Из всех героев музея «Шпионский Токио» Роман Николаевич Ким оказался наиболее близким к нам по времени жизни. Он скончался в 1967 году, и еще живы люди, которые хорошо помнят его. Кроме того, Роман Ким был писателем. Пусть и не самым известным и плодовитым, но все же оставившим свой след в отечественной литературе, ее архивах и в воспоминаниях современников – читателей и собратьев по перу. От соратников по оружию они, рассказывая о Киме, отличались заметно большей словоохотливостью. Благодаря сочетанию этих факторов зал «Мартэн» стал наиболее насыщенным в нашем виртуальном музее (разве что «Штабс-капитан Рыбников» может с ним соперничать, но тот и посвящен не одному человеку, а целой эпохе, войне). К счастью, у нас сохранились некоторые личные вещи Романа Кима с установленной историей – провенансом, книги с его дарственными надписями – инскриптами, экземпляры его первых изданий на русском и японском языках, множество фотографий, копии дел и другие ценные материалы. Экспонатов так много, что их хватило бы на отдельную выставку. Пока что единственная такая, под названием «Роман Ким: пароль не нужен», и была организована в 2016 году в Москве. Формат этой книги не позволяет рассказать обо всех меморабилиях, а потому сосредоточимся на тех из них, которые могут помочь узнать о Романе Киме что-то новое, по возможности – то, что еще не публиковалось в книгах и статьях, или дает шанс по-новому взглянуть на этого загадочного персонажа российской истории. Но начнем, как и принято, с хорошо изученного старого.

Эта вещь не только один из самых важных экспонатов «Шпионского Токио», но и материальное напоминание о том, как причудливо порой собираются в одну картину паззлы самых разных событий. Глядя на нее, беря ее в руки, я вспоминаю роль, которую сыграла в моей жизни эта дешевенькая и давно не чищенная курительная трубка.

Трубка Кима

Экспонат № 32

Курительная трубка Р. Н. Кима

Мне очень долго не хотелось писать книгу о Романе Николаевиче Киме. Исследование биографии главного советского ниндзя изначально было не моей идеей и долгое время меня не захватывало. Даже «накопав» уже немалое количество материалов и документов, я все еще не был уверен, что возьмусь за это дело всерьез и доведу начатое до написания монографии. Но работа продолжалась, в какой-то момент я решил найти могилу писателя-контрразведчика и по возможности установить его наследников или людей, которые ухаживают за захоронением. Задача оказалась не из легких, и всё же в конце концов со мной на связь вышел один из дальних родственников Романа Николаевича – пожилой, очень спокойный и открытый человек, сразу согласившийся прогуляться со мной на Ваганьковское кладбище и показать, где похоронен наш герой. Встретившись у метро и познакомившись лично, мы отправились в путь, и, пока шли, я рассказал ему все, что мне к тому времени удалось узнать о Киме. За разговорами мы дошли до надгробия. Когда я замолчал, мой визави запустил руку во внутренний карман куртки и достал оттуда небольшой целлофановый пакет. Развернув его в кладбищенском молчании, извлек на свет божий курительную трубку. Протянул мне: «Держите. Это трубка Романа Николаевича. Я берег ее полвека. Все ждал, что она кому-нибудь понадобится. Вижу, время пришло – понадобилась».

Стоит ли говорить, что после этого жизнь изменилась? Роман Ким стал моей манией, idee fixe, он захватил меня целиком, и вскоре в серии «Жизнь замечательных людей» на свет появилась книга о нем. Время же изучения само́й полученной реликвии настало позже.

Мне, как человеку, не знакомому с такой специфической темой, это казалось целым исследованием. К тому же у трубки Кима имелась интригующая загадка, странность: крупный и неровный срез с одного бока на чубуке. Не надо быть детективом, чтобы понять: срезана, уничтожена какая-то надпись. Но какая именно? И зачем? Чем грозила она своему хозяину, если бы он ее не срезал? Ответа на эти вопросы сразу найти не удалось. Известно было только, что Роман Николаевич слыл человеком аккуратным, даже несколько педантичным, а что касается своего внешнего облика, то щепетильным до крайности. Все, кто знал его, говорили об одном и том же: Ким был необыкновенным франтом, не допускавшим в своей одежде ни малейших изъянов. Он даже дома за печатной машинкой работал в костюме и в сорочке с бабочкой, а вне дома надевал такие выходные брюки, что о их стрелки, простите за избитое сравнение, можно было порезаться. И вдруг – то ли небрежно, то ли впопыхах, мелкими движениями и явно не самым острым перочинным ножом выполненный срез. Что он хотел скрыть?

Разгадка оказалась до обидного простой. Достаточно было показать трубку специалисту, чтобы тот, едва успев взять ее в руки, индифферентно констатировал: «Трубка формы “бильярд”, обычная. Советских времен. Производство фабрики “Ява”, 3-я улица Ямского Поля. Видите, у нее сбоку срез? Это хозяин непонятно зачем советское клеймо срезал».

