— Чистый город? Ты тупой?! Или трусливый?! Скорее последнее. Я тут чужак, но уже сейчас я могу провести тебя по Гнойке и показать орка продающего наркоту, могу показать избитую и трахнутую шлюху в темном тупике. Она до сих пор там — жалобно скулит, проверяя, насколько глубоко ей резанули щеку и останется ли шрам. Ведь ее лицо — ее товар. И вот вопрос — какого эльфа ты торчишь у входа в гостевую иглу и задеваешь окраинных гоблинов, хотящих лишь одного — спокойно выспаться, а завтра свалить отсюда нахрен. Если так сильно мечтаешь о чистом городе — пойдем! — я дернул его за волосы вверх, под звук тонкого надрывного вопля вздернул на ноги, прислонил к стене — Пойдем! Я дотащу тебя до дилера, а ты его дубиной, дубиной! Ведь он продает наркоту. Нет! Придумал! Давай мы вместе найдем ублюдка исполосовавшего щеку дешевой шлюхи, посмевшей запросить на пару солов больше обычной цены. Я быстро найду этого ублюдка — видел его мельком. У него синий ирокез на башке, а на куртке эмблема похожая на стекший кровавый плевок. Пошли!
— Н-нет! Нет! НЕТ!
— Почему же? — шипяще осведомился я и проткнул ему шилом левую ушную раковину насквозь, пройдя через основание.
— А-А-А-А!
— Глаз летит! — буркнул Рэк, глядя на происходящее с широченной улыбкой — Эй! Ушлепки! Сидите тихо! Хоть один вякнет — кишки выпущу! А соседей заставлю сожрать выпавшее склизкое богатство!
Не уверен. Откуда ты можешь знать? Тут бесполезны любые знания.
Драконы Дренажтауна разом «замерзли». И добравшаяся до конца рельса полусфера ничего негативного не засекла, быстро умчавшись прочь.
— Так почему же? — переспросил я — Ты же за чистый город?
Эктор вылезает из ящика и опускается на колени перед Пресвятой Девой. Заслонившись ладонью от сияния моря, Боливар изучает юношу. Обожженная кожа на плече стала бронзовой. Рана слезится, словно глаз.
Эктор наклоняется и сбрызгивает морской водой остатки черепашьей печени.
— Они…они…
Затем оглядывается на Боливара.
— Да? Пойдем их резать-убивать? Дилера. Ирокеза. М?
Я бы не прочь поплавать.
— Нет!
И я бы не отказался.
Можно попробовать. Я хороший пловец. Просто не удаляться от лодки.
— И почему?
Не надо. Ты приманишь акул.
— Дилер под защитой Нимфы! А ирокезы — это бригада Кровяша! Они психи! На мелкие куски построгают!
Черт побери. Вот возьму и прыгну.
Эктор с решительным видом хватается за борт.
— Но ведь они пачкают этот милый славный город! Ведь они насилуют! Продают наркоту! Давай ты их всех убьешь! Ведь ты Дракон Дренажтауна! Пошли!
Боливар бросается к нему, сжимает за локоть, но голос мягок.
— Нет!
— Пошли-пошли. Вот. Держи мое шило. Держи крепче — я пытался пристроить выдернутое из уха шило в его вялую ладонь, но полурослик не хотел сжимать пальцы. И шагать не хотел. Его колени подгибались. В воздухе почувствовался запах мочи. Я отпустил его.
Не надо, брат.
Присев у стены, он протяжно и жалобно заскулил, держась за живот. Бедный испуганный зверек.
Боливар пытается удержать юношу силой взгляда, море шепчет, и что-то в юноше меняется у него на глазах, взгляд Эктора становится жестче.
Ненавижу таких…
Затем он кивает.
Вот уж точно — полурослик. Полу-полу. Все сука наполовину! Вроде и работяга — но хочется быть крутым защитником справедливости. Вроде бы крутой защитник справедливости — но вот городских дилеров и насильников он трогать боится. Ведь на куски построгают.
Убирает руки с планширя.
— Отста-а-ань… — провыл полурослик.
Ладно, говорит он, ладно.
Тьфу….
Боливар улыбается.
— Передайте Дэну! — напомнил я и пошел прочь, пинком отбросив красную дубину.
Отметим Рождество здесь. Это будет роскошное празднество. Пропустим ночную трапезу и поедим при свете дня. Такое не забывается. Вот увидишь, ты будешь вспоминать об этом долгие годы.
— Ну не плачь — склонился Рэк над ноющим полуросликом.
Тот жалобно хныкал, утирая слезы окровавленной ладонью.
— Я… я…
Дождевая пелена медленно заполняет чашки. Сквозь сон Эктор слышит, как что-то стукнулось о борт. Вылезает из ящика, щурится в непроглядной дождевой тьме. Вступает в лунный свет, рассеянный по палубе панги. Видит, как что-то темное и округлое проплывает мимо. Хватается, зовет Боливара.
— Да не плачь ты. Чего ты? Все хорошо…
Вдвоем они затаскивают на борт что-то темное и мокрое. Боливар чертыхается – порезал палец. Он подносит палец ко рту и наслаждается вкусом крови.
