал действия Адамберга и Маттьё. Общественное мнение сделало резкий разворот и стало превозносить их до небес, так что обоим пришлось без перерыва отвечать на бесконечные вопросы журналистов и спасаться от них только во время перерывов на обед и ужин, когда Жоан никого не пускал в трактир, кроме восьмерых полицейских, запирал дверь на два оборота, чтобы их оставили в покое, и нарочно затягивал обслуживание.



Парижская команда собиралась уезжать на следующий день. Накануне вечером состоялось сердечное, скорее даже теплое, прощание. Все хлопали друг друга по спине и по плечу. Жоан попросил у Ретанкур разрешения ее расцеловать, и Беррон, расхрабрившись, последовал его примеру.

Глава 48

Во вторник, в одиннадцать часов, Адамберг, наконец удалившись от шума, сидел рядом с Норбером и спокойно ждал прибытия голубоглазого телохранителя. Маленькая ослица стояла тут же, неторопливо пощипывала травку и изредка терлась головой о голову Адамберга. У нее была светло-серая спинка, белые ножки и живот.

– Она красавица и очень ласковая, – сказал Норбер.

– Она идеальна.

Охранник, по случаю выходного одетый в гражданское, приближался к ним, но не шагом, а бегом, сгорая от нетерпения увидеть свою «мысль о жизни», живую и настоящую. Он обнял осленка за шею, потрепал по холке, восхищаясь им и уже любя. Ум, светившийся в его светлых глазах, конечно, не произвел впечатления на маленького ослика, зато он почувствовал нежность своего нового хозяина и проникся ею в ответ.

– Спасибо, месье де Шатобриан, спасибо, месье комиссар.

Он торопливо, дрожащими от радости руками, отсчитал Норберу триста двадцать евро, уплаченных за осленка.

– Я немного поторговался, владелец просил триста шестьдесят, потому что малышка крепенькая, сами видите, – сообщил Норбер. – Отведем ее в поле? Познакомим с Гармоникой?

Глаза охранника по-особенному засияли, и трое мужчин тронулись в путь в сопровождении юной ослицы, которая то и дело останавливалась, чтобы пощипать травку.

– Я знаю, как ее назову, – сказал охранник. – Виконт. Это мужское имя, я знаю, но мне оно нравится. Правда, красиво? Кажется, вас именно так зовут.

– Но я не виконт, – возразил Норбер с легкой улыбкой.

– Она тоже, – сказал охранник, гладя своего осленка. – В этом-то и штука.

Они шли по лесной тропинке, и Адамберг слышал, как счастливый охранник вполголоса твердил: «Все-таки дольмен – это нечто».