Вот как раз теперь понятно зачем. Теперь все встало на свои места. Роман Николаевич Ким, профессор японоведения, секретный агент Контрразведывательного отдела ОГПУ «Мартэн», а позже сотрудник госбезопасности Особого отдела НКВД, в 1937 году был арестован, пытан, приговорен, но выжил и под новый, 1946 год вышел на свободу. С того времени он резко поменял амплуа, став вскоре известным писателем, признанным мэтром приключенческого жанра и весьма авторитетным в Союзе советских писателей человеком. Именно ему, в частности, братья Стругацкие обязаны своим приемом в эту престижную тогда организацию. Один из самых необычных писателей послевоенной поры, он, еще не будучи реабилитированным (!), начал разъезжать по заграничным командировкам. Со временем посетил Южный Китай, Эфиопию, Египет, Великобританию, Данию, Францию и США. Общаясь с иностранными коллегами по литературному цеху, он мог обратить особое внимание на «гламурную» привычку столпов иностранного детективного жанра вроде Жоржа Сименона или Сомерсета Моэма (кстати, бывшего сотрудника английской разведки) курить трубку. Похожая – фасона «бильярд» – вечно торчала в зубах и у шефа ЦРУ Аллена Даллеса.

А может быть, это увлечение пришло значительно раньше, еще до войны. Ведь и у советской элиты трубка числилась в непременных аксессуарах. Курили ее и давний знакомец Романа Николаевича и его соавтор писатель Борис Пильняк, и Константин Симонов, и Михаил Шолохов, и даже сам Сталин. Потомки Кима говорят, что курил он не часто, в послевоенные годы совсем редко, больше для шика или, как сказали бы сегодня, для поддержания имиджа. Трубку, произведенную недалеко от бывшего дома своего соавтора – Бориса Пильняка на Ленинградском шоссе, он, скорее всего, захватил с собой в командировку из Москвы с теми же целями. Захватил спонтанно, возможно даже случайно (при всем своем педантизме он был довольно рассеян и во время службы в НКВД дважды наказывался за утерю чекистских удостоверений), и не подумал вовремя о клейме. Человек совершенно несоветской внешности – франтовато одевающийся азиат, свободно говорящий на английском и, как на родном, японском, Роман Николаевич явно не стремился к тому, чтобы там, на Западе, в нем узнавали советского гражданина. На помощь пришли перочинный нож и кардинальное решение проблемы.

Впрочем, мы вряд ли когда-нибудь узнаем доподлинно, что именно хотел скрыть замзавсекцией приключенческой литературы Союза советских писателей, обтесывая свою любимую трубочку, – очень уж загадочного склада ума был этот человек. Только и осталось воспоминаний о его маленькой слабости: эта самая трубка да два рисунка, выполненные в разное время его знакомыми художниками[19].

Один – работы Григория Георгиевича Филипповского, иллюстратора «Одесских рассказов» Исаака Бабеля, арестованного в 1938 году и, по его собственному признанию, «ставшего в лагере как камень», а позже вытащенного на свободу Кукрыниксами. Его рисунок уже после смерти Кима был размещен в сборнике воспоминаний Льва Славина «Мой чувствительный друг». Роман Николаевич там – с трубочкой в левой руке, в полосатом костюме, рубашке с галстуком, слегка загадочен и полностью соответствует описанию автора очерка «Не все можно рассказать»:

«Это был человек-айсберг. На поверхности мы видели корректного моложавого джентльмена, одетого с изысканной элегантностью, даже модника. На узком смуглом лице Романа Кима играла любезная улыбка, в глазах, прорезанных по-восточному, немеркнущая наблюдательность».

К описанию остается только еще раз добавить, что первая встреча Кима и Славина состоялась в доме Пильняка, как раз там, у фабрики «Ява».

«Ким с трубкой» № 2, работы Иосифа Ильича Игина, – совсем другой. Он худ, волосы на голове уже не так густы, как прежде, и на осунувшемся лице лежит отпечаток страшной болезни, которая вскоре сведет писателя в могилу. Но в уголке рта у него по-прежнему торчит трубка. Та самая, что была передана мне там, на кладбище, над его могилой.

Трубка Чена

Экспонат № 33

Корейская телескопическая трубка, начало хх века

«Человеком, который дал мне сорвать запретный плод, но не яблок, а сигарет, был Кин Кирю», – писал в своей «Биографии болвана» японский архитектор Сига Наодзо. Кин Кирю – одно из имен Романа Николаевича Кима, под которым он был известен в первые годы своего обучения в японской школе. То, что он курил сигареты в юном возрасте, совсем не удивительно: тогда это было модно и на Западе, и на Востоке. Но вот что интересно: сигареты в Японии все курили примерно одинаковые, а трубки – разные.