— Я… я…
Надеюсь, это был рыболовный крючок, говорит он.
Недовольно рыкнув, орк сказал:
Им приходится ждать до рассвета.
— Давай вытру тебе слезки — и вбил большие пальцы рук в залитые слезами глаза полурослика.
В рассветном мареве – огромная куча мусора. Старые сети и лески, выцветшие пластиковые бутылки и пакеты, сотни дохлых вонючих крабов. Эктор роется в мусоре и вытягивает спутанные колготки и полинявшее тело куклы без головы. Боливар начинает ворошить обломки. Местами видно, как море с бесконечным терпением слепляет одно с другим, медленно трудится, пока вещи не становятся одним целым.
— А-А-А-А!
Эктор лучезарно улыбается. Это Божий дар, говорит он Боливару.
— Хватит ныть и пошел нахер! А то глаза выдавлю, сука! Всем! Понял?!
— ДА-А-А-А!
День уходит на разрезание и распутывание сети. Боливар неуклюже ворочает толстыми пальцами. Фыркает, вскакивает. У тебя лучше выходит, говорит он. Эктор не поднимает глаз. Сидит, не мигая и слегка подавшись вперед. Боливар расхаживает по палубе. Кромсает ножом обрывки лески. Связывает из них новую, обматывает конец вокруг деревяшки. Крепит металлическое грузило и крючок из пружины от мотора.
Я отвернулся.
Эктор работает молча, пальцы бегают, словно крабы, солнце кружит, пока наконец юноша не расстилает на палубе импровизированную сеть. Она занимает половину лодки и будто переливается всеми цветами радуги. Боливар перебирает сеть, то тут, то там подтягивая узелки.
Топот ног, оханье, звуки падения — Драконы Дренажтауна, роняя товарищей и зубы, поспешно убирались прочь, позабыв про оружие. Кто-нибудь подберет. Вспомнив, круто обернулся, рявкнул:
Неплохо вышло, говорит Эктор.
— Эй! Ты с дыркой в ухе! Сюда глянул живо!
Сойдет, говорит Боливар.
Поддерживающий девушку мужик обернулся с крайней неохотой. На перекошенном лице нескрываемый испуг, по розовым от размазанной крови щекам тянутся белые полосы, губы трясутся.
Он крепит сеть к кнехту. Выбленочным узлом привязывает к ней кусок мотора вместо грузила. Снова проверяет на прочность. Прежде чем забросить сеть, они некоторое время ее разглядывают. Всю ночь не могут уснуть, по очереди выбираются из ящика в непроглядную тьму, проверяют. А когда засыпают, и тому и другому снится сеть.
— Твой статус? Живо!
— Перн!
В полутьме Боливар кричит. В сеть попал серебристый восточный тунец. Эктор выбирается из ящика, откидывает волосы со лба, демонстрируя улыбку. Прыгает и вопит, раскачивая лодку, пока Боливар не поднимает руку. Полегче, говорит он, распутывает рыбу и смотрит, как она шлепается о палубу. Эктор наклоняется, протыкает лоснящуюся кожу, подцепляет плавник, проводит пальцем по жирному филе.
— Не боевой?
— Нет!
Когда Боливар вонзает нож в мясистую часть, из разреза брызжет кровь. Запускает ладонь в рыбу, вынимает сердце, кладет на палубу. Сливает кровь в чашку, меж тем сердце продолжает рефлекторно биться. Боливар медленно кромсает ножом плоть, но бьющееся на палубе сердце отвлекает. Они смотрят на сердце, которое никогда уже не вернется в тело, но все же продолжает биться.
— Сколько заданий в день делаешь?!
Только посмотри, говорит Боливар. Даже после смерти сердце не сдается.
— Два! Обычно два! Сколько дают!
— Все. Валите.
Боливар смотрит на море и благодарит. Море щедро, сеть делает свое дело. Сначала один тунец, потом другой, разная рыба, та или другая. Однажды – молодая блестящая тигровая акула. Горсть рыбок, которые блестят, будто сделаны из песка. Эктор кладет одну на ладонь и проводит пальцем по брюшку.
Миновал арку и дождался, когда меня догонит хромающий Рэк.
— Че с его статусом? — осведомился орк.
Боливар набивает колготки рыбными обрезками и вывешивает на просушку. Рыба, разложенная на кожухе от мотора, медленно запекается на солнце. Затем Боливар сматывает леску и обнаруживает, что самодельный крючок исчез. Некоторое время он смотрит на море, затем пожимает плечами. Все не так уж плохо, говорит он. Рыбы у нас больше, чем мы способны съесть. Над лодкой начинают кружить морские птицы. Время от времени птицы садятся на планширь, и Боливар их сгоняет.
— Помнишь кто где сидел?
Он наслаждается сочностью тунца. Затем делает глоток и взбалтывает воду во рту. Наблюдает за тем, как ест Эктор, длинные пальцы кладут в рот куски пищи. Сомкнутый рот пережевывает. В глазах юноши появляется свет. Огонек разгорается.
— Из глистов?
Может, нам стоит дать ей имя, спрашивает Боливар.
— Ага.
Кому?
— Помню.
Дамочке.
— Я спрашиваю — ты не задумываясь отвечай.
Эктор смотрит на чулок, набитый рыбой.
— Давай.
Боливар проводит рукой по дамской ножке.
— Девка с переломанным запястьем?
Кажется, я влюбился, говорит он.
— Полурослик. Пэшка мирная, но озлобленная.
Хлопает себя по бедру, откидывается назад и хохочет.
— До того как этот с дырявым пузом и ухом сказал — что о нем думал?
Затем с неожиданно серьезным видом наклоняется вперед.
— Так и думал. Пернатый травоядный. Полурослик.
Звучит странно, но здесь же хорошо, правда? Я что хочу сказать, все просто. Ничего лишнего. Мы пытаемся выжить, пока нас не спасут.
— Тот кому ты зубы первым выбил.
Эктор перестает жевать, медленно проглатывает. Странно, говорит он, к чему только человек не привыкает. Еды и воды у нас на пару недель. Есть укрытие. Время от времени идут дожди. Море щедро к нам. Я правда думаю, что мы продержимся. Пока нас не спасет какое-нибудь судно.
— Орк. Травоядный. Тьфу. Но по замашкам — раньше вроде полуросликом был.
Боливар кивает.
— Вот — я резко остановился, глянул на орка снизу-вверх — У меня тоже самое! Полурослик, полурослик, орк, но вроде как бывший полурослик. И все мирные. Откуда мы это узнали, Рэк?
Конечно, спасет, говорит он. Факт.
— Так говорю же — по замашкам.
Ночью, когда Эктор засыпает, он выбирается из ящика и нежно касается дамской ножки, но тело не откликается.
— По каким нахрен замашкам? Они сидели смирно и едва слышно блеяли! Перепуганы до усрачки!
— Вот и видно — не бойцы.
Боливар разглядывает морскую гладь, необъятный мир до самого шва между небом и морем. Глаза ищут лодку, траулер или судно.
— Ладно. А про ПРН? Почему мы сразу решили, что именно перн? Они могли быть и орками. У всех одна и та же одежда.
Он думает, что есть жизнь, если не ожидание.
— И к чему ты это, командир?
Закрывает глаза, прислушивается.
— Вот к чему — я постучал пальцем себя по виску — Вот к чему.
Вечно чего-то ждешь. А если просто принимать то, что дается?
— Крыша едет от их нытья? Я тоже едва сдержался.
Он наблюдает, как волна набегает, обрушивается на другую, затухающую волну, жизнь и смерть моря.
— Да нет. Нам подсказывают, Рэк — тихо сказал я — Звучит бредом, но это на поверхности. Самый очевидный вариант — неявная системная подсказка.
Порой его охватывает безмолвная радость. Чувство, которое обретает голос. И оно говорит, что жизнь на панге не так уж плоха. Что здесь впервые все отступает. Тяжесть, что носишь на сердце. Тоска по женскому телу. Боль и жизненные передряги. Он вспоминает тех, кто остался в море. Тех, кого знал, о ком слышал. Борзый, Котяра Франческо, Луис Фернандо, Мануэль Заячья Губа и Старый Фрэнк. Их отцы, отцы их отцов. Может быть, они не погибли, а так и живут до старости, дрейфуя по волнам год за годом, заплывая все дальше и дальше в море, умудряясь поддерживать жизнь, простую жизнь на рыбе и дождевой воде. Может быть, это и правда так. Может быть, они до сих пор живы.
— Что-то не видал я подсказок. Никаких светящихся зеленых букв.
— Подсказать можно по-разному. В следующий раз, знакомясь с кем-нибудь и оценивая его, прислушивайся к своим мыслям.
— Зачем?
Не могу поверить, что сегодня Рождество, говорит Эктор. Недоверчиво качает головой, кладет фигурку Пресвятой Девы на скамью, закрывает глаза, начинает молиться. А когда открывает их, рассеянный взгляд устремлен в море. Снова качает головой, говорит что-то, но голос звучит как будто издали.
— А вдруг одна из них звучит не твоим голосом? Или мысль какая-то чужая — пожал я плечами.
Воображаю, как они отпраздновали вчера дома.
— Понял тебя. Это вроде как найти волка в стаде. Попробую. У меня в башке мыслей наперечет — тяжело не будет все до одной перебрать. По капсулам?
Боливар отворачивается, изучает горизонт. Видит, как просто устроен день: солнце взбирается на свое место, океан такой же, как всегда. Может быть, сегодня Рождество, думает он, а может быть, нет.
— Надо поспать несколько часов — кивнул я — Подъем в четыре утра.
Поворачивается, пристально смотрит на Эктора, видит в глазах юноши, как тот разгуливает среди призраков своих родных.
— Как раз переварю все как следует — удовлетворенно кивнул орк, хлопнув себя по впалому животу — Командир… как долго они с нами?
Вскакивает, хлопает в ладоши. Усмехается.
— Кто?