И сегодня в любой японской табачной лавочке за совсем небольшие деньги можно приобрести традиционную японскую трубочку кисэру – тонкую, не очень длинную (сантиметров двадцати), с длинным чубуком и изумительно миниатюрной чашей на одну «понюшку» табаку. Это старинный, традиционный японский фасон, привычный островитянам с тех давних времен, когда первые европейцы завезли табак на Божественные острова. Не случайно сам глава клана ниндзя Момоти Тамба, по свидетельству автора «Алмазной колесницы» Бориса Акунина, «курил свою маленькую трубку, то и дело заправляя ее новой порцией табаку».

На японских же блошиных рынках в наши дни можно встретить самые разные их модели, порой весьма затейливой формы, с гравировками, подвесками, из привычных и неожиданных материалов, вплоть до слоновой кости. Общее у них одно: все они либо маленькие, либо очень маленькие с характерной крохотной чашей, что является результатом их адаптации к местной эстетической и практической традиции. А вот трубки, которыми пользовались родители Романа Кима, пришедшие в конце XIX века в русское Приморье с Корейского полуострова, совсем иные.

Китайские и корейские курительные приборы тоже в изобилии представлены на японском рынке антиквариата. В память о корейском происхождении своего героя несколько лет назад я приобрел одну такую: металлическую, с золотым узором на темном фоне, в который вписаны разные благопожелательные иероглифы, с широкой (по сравнению с японской) бронзовой чашей. У моей есть одна особенность: она телескопическая, легким движением руки раздвигается в середине и становится длиннее почти вдвое от первоначального размера, достигая 39 сантиметров. Время изготовления ориентировочно —1910-е годы.

Местные эксперты говорят (впрочем, не вполне уверенно), что длинные трубки предпочитали дамы (совсем как у нас, добавляя себе нотку элегантности красивым мундштуком), а короткие выбирали мужчины. Отнюдь не являясь специалистом в вопросах табакокурения, все же позволю себе усомниться. Длинные, аж до метра длиной, корейские и китайские трубки – обычный элемент старых картин и фотографий, запечатлевших эти курительные приборы в руках у представителей обоих полов. Впрочем, чтобы увидеть такие трубки, даже не обязательно рассматривать старинные изображения. Например, подобный предмет постоянно мелькает в малоизвестном у нас китайском фильме «Железнодорожные тигры», посвященном борьбе китайских партизан с японскими захватчиками в 1930-е годы. Любимый аксессуар главного героя, роль которого исполнил сам Джеки Чан, – длинная трубка. Правда, у него она явно не складная, и, судя по тому, что он пользуется ею не только на манер маршальского жезла, указывая соратникам ориентиры на местности и направления атаки, но и наносит удары по «кумполам» японских захватчиков, изготовлена трубка из какого-то особого прочного и тяжелого металла вроде чугуна.

Похожую трубку курит во второй части сериала «Исаев», рассказывающего о приключениях будущего Штирлица во Владивостоке, его связной Чен по кличке Марейкис в исполнении Андрея Мерзликина. И это трудно назвать совпадением.

«Товарищ Исаева по борьбе, чекист Марейкис, он же Чен, списан мною во многом с замечательного человека, хорошего писателя и мужественного борца за революцию Романа Николаевича Кима. Нелегал, работавший во Владивостоке всю оккупацию, человек, днем посещавший университет, а по ночам выполнявший головоломные операции против белых, Роман Ким еще заслуживает многих страниц в книгах и многих метров в новых фильмах…» – так говорил о нашем герое автор Штирлица Юлиан Семенов^{113}. Трубка Кима оказалась трубкой Чена, а сам Чен – Кимом. «Змея съела свой хвост», – говорят на Востоке: история закольцевалась.

Наверно, трубка – это не просто аксессуар. Это предмет, позволяющий его обладателю почувствовать себя человеком непростым, необычным, способным на нечто большее, чем исполнение предначертанных ему функций. Трубка – символ индивидуальности, она сопровождает тех, кто хочет подать сигнал окружающим: «Я – из племени вершащих судьбы мира». Не случайно же говорят, что, например, у индейцев при принятии решений по важнейшим жизненным вопросам (в том числе о войне и мире) исполнялись ритуалы, связанные с курением табака. В русский язык вошло выражение «трубка мира», и если писать его в дореволюционной орфографии, где кроме «и» была еще «i», то еще придется задуматься, о каком именно мире идет речь.