Слушай, сегодня будет самое лучшее Рождество. Мы приготовим угощение. Обычные блюда и что-нибудь особенное. Вот увидишь. Знаешь историю о трех пастухах? Подожди отвечать, пока не услышишь мою версию. Это самая смешная история на свете.
— Йорка с Баском. Я чую их породу. И они не такие как мы с тобой. Слепой зомби зол на весь мир и на ту жопастую суку, что полоснула ему по глазам. Но это его лимит. Как только он доберется до этой суки, вырвет ей глаза вместе с харей и гнилой маткой — вся его злость уйдет. И он захочет покоя. А девчонка… Йорка…
Боливар вынимает что-то из-под кормовой скамьи. Я сделал это для тебя, говорит он. Эктор смотрит на лицо, вырезанное в деревяшке. Глаза щурятся от смеха. Рот расплывается в широкой улыбке.
— В душе она всегда только покоя и хотела — кивнул я — Верно. Посмотрим, насколько их хватит. А ты, Рэк? Ты ведь тот самый волк в стаде. Тебе покой не нужен.
Эктор стоит, разглядывая деревянное лицо, затем прижимает его к груди.
— Не нужен. Я с тобой до конца.
Оно прекрасно, говорит юноша.
— Уверен? — спросил я, прижимая палец к сенсору свободной капсулы — У меня впереди только море крови и горы рваных кишок. По всему этому дерьму придется прошагать не одну милю. А затем начнется кромешный ад и настоящая работа. Ножом и дубиной. Это если не сдохнем.
Затем его лицо вытягивается, грустнеет.
— Как раз по мне.
— Что ж. Тогда нам с тобой по пути.
А я ничего тебе не приготовил.
* * *
Текущее время: 04:22.
Боливар отмеряет двойную порцию воды. Подает свежие ракушки, полоски вяленого тунца и молодого махи-махи, пойманного два дня назад. Указывает на акулье мясо, которое начинает пованивать. Зажми нос, говорит он, и представь что-нибудь другое. Боливар потирает руки и набрасывается на еду, прикрыв глаза, облизывая губы. Эктор медленно пережевывает пищу. Жмурится, словно целиком поглощен процессом.
Усердно разминая ноги и отрабатывая удары ножом, я приплясывал рядом с предваряющей вход стальной аркой-сканером. Коридор почти пуст. За последнюю четверть часа прошла лишь пара гоблинов и зевающий во всю пасть боевой орк с забинтованной левой лапой. Я не пропустил мимо глаз этот мелкий факт — никаких пластырей, только бинты и медицинский клей. Я уже не раз раздирал себе шкуру и уже не раз система латала меня. Могу с уверенностью утверждать, что над раной орка поработала не система. Перевязка свежая. Сквозь бинты проступило пара пятен крови.
Они поют песни, которые знают оба, затем Боливар рассказывает истории, ты не поверишь, что со мной было.
Заметив мое пристальное нескрываемое внимание, орк зло ощерился, но через мгновение сник и юркнул в арку, не став задавать вопрос, что так часто становился началом кровавого конфликта: «Че пялишься, урод?!». И я снова невольно задумался — он сам почуял, что ко мне лучше не лезть или же ему кто-то неявно подсказал?
Позже Эктор показывает на руку Боливара. Это стертое тату – женское имя?
Коридор пуст…
Мгновение Боливар изучает выцветшую зеленую татуировку на предплечье, как будто успел про нее забыть. Проводит по коже указательным пальцем, пожимает плечами.
Это просто женское имя, говорит он.
Честно говоря, я и не ожидал увидеть здесь терпеливо ожидающего Дэна Дракона. Но думал увидеть стоящих или сидящих у стены пару наблюдателей. Ведь игла в тупике. Поставить одного-двоих рядом с аркой, еще одного ближе у выхода из коридора. И мы не успеем дойти до торгового перекрестка, а чертовы детсадовские драконы уже будут знать о нашем приближении и сумеют подготовить достойную встречу.
А кто она такая, спрашивает Эктор. Что с ней случилось?
Но коридор пуст…
Боливар подается вперед и смеется.
Перехватив нож другой рукой и другим хватом, принялся приседать вместе с отработкой еще одного удара — безжалостного добивающего удара. Вниз на выдохе, на ударе резкий короткий выдох, чуть глотнуть воздуха и быстро вверх с новым выдохом. Тут критично важно правильное дыхание. Откуда я это знаю? Понятия не имею. Даже не могу сказать, что знаю это. Скорее это что-то инстинктивное, вбитое в меня до мозга костей, отпечатанное в каждой клеточке. Я вижу каждую свою ошибку и сразу же исправляю ее или же помечаю как временно неизбежную — мое тело пока не позволяет мне как следует разгуляться. Не успевшие развиться или полностью восстановиться мышцы стонут, каждое движение отдается болью. Но с каждым новым приседанием или ударом все больше крови притекает к разгоряченным мышцам и боль становится слабее.
Да ничего с ней не случилось. Она – мать моей дочери. Может быть, это с ней и случилось.
Я спал всего несколько часов. Но чувствую себя удивительно бодрым, сильным и быстрым. Те восстановительные и усиливающие инъекции вколотые системой — от них определенно есть немалый толк. В теле непривычная пружинящая бодрость. Впервые ощущаю такую — с момента пробуждения в этой мирке стальной безнадеги. Тело просит действия.
У тебя есть ребенок?
Боливар перестает улыбаться. Есть, говорит он. Или был. Я больше не знаю, чей это ребенок. У меня была дочь. Может, и сейчас есть. В любом случае она меня не знает. Думаю, это значит, что у меня нет дочери. Или есть, но у моей дочери нет отца. Да, наверное, так.
Рядом с капсулами разминается группа. Йорка и Баск раз за разом отрабатывают чуть дополненную связку ударов. Рэк поочередно работает дубиной и ножом — я не стал ему ничего показывать. Наоборот — сказал показать мне все, что он умеет. И сейчас наблюдал за сосредоточенным громилой орком, пытающимся преодолеть остаточное сопротивление и вялость новых конечностей. В движениях орка чувствовался немалый опыт. И пусть его взмахи кое-где излишне размашисты, но в них видна яростная агрессия. Есть те, кто бьет дубиной чтобы ударить, дотянуться, достать — это и есть их цель. Суметь попасть. Дальше этого их мысли не идут. Рэк же бил чтобы размозжить череп, колол так, чтобы гарантировано пробить защиту и по рукоять утопить лезвие в живом верещащем мясе.
Боливар читает выражение лица Эктора – судя по приподнятым бровям, по тому, как юноша подался вперед и раскрыл рот, его распирает от любопытства.
Действия орка и мое внимание к нему подействовали на Йорку с Баском как катализатор. Они удвоили свои усилия. Йорка зло поглядывала на упоенного тренировкой орка, зыркала на меня и, закусив губу, вкладывала все силы в каждый взмах дубиной. Баск ничего не видел, но многое чувствовал и тоже старался не отстать.
Боливар поднимает ладонь.
Текущее время: 04:45.
Слушай, приятель, мне не нравится, куда зашел этот разговор. У меня от него голова разболелась.
Хорошо…
Убрав оружие, кивнул бойцам, давая понять, что утренняя разминка завершена. Указал глазами на двери скрывающие комнаты со стальным дырчатым ложем. Время получить первый из четырех приемов пищи и лекарств.
И все же это был лучший день за все время, говорит Эктор. Он устраивается в ящике поудобнее, пытается вытянуть руку, расправить плечо. Боливар натягивает водоросли до самой шеи. Видно, что Эктор хочет что-то сказать, но не решается. Боливар все еще чувствует в юноше невысказанный вопрос. Надо было молчать, думает он. Его это не касается. Не рассказывай ему ничего.
А я пока задумчиво изучу два полученных от системы задания. Это наши первые задания полученные не на Окраине, в городе. Есть ли отличия кроме местоположения?
Затем Эктор говорит, Лукреция, интересно, чем она занята? Думает ли обо мне. Может, да, а может, и нет. Может быть, она сейчас с ним.
Пальцы прошлись по лежащей в кармане серой таблетке, отломили кусочек и растерли по ладони. Облизнув горчащую кожу, скользнув языком по деснам и нёбу, я внимательно вчитывался в текст заданий. Вспомнив, что вчерашний последний прием наркотика ничего не дал, отломил еще один кусочек и растер по влажной от слюны коже. Слизывая растертый мемвас, чуть разочарованно хмыкнул — новизной задания не поражали. Но они хотя бы были.
С кем?
Задание: Проверка и очистка сит. Описание: Проверить на целостность стальные средние сита. Очистить проверенные сита от твердых скоплений. Твердые скопления доставить в приемник 1ПФ-Б2. Место выполнения: Зона 1ПФ, блок 2.Время выполнения: До вечернего сигнала окончания работ. Награда: 80 солов.
Задание: Патруль. Важные дополнительные детали: Быть на месте не позднее 06:00. По двойному сигналу сменить предыдущий патруль. Описание: Патрулирование 1-го кольцевого магистрального коридора с 1-го по 25-тый участки. При обнаружении плунарных ксарлов — уничтожить. При получении системного целеуказания — уничтожить указанную цель. Место выполнения: 1-ый кольцевой магистральный коридор с 1-го по 25-тый участки. Время выполнения: до 08:00, по двойному сигналу сдать смену прибывшему патрулю. Награда: 80 солов.