Японский мастер хайку и современник Романа Николаевича Кима Миёси Тацудзи написал однажды трехстишие, к которому нечего добавить и остается только еще раз взглянуть на нечищеную трубку старого шпиона со срезанным клеймом на боку:





Обращаются в пепел минувшие весны.
Разгорается весна нынешнего года.
Это Трубка Мироздания – кто ее курит?[20]





Встреча принцев в Балаклаве

Экспонат № 34

Картина К. К. Зефирова «Водолазы. ЭПРОН», репродукция

У советского художника с простым именем, но замечательными отчеством и фамилией – Константина Клавдиановича Зефирова есть серия живописных работ, посвященных морякам (их нельзя без разрешения публиковать, но несложно найти в интернете). Среди них особо выделяются картины с несколько технологичными названиями: «Водолазы. ЭПРОН», этюд к ней под тем же названием, но частью картины не ставший, и даже «Водолазное снаряжение». Все они написаны в одно время – в 1932 году и в одном месте – в крымской Балаклаве, неподалеку от Севастополя. Город, бухта, водолазы в ней и даже их снаряжение – все это локации, персонажи и предметы, культовые для 1920—1930-х годов. Да, пожалуй, и позже. Вспомним, например, финал многим известной детской повести Анатолия Рыбакова «Кортик», опубликованной в 1948 году:

«– Так, – моряк перебрал папки и развязал одну из них, – Черное море. Вот оглавление: “ ‘Трапезунд’, корабль крымского хана Девлет-Гирея”… “ ‘Черный принц’ – затонул 24 ноября 1854 года в Балаклавской бухте, разбившись во время шторма о прибрежные скалы, груз – пять миллионов рублей золотом”… Да тут целый список!

Он перелистал бумаги, покачал головой. – Какие сведения! Точные координаты места гибели, показания очевидцев, огромный справочный материал…

– Крепко! – весело сказал Свиридов. – Для нашей новой организации “Судоподъем” все это пригодится.

– Да, – подтвердил моряк, – материал неоценимый».

«Неоценимый материал» имел вполне себе определенную цену, а к его своеобразной калькуляции был причастен главный герой этого зала: секретный агент ОГПУ «Мартэн».

И еще Анатолий Рыбаков немного ошибся в датах. Новехонький английский парусно-винтовой транспорт «Принц» налетел на скалы и затонул во время сильного шторма в гавани Балаклавы 14 ноября 1854 года. На протяжении нескольких десятилетий предполагалось, что на его борту помимо груза теплой одежды[21], в которой остро нуждалась осаждавшая Севастополь британская армия, находилось и ее жалованье в размере то ли 200, то ли 400 тысяч фунтов стерлингов золотом – с годами сумма становилась все больше. Сокровища много раз пытались найти и поднять, но окончательно легенды о золоте «Черного принца» – под таким мрачным прозвищем вошел пароход в историю кладоискательства – были развеяны лишь в 1927 году. Тогда дно Балаклавской бухты с японской тщательностью прошерстила экспедиция из Токио.

Как ни странно, самое полное и, похоже, исторически достоверное описание работы этой самой экспедиции было выполнено в середине 1930-х годов знаменитым сатириком Михаилом Зощенко. Вышедшая в 1936 году повесть «Черный принц» содержит подробный рассказ обо всей истории парохода, а главы с 16-й по 26-ю посвящены непосредственно работе японских водолазов. От кого и каким образом получил Михаил Зощенко поразительно точные сведения о том, что происходило летом 1927 года под Севастополем, до сих пор остается загадкой. Скорее всего, он использовал не сохранившиеся до нашего времени воспоминания Льва Николаевича Захарова-Мейера – бывшего начальника Экспедиции подводных работ особого назначения (ЭПРОН), расстрелянного в августе 1937 года по ложному обвинению в шпионаже. В любом случае эту увлекательнейшую повесть необходимо прочитать, но вкратце ее канва такова.

Осенью 1926 года находившийся в Москве представитель японской водолазной компании «Синкай когёсё лимитед» (так ее название пишется по современным правилам транслитерации) некий господин Като предложил Главконцесскому – государственной организации, руководимой Львом Троцким и выдававшей разрешения на проведение работ с иностранным участием, организовать подъем затонувших в советских морях судов и заодно прикупить у СССР рыболовную концессию. Русские заявили, что с водолазными работами вполне успешно справляется ЭПРОН, созданный в 1923 году под крышей правопреемника ВЧК – Объединенного государственного политического управления – ОГПУ. Работы ведь предполагалось вести не какого-нибудь народно-хозяйственного, а особого назначения! Что же касается концессии, о ней вообще разговор отдельный. Но если господам японцам уж очень хочется, ответили в Главконцесскоме, то можно попробовать достать со дна Балаклавской бухты золото парохода «Принц» вместе – так сказать, общими усилиями. Тем более что ЭПРОН уже пытался совсем недавно выполнить эту задачу самостоятельно. Советские водолазы нашли корпус судна и констатировали, что он засыпан огромными скальными обломками, видимо, рухнувшими сверху во время очередного землетрясения. До клада было не добраться. Японцы же в это самое время в Средиземном море как раз сумели поднять крупный груз золота с другого затонувшего английского корабля. В работе они использовали водолазную экипировку, которой у наших подводников в наличии не имелось, взять ее было негде, а очень хотелось бы.