С другим парнем. Мне все время кажется, что, пока я застрял здесь, она там с ним. Не могу перестать об этом думать. Кручу в голове без конца. Знаешь, как с ней тяжело? Вот честно. Я даже не уверен, что она так уж мне нравится. Я люблю бывать с ней, но, когда ее нет рядом, я про нее забываю. Скажи, почему так? Почему я такой? Разве это нормально, что девушка не хочет немного подурачиться? Она сводит меня с ума. Не пускает к себе в спальню. Мы сидим, смотрим телик, и всякий раз, когда я начинаю к ней подкатывать, бьет меня по рукам. Ничего мне не разрешает. Говорит, что не готова. Что это грех. Что у нее месячные. Все, что угодно. Иногда я уверен, что точно сойду с ума. Я только об этом и думаю. Представляю, как это случится, хотя сейчас моему телу не до того. А она все твердит, ты должен подождать, Эктор. Хотелось бы понимать, чего именно. А иногда мне кажется, она меня обманывает. Есть один парень, Октавио. Он старше меня на четыре года. Я часто его встречаю. Вроде он сварщик. Однажды я видел, как он выходил, когда ее родителей не было дома. Я спрашиваю ее, что за дела? А она говорит, мол, он что-то заносил ее брату. Но этот парень и ее брат никогда не были корешами. Чушь какая-то. В другой раз застаю их вместе в его машине. Целыми днями только и представляю, как он ее ласкает. А она ему позволяет. Говорю ей, с меня хватит, с тобой все ясно. А она делает удивленное лицо и заявляет, он просто подвозил меня к бабушке. Я не виновата, что у тебя с головой не в порядке. Может быть, нам и вправду стоит расстаться. Тогда у меня совсем слетает крыша, и я хочу ее еще больше. У нее на все свои отговорки.
Кое-что мелкое, но важное я заметил сразу — изначально в боевом задании было указано другое время — десять часов утра. Но едва я открыл задание, время изменилось на шесть утра. Логично — системе надо быть уверенной, что трудолюбивый гоблин в курсе о полученном задании. Глупо назначать время на шесть утра, если нерадивый гоблин дрыхнет без задних лап.
— Проверяем задания и выдвигаемся на завтрак и уколы, гоблины — рыкнул я, приступая к короткой серии наклонов — В капсулах ничего не оставляем. Йорка! Тебя это в первую очередь касается!
Мгновение Боливар молчит. Затем говорит, я не знаю, Эктор. Может, тебе и вправду стоит задуматься. По-моему, дыма без огня не бывает. Женщины всегда себе на уме, но и мужчины не лучше. Если хочешь знать мое мнение, все мы друг друга стоим.
— Да всего пару раз случалось…
Надо было сказать ей, из-за тебя мы ждали слишком долго, а теперь поздно, говорит Эктор. Вот что ты сделала. По крайней мере, это осталось бы со мной. Я бы знал, как это бывает.
— Двинулись, бойцы, двинулись. Очень уж хочется на город посмотреть…
* * *
Они неподвижно лежат в ящике, без сна. Затем Боливар вздыхает и начинает говорить.
Город…
Послушай, я ведь не всегда жил на променаде. В прошлой жизни. И да, у меня была дочка. Вот и вся история.
Ну как город…
Он замолкает, садится, обращает внутренний взор туда, где жил раньше. Открывает глаза, смотрит на Луну, которая дрожит в воде.
Та же самая окраина — патрулировать нам выпало в кольцевом коридоре, начинающемся от Гиблого Моста и тянущегося в неизвестность.
Старается не думать.
Первый кольцевой магистральный. Из более чем прозрачного названия следовал простой вывод — коридор наверняка опоясывает Дренажтаун и служит для него тем, чем в свое время служил Окраине двадцать девятый магистральный — главной дорожной артерией.
Не рассказывай ему ничего.
Патрульное задание сроком в два часа, поэтому мы никуда особо не спешили. Я приказал снизить темп ходьбы до ленивого — сэкономим силы, чтобы позднее потратить их на рабочее задание или еще одну тренировку. Ну и Рэк все еще хромал и быстро уставал. А я не хотел, чтобы наша группа пришлых чужаков слишком уж растягивалась по коридору. Мы шагали плотным молчаливым ядром, зорко поглядывая по сторонам, отмечая передвижения полусфер, заглядывая в боковые ответвления.
Кое-что интересное удалось увидеть к концу второго часа патрулирования. Кое-что действительно интересное. Развернувшись в очередной раз, мы обнаружили с тяжелым гулом катящийся навстречу вагон. Учитывая направление — вагон прибыл со стороны Гиблого Моста. В передней части вагона знакомая фигура в оранжевом плаще. Шестьдесят третий сраный номер. Дышишь еще, гнида. А жаль.
Знаешь, говорит он, я ведь родом не отсюда. Но не хочу говорить об этом. Раньше я постоянно думал о том месте, а потом стал забывать. Так проще. Этому можно научиться. У каждого человека есть право изменить свою жизнь. В этом нет ничего постыдного. Иногда перемены к лучшему. Да, я был женат. Может, я до сих пор женат, а может, нет. Может быть, тот маленький епископ, который выглядел так, словно в него ударила молния, расторг наш брак. А может, она решила, что я умер, и вышла за другого, и теперь двоемужница, кто знает. Конечно, ей проще считать, что я умер. Мне больно об этом думать. Да, у меня есть дочь. Я ее бросил. Нет, не так. Мне пришлось уйти. Пришлось ее бросить. Сделать выбор, так или иначе. Не важно, ее зовут Алекса. Я сам дал ей это имя. Потому что, когда увидел ее в первый раз, она была вылитая Алекса. Это трудно объяснить. Ты не поймешь, пока не прижмешь к груди собственного ребенка.
Вагон быстро приближался.
Он протягивает во тьме руки.
— Опустить головы — тихо сказал я — Козырьки пониже.