Заручившись согласием Москвы, в марте 1927 года в советскую столицу прибыл лично глава «Синкай когёсё» господин Катаока с морским инженером и тремя водолазами. Отправившись в Балаклаву, японцы немедленно осмотрели место предполагаемого крушения и сразу же удивили советских подводников уникальным снаряжением.

«В этой маске (без скафандра) водолаз мог спуститься на глубину пятидесяти саженей, – писал Зощенко. – Причем устройство этой маски было в высшей степени оригинальное. Маска закрывала только глаза и нос водолаза. Рот же и уши оставались открытыми. Причем водолаз брал в рот какие-то небольшие щипчики, которые соединялись с маской. Весь секрет этой маски заключался в умелом и особом дыхании. Воздух качали по шлангу, и водолаз вдыхал носом и, не разжимая рта, выбрасывал его в воду. В такой маске водолаз без всякого для себя вреда мог находиться до десяти минут на значительной глубине»^{114}.

Результаты рекогносцировки воодушевили японцев. Вернувшись в Москву, Катаока 2 июля подписал договор с ЭПРОН. За сам факт производства работ на чужой территории «Синкай когёсё» обязана была заплатить советской стороне 110 тысяч рублей и самостоятельно покрыть все текущие расходы. Предполагалось, что поднятое золото с лихвой окупит издержки даже при том, что японская сторона получала лишь 40 процентов от общей суммы клада, а ЭПРОН – 60 процентов. Японцы были настроены оптимистично, полны решимости, ясно осознавали трудности, которые могут ждать их на дне, и просили у Советского государства только одного: риса – чтобы нормально питаться. Четыре тонны его были специально закуплены Внешторгом в Харбине и отправлены в Крым на нужды глубоководных профессионалов. Следом в Балаклаву прибыли еще 18 опытных японских подводников, и 15 июля экспедиция приступила к работе.

Зощенко поименно назвал нескольких участников грандиозного, по тем временам, проекта. С японской стороны, помимо уже знакомого нам Катаока, в Балаклаве находились главный инженер Уэкки (Уэки?), водолазы Вакино, Иси (очевидно, Исии) и Ямомато (явно Ямамото). Отдельно от экспедиции (ей был выделен особый дом, прозванный «концессионным»), в гостинице «Россия», проживал московский представитель фирмы Като. Там же остановилась приехавшая понаблюдать за экзотическим действом поэтесса и племянница главы Главконцесскома Льва Троцкого Вера Инбер (ее «Девушка из Нагасаки» уже была написана, но пока что прошла мимо внимания читающей публики). В «России» поселился и приехавший в Балаклаву из Москвы знаменитый писатель Борис Пильняк со своим тамошним знакомым – журналистом Курода Отокити. Оба совсем недавно вернулись из Японии. Атмосфера в гостинице, по воспоминаниям Пильняка, царила самая экзотическая: «И мы погрузились в Японию. Японец-прислужник принес нам чаю и повел нас в ванну, сделанную за кухней, в японскую бочку, где вода почти кипит. Дом был пуст, пахнуло морем и тушью. Канцелярист передал мне свою визитную карточку. В коридоре распялены, ногами вверх, водолазные костюмы, – скафандры похожи на уэллсовских марсиан. В ванной нам дали японские полотенца, которыми надо одновременно и мыться, и утираться. В столовой нас ждал завтрак – соленая слива, зеленый чай, рыба в сое, рис. Палочками вместо ножа и вилки, вкусовыми памятями я был погружен в Японию»^{115}.

Из непосредственных участников экспедиции Зощенко упомянул главного врача ЭПРОН Константина Алексеевича Павловского и «замруководителя ЭПРОНа тов. Хорошкина» – скорее всего, имея в виду комиссара Якова Михайловича Хорошилкина, ставшего помощником руководителя этой организации. Мы же, благодаря недавно рассекреченным материалам ОГПУ^{116}, можем назвать сегодня еще несколько человек, чьи имена тщательно избегали упоминать хорошо знавшие его Вера Инбер, Борис Пильняк и Курода Отокити.

Перед нами «Перевод личного письма представителя японской судоподъемной компании Синкай Когиоссио Лимитед господина Катаока господину Хара» (орфография и пунктуация оригинала):

«1) Г-ну Хара, Токио. Фирма “Синкай-Когьо”.

От Катаока

Сообщает что все приготовления к работе были окончены к 20 числу августа и с 24 стали работать 3 водолаза и ежедневно убирали камни от 70 до 100 тонн.

Русские рабочие совсем к работе не пригодны и поэтому работающие японцы испытывают большие затруднения.

Показан чертеж.

Предполагается вести работы от А до В. К 28 августа удалось в общем закончить съемку камней и после этого приступили к расчистке песка.

По линии А – С теперь начали расчистку камней. В пункте С нашли палубную доску корабля.

28 августа в пункте А нашли большую медную монету 1854 года.

5 сентября в пункте Д под громадным камнем нашли золотую монету 1821 года с изображением короля Георга 4-го, по-видимому, эта монета отлетела в сторону при катастрофе.

Во всяком случае, корпус корабля разбит в мелкие куски.

Все работают с отчаянной энергией. Если к концу сентября ничего не будет видно, думаем начать соответствующие переговоры с ЭПРОНом.

Если до 1 ноября мы уплатим ЭПРОНу 27 500 рублей, то с прежними это составит 40 000 рублей. На сентябрь и октябрь еще понадобится 20 000 и на обратный путь нужно оставить 1[3]000 иен.

Если в октябре положение будет оставаться таким же, то придется считать эту работу неудавшейся и начать с ЭПРОНом переговоры относительно другой концессии.

В Черном море система “Огуси” не годится, потому что здесь вода холодная.

Во втором письме сообщает, что получил из Лондона 1937 фунтов 10 шил[лингов].

2) Лондон отделению Йокохам-Банк. Расписка в получении 1937 фунтов 10 шил[лингов].

3) Г-ну Симада Токумацу Япония преф. Чиба. От Симада Балаклава

4) Г-ну Одзава Япония – Преф. Чиба. От Сиодзи Балаклава

5) Г-же Нонака Токио Япония. От Симояма Балаклава

6) Г-ну Осаннам Токио. От Симояма Балаклава

Вложено письмо г-ну Иваи в Токио.

Эти четыре письма семейного характера, ничего делового не содержат.

Пер[евел] Мартэн».

Сегодня понятно, что самый интересный персонаж в этом письме не Катаока и даже не Хара из Токио, перед которым он отчитывался в «частном» письме, а переводчик – «Мартэн», Роман Николаевич Ким. Бывший ученик Кэйо, он должен был производить сильное впечатление на японских водолазов даже своим аристократическим выговором. Дело в том, что в многослойном и многосложном японском языке начала ХХ века его носители легко различали слова и обороты, по которым определялось социальное происхождение и образование собеседника. Даже в 1960-х годах Ким, переводивший на встречах высокого и высшего уровня, не мог скрыть от японцев того, что являлся выпускником элитной токийской учебной системы, а в 1927 году его язык был еще более свеж. И, конечно, в связи с названием затонувшего в Балаклаве корабля нельзя еще раз не упомянуть милую деталь: Роман Николаевич называл себя родственником корейской королевы Мин, убитой японцами в 1895 году, то есть фактически корейским принцем.

К сожалению, мы не знаем, что думали о нем участники подъема английского «Принца», но известно, что по дороге в Крым «Мартэн» едва не провалил всю операцию. Вдохновленный, видимо, августовским путешествием к морю, важной миссией и встречей с соотечественниками, он расслабился и рассказал попутчику больше, чем надо. Нет, не о своем королевском происхождении, а о том, что является чекистом и направляется в Севастополь с оперативным заданием. Попутчик оказался… агентом ОГПУ, работающим под прикрытием. Он рапортом доложил начальству о не в меру разговорчивом коллеге с экзотической внешностью, но 1927-й – не 1937-й. Киму повезло: он отделался «внушением с предупреждением».

В Балаклаве Роману Николаевичу лучше было помалкивать о своих делах, тем более что он оказался не единственным «московским гостем», выдающим себя не за того, кем был на самом деле. Как мы помним, в столице Ким курировал группу агентесс, работавших с японскими дипломатами, военными и журналистами под видом преподавательниц русского языка. Как минимум две из них – Мария и Ольга скрашивали досуг руководителям японской экспедиции и в Балаклаве: гостей обложили так плотно, что ни одно сказанное ими слово, ни одно письмо, ни одна техническая идея не могли проскользнуть мимо людей с Лубянки^{117}. Всего за несколько месяцев до операции в Балаклаве Пильняк и Ким вместе выпустили книгу о Японии, но о встрече под ласковым крымским солнцем умолчали оба. Борис Андреевич лишь вскользь упомянул: «Около буфета на перроне, под пальмами, стоял японец, переводчик, который выехал нас встретить. Он махал нам своим канотье. Мы поменялись визитными карточками». Японец это был на самом деле или кореец, маскирующийся под японца, или вообще ни тот ни другой – кто сейчас скажет?

Солнечные надежды господина Катаока на плодотворную осень не сбылись. Совсем недавно, отвечая на вопрос Бориса Пильняка о шансах найти золото, японский водолаз хотя и допускал возможность неудачи, но оставался оптимистичен: «За его работой следит весь водолазный мир – Англия, Америка, Япония, весь земной шар. Если он не найдет золота “Черного Принца”, он погасит легенду о “Черном Принце”. Это ему кажется стоящим денег».