Вот такой она была, когда я ее бросил.
А где она сейчас? Почему ты ушел?
Узнать нас невозможно. Дождевики, бейсболки, очки, полумаски — все это служит надежной маскировкой. Заклятый враг пройдет в полуметре — а ты и не поймешь. Здесь вообще почти все безлики и похожи друг на друга.
Слишком много вопросов. Я устал. Уже за полночь. День был длинным. Лучшее Рождество на свете. Послушай, я не знаю ответов на все вопросы. Ты просто живешь и делаешь в жизни какие-то вещи. Это все, что я знаю.
Я просто перестраховывался.
Боливар почти засыпает, когда в темноте раздается голос Эктора.
— К стене.
Она с ним. Точно с ним.
Дребезжа, вагон прокатился мимо. Шестьдесят третий на нас даже и не глянул. Он был поглощен странным манипулированием с какой-то светящейся и достаточно крупной оранжевой фиговиной. Что-то вроде стеклянного шара на цепочке. Плащеносный сжал шар в кулаке… и случилось удивительное.
Боливар прочищает горло и спрашивает, откуда ты знаешь?
Одна из картин, изображающая густые влажные джунгли с лежащими на ветвях пантерами и целой стаей летающих вокруг попугаев, раздвинулась. Сделав пару быстрых шагов, я сумел заглянуть внутрь. Привлечь внимание не боялся — в этом месте коридора шарахалось не меньше пятнадцати рыл и все как один остановились и принялись глазеть. Интересно же. За картиной обнаружилось большое прямоугольное помещение. Минуты хватило, чтобы понять — это гараж. Ну или свалка с очищенным в центре пятачком как раз под размеры вагона.
Она обрадуется, что я умер.
Сраный шестьдесят третий злобно заорал. Из-под колес едва успел выскочить замешкавшийся гоблин. Неуклюже завернув, вагон закатился внутрь и дверные створки закрылись, возвращая на место влажные джунгли. Я успел увидеть в вагоне еще одного пассажира — судя по очертаниям мужик среднего роста и телосложения. Но мешковатая одежда скрывает детали. Я и шестьдесят третьего то узнал по плащу и вагону.
Послушай, ты не можешь ничего знать. Сидя тут. Ничего. Это невозможно. И знаешь, многим, очень многим, не все равно, что тебя унесло в море. До меня никому особо нет дела. Но, чтоб ты знал, твоя семья будет молиться за тебя неделю за неделей. Это не кончится никогда. Новены и бесконечные визиты, и она будет молиться за тебя вместе со всеми. Каждую ночь будет стоять перед своей кроватью на коленях, сложив руки. Она будет жалеть, что не занялась этим с тобой. Будет просить Господа, чтобы он разрешил ей заняться этим, если ты вернешься. А если сделала против тебя что-то плохое, никогда себе этого не простит. Будет вечно себя корить. Винить себя во всем. И сразу бросит этого парня. Так всегда бывает. Я много раз видел такое.
— Ага… — сказал я, делая большой шаг к месту, где вагон начал излишне резкий поворот.
Теперь он может делать с ней все, что захочет.
От этого вагон чуть качнулся. И вот результат — по стальному полу протянулась длинная красно-бурая полоса. Это могло быть что угодно. Смазка, вода с ржавчиной, моча тролля или сопли гоблина. Но часть темно-красных разводов показались мне знакомыми. Изучив их, нагнулся, окунул палец в красную жижу. Выпрямившись, провел ботинком, стирая полосу. Принюхался.
Прекращай. Не то крыша поедет. На вот, съешь рыбки.
Кровь. Из завернувшего вагона плеснуло чуток крови. Самую малость. И либо усталый вагон истекал кровью, либо у шестьдесят третьего от недавних переживаний открылось ректальное кровотечение, либо же была еще одна причина.
Может, ты и прав, Боливар. Ты такой хороший друг.
— Чем там? — осведомился Баск.
* * *
— Да руку вот испачкал.
Они наблюдают, как солнце опускается в море, на солнечном диске – призрак контейнеровоза.
Вытянув руку, он нащупал мое запястье, подтянул к своему лицу, вдохнул запах и тут же вынес вердикт:
— Кровь. И дерьмо.
— Прекрасно — буркнул я, вытирая палец о мокрое плечо проходящего мимо гоблина в дождевике, что едва не оттоптал мне ногу.
Поначалу Боливар не замечает, а потом замечает. Он перестал определять время по солнцу. Его разум замедляется. Время – больше не время. Оно не течет, но стоит на месте. Так ему кажется. Дни проходят внутри замершего времени. А иногда кажется, что время течет помимо него – над ним, вокруг него, под ним, но только не внутри. Он пытается это осмыслить, представить нечто огромное, недоступное пониманию, действию или выражению. Вас отрезали от хода времени, но время продолжает идти и не остановится никогда. Он изучает Эктора, пытаясь понять, приходит ли эта мысль в голову и ему.
Гоблин даже не обернулся. А я мотнул головой, показывая, что надо продолжать патруль. Баска не отпустил, потащив за собой. Рэк сам приткнулся с другой стороны. Йорка шла впереди шагах в двух, слыша каждое слово.
Затем настают дни беспредельного счастья. Ощущение свободы и безграничных возможностей. Оно возникает с каждым пылающим рассветом, когда мир возрождается из пепла. Они наблюдают, как земля преображается в великолепии красок, и замирают в изумлении. Таких небес никто не видал. Между Боливаром и Эктором разрастается тишина, которая тоже есть понимание. Каждый начинает видеть правду другого, и каждый беспомощен перед правдой мира. Посреди этой необъятности не важно, что человек носит в своем сердце. И все же сердце толкает кровь, пробуждая волю. Эктор не сводит глаз с моря. Каждый проблеск света заслуживает внимания. Но Боливар все чаще дает глазам отдых. Он говорит себе: это может продолжаться целую вечность. Что еще нужно? Ты ешь, спишь, выполняешь простые задачи. Это и есть настоящая жизнь.
— Что мы имеем? — спросил я.
— Следы крови — предположил Баск.
Прошлой ночью, говорит Эктор, мне приснилось, что я дома, в своей постели. Во сне было утро, время вставать. Но когда я вышел из комнаты, то увидел, что дом пуст. И давно – ни родителей, ни брата с сестрой, кругом толстый слой пыли. В моем сне они были давным-давно мертвы, причем умерли, когда меня с ними не было. Я долго бродил по пустому дому, а затем проснулся. Как думаешь, что это может значить? Боюсь, дома что-то случилось.
— Он нас не узнал — не оборачиваясь, добавила девушка.
А мне все время снится, говорит Боливар, что я хороню трупы. Я в горах за городом, в котором жил до того, как уехал на побережье. Во сне я прикидываю размер ямы. Ложусь на земле и обвожу себя палкой. Я понимаю, что этот сон значит. Но когда просыпаюсь и смотрю на море, вижу, что мой размер ничто в сравнении с океаном, что на его поверхности ничего не отметишь и не измеришь.
— Он хреново вагоном рулит — проворчал орк — И что за штука была у него в кулаке? Дверная открывашка?
По мне, говорит Эктор, дурацкий какой-то сон.
— Да — кивнул я — Что-то в этом роде. Красивая и яркая дверная открывашка. Хочу такую.
— Достать тебе? — спросил Рэк на полном серьезе — Отберу у толстого в плаще.
— Не — ощерился я — Этого мало. Мне бы с ним побеседовать по душам.
Спящее тело ощущает, что погода меняется. Боливар в одиночестве просыпается в ящике. Шкряб-шкряб. Он высовывается наружу и видит Эктора – тень, прижавшуюся к борту. Некоторое время Боливар смотрит на юношу, затем вылезает, бормоча себе что-то под нос. Он наблюдает за мраком, нависшим над миром. Море становится свинцовым. Он вынимает из-под скамьи пластиковые пакеты, собранные в океане. Разравнивает, аккуратно нарезает ножом на полоски. Затем сплетает из них веревку. Вытягивает из кучи мусора рыбьи потроха и привязывает к веревке, затем прорезает в брезенте отверстие и пропускает веревку через него. Обвязывает ящик веревкой и затягивает узел.
— Кровь в вагоне — напомнил Баск.
Эй, кричит он, смотри сюда.
— Где кровь — там и мясо — пробормотал я, оборачиваясь и глядя на закрывшуюся дверь с джунглями — Джунгли-джунгли… а в джунглях каннибал на каннибале, да?
Эктор поднимает голову и видит, как Боливар хлопает дверью.
— Мясо? — дернулся зобми — То есть — свинина?
— Именно.
— Вот так нагло? Посреди бела дня? По светлой главной тропе? Тут повсюду полусферы.
Они трясутся посреди нескончаемого шквала. Дни будто ночи вечного дождя. Боливар удерживает дверь, когда ливень врывается внутрь. Они промокли насквозь и стучат зубами под одеялом из водорослей, кожа посерела и сморщилась. На коленях у Эктора фигурка Пресвятой Девы. Юноша тих, вял и не спал бóльшую часть ночи. При каждом движении он пихает Боливара локтем под ребра. Сучит ногами, скрещивает руки на груди. Слегка хрипит при дыхании. Затем замирает и целый день сидит неподвижно, птичьими глазами уставившись в брезент, как будто пытаясь разглядеть что-то снаружи. Начинает шептать что-то неразборчивое, снова и снова, пока Боливар не велит ему заткнуться.
Затем Эктор произносит это вслух.
— В этом фишка, Баск. В этом безопасность. Сраный шестьдесят третий явно на особом счету у системы. У него ключ, вагон, гараж, свобода передвижений, ему же поручаются столь важные задания как доставка тех загадочных и критично важных для системы блоков. Похоже, он может на плечо взвалить тюк с мясом и спокойно отправиться на прогулку по городу. Но при этом он по уши замешан в грязных делах — те блоки, теперь кровь льющаяся под колеса. Рэк, Йорка, вы тоже заметили?
Я знаю, что она делает.
— Что?
Боливар наклоняется ближе. Кто?
— Дверь.