Так оно и вышло. Всего через неделю после обнаружения золотого соверена, 11 сентября 1927 года, случилось знаменитое Крымское землетрясение, красочно описанное Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». В тот день водолаз Ямамото нашел вторую золотую монету, но дальше работать отказался – дно уже уходило из-под ног. Ночью, во время землетрясения, японцы в панике покидали выделенный им особняк. Директор Катаока выпрыгнул в окно, повредив себе ногу и голову. Когда все успокоилось, работы продолжили, но настроение японцев как-то резко сменилось на пессимистическое. Не помог ни рис, ни даже ритуал очищения солью от злых духов баржи, с которой осуществлялось погружение, и шлюпок – в них залезала вездесущая и любопытная Вера Инбер, а это точно было не к добру.

Уже 28 октября разочарованный Катаока написал Льву Захарову письмо:

«Мое мнение сводится к следующему:

1. “Черный принц” погиб на том самом месте, где мы производили обследование.

2. Морское дно настолько твердо, что нельзя предположить, что пароход зарыт в нем.

3. Камни упали со скал после крушения “Черного принца”. И я не могу предположить, что пароход зарылся под уже лежащими камнями.

4. После того как пароход затонул, союзная армия оставалась в течение восьми месяцев.

5. Главная часть кузова весила приблизительно тысячу восемьсот тонн, а мы нашли всего двадцать тонн. Таким образом, большая часть кузова кем-то была унесена.

6. Сломанные части кузова, по-видимому, сломаны искусственным путем…

7. Ввиду изложенного я пришел к заключению, что главная часть кузова, золотые монеты и прочие ценности были взяты англичанами вскоре после крушения…

Я очень сожалею, что Ваши ожидания не оправдались, а также что наши надежды не сбылись… Надеюсь, Вы согласитесь с моим предложением прекратить работу и спасете меня от дискредитирования, ибо я слишком стыжусь теперь перед всем миром.

В заключение я выражаю сердечную благодарность от имени моей команды Вам и Вашим сотрудникам за то содействие, которое Вы нам оказывали, и за поощрение нас в то время, как мы производили работы.

Остаюсь с совершенным почтением

Катаока»^{118}.

14 ноября – ровно через 73 года после гибели «Принца» японская экспедиция подвела итоги, на следующий день свернула работы, а 20 ноября в полном составе убыла на родину.

«Японцы не нашли золота “Черного принца”, – констатировал Пильняк. – Японцы нашли “Черного принца” и погасили его легенду».

Сохранившие уважение к ним советских коллег, но оставшиеся без добычи, японцы четко выполнили все свои обязательства по контракту. А чекисты, в том числе с помощью корейского принца, на всякий случай тщательно проследили за тем, чтобы владеющие техническими секретами иностранцы ничего не утаили.

Руководитель ЭПРОН Захаров-Мейер с удовлетворением доложил заместителю председателя ОГПУ Ягоде о главной тайне, которую удалось раскрыть во время поиска английского золота – тайне, которая принесет СССР намного больше пользы, чем презренные желтые кружочки:

«Летом 1927 г. в Балаклаве над “Черным принцем” начала работать японская компания во главе с гр. Катаока, который закончил собой длинный список неудачных охотников за золотом, затратив не менее 300 000 рублей. От работы японцев Экспедиция получила большую пользу: после ликвидации предприятия мы купили у Катаока все привезенное им оборудование (в том числе мотокомпрессора, закупленные им в Англии), и тогда же мы разгадали тайну спуска в масках, которую теперь широко и используем»^{119}.

Борис Пильняк, жить которому до расстрела оставалось чуть более десяти лет, резюмировал то же самое, но без деталей и со свойственным ему изяществом: «В России некое учреждение имело талант видеть не только в пространствах и вперед, но и на многие сажени, а не на три аршина, под землю и под воду. Учреждение это – ОГПУ»…

История о том, как красноармеец, чекист и панцирный демон Японию изучали

Экспонат № 35

Книга Л. В. Рубинштейна «Тропа самурая», 1934 год

В 1924 году журнал «Восточные сборники» опубликовал первый опыт Кима в качестве переводчика – Роман Николаевич переложил на русский язык несколько новелл не известного тогда еще у нас писателя Акутагава Рюноскэ и написал предисловие к своему переводу – надо признать, весьма слабое. В 1927-м вышла книга Пильняка «Корни японского солнца: Путевые впечатления» с комментариями Кима «Ноги к змее», где Роман Николаевич заявил о себе как серьезный и нестандартно мыслящий японовед с отчетливыми корейскими корнями в изучении темы. Затем агента «Мартэна» завертело в вихре бурной чекистской жизни, но литература не просто оставалась важна для Кима. Ее в его жизни становилось все больше. Не случайно и в зале «Мартэн», где, кстати говоря, хранятся и экземпляры тех самых «Восточных сборников», и первое издание соавторской работы с Пильняком, книгам отдано особое и немалое место. И не только книгам самого Романа Кима. Следующий рассказ – о том, как работа другого автора создала серьезную угрозу для жизни и благополучия нашего героя и как он ее сумел избежать.

В 1934 году по страницам журнала «Знамя», ставшего официальным рупором свежесотворенного Кремлем и Максимом Горьким Союза писателей СССР (Союз советских писателей), прокатилось эхо спора двух начинающих литераторов, «выступивших на тему Японии». В роли непримиримых противников выступили Лев Владимирович (Вольфович) Рубинштейн, только что принятый в Союз писателей (по рекомендации в том числе самого Виктора Борисовича Шкловского), и Роман Николаевич Ким, которому до обретения заветной красной книжечки оставалось еще 13 невероятно тяжелых лет. Впрочем, у последнего в то время уже имелась другая красная книжечка, не хуже, чем у Шкловского и Рубинштейна, но те об этом еще не знали. Причина конфронтации: только что состоявшаяся публикация книги «Тропа самураев», хвалебные отзывы на нее критиков и абсолютно разгромная рецензия Романа Кима в газете «Вечерняя Москва» от 26 апреля 1934 года. Поскольку экземпляр «Тропы самураев» есть в нашем музее, возьму на себя ответственность поддержать Романа Кима и заявить: книга плохая. Такой она выглядит сегодня, и такой же она казалась почти столетие назад. Но только тем, кто не оценивал незнакомую страну и ее армию с классовых позиций, а тем, кто понимал, в чем разница между Японией, описанной Рубинштейном, и Японией настоящей. Понимали не все, и Роман Ким сразу перечислил некоторых из тех, кто не понял: «Часть критиков… наградила роман эпитетами в превосходной степени: “роман проникает в сокровенную сущность японской армии”, “сослужит большую службу нашему командиру при изучении японской армии” (П. Уральцев, “Кр. звезда”), книга, “буквально открывающая армию вероятного противника”, “ценная военно-политическими познавательными элементами” (Вишневский, “Лит. газета”)».

По тону Кима видно, как он взбешен и самой поделкой, и тем, что ему приходится ее разбирать. А сделать это надо, потому что отзывы опасные: если кто-то решит, что японская армия действительно выглядит и готовится так, как это описал Рубинштейн, подобная вера в сказки может стоить жизни. Не в силах сдерживать в рамках рецензионных приличий, Ким рубил:

«Автор злоупотребляет экзотикой… Откуда это? Может быть, из письмовника психиатрического санатория в Сугамо? <…>

Особенностью рубинштейновского романа является, пожалуй, огромное количество веток клюквы, висящих над страницами…

Лакированные небылицы. Не надо приписывать японской военщине несуществующих глупостей. У них достаточно своих, настоящих…» и так далее.

Но удивительнее всего в этой рецензии ее финал. Точнее, то, что редакция «Вечерки» поместила ниже, под подписью Кима:

«Предоставляя место т. Киму, редакция считает, что отмеченные критиком недочеты романа Л. Рубинштейна не зачеркивают основной ценности этого произведения, которую и т. Ким считает бесспорной (курсив мой. – А. К.)».

Легко представить, что Роман Николаевич, увидевший в публикации такое «послесловие», оказался потрясен им еще больше, чем неуклюжей поделкой Рубинштейна, и, вероятно, слухи о неудовольствии Кима быстро достигли ушей «правильных людей». Во всяком случае, роль рефери в заочном поединке между Кимом и Рубинштейном вызвался исполнить не кто-нибудь, а известный литератор и авторитетный критик Виктор Шкловский, автор ушедшего в народ выражения «по гамбургскому счету», означающего «бескомпромиссно, всерьез, по справедливости».

Виктор Шкловский, выступивший в сентябрьском номере «Знамени» с большой нравоучительной статьей под названием «Что мы знаем о Японии»^{120}, сегодня известен либо благодаря все тому же «гамбургскому счету», либо тому (может быть, даже более), что стал прототипом одного из героев булгаковской «Белой гвардии». Амбициозный, но старомодный Михаил Афанасьевич не любил дерзкого, авантюристичного по натуре, однако быстро научившегося осторожности Виктора Борисовича. К тому же, как говорят, они были соперниками в делах сердечных, и в результате Шкловский превратился в Шполянского – важного, но «темного» персонажа «Белой гвардии», прапорщика автопанцирного дивизиона (то есть подразделения броневиков) с лицом, вымазанным машинным маслом и с демоническими бакенбардами: «Он молод, однако ж мерзости в нем, как в тысячелетнем дьяволе. Жен он склоняет на разврат, и трубят уже, трубят боевые трубы грешных полчищ и виден над полями лик сатаны, идущего за ним».

В отличие от фантазийного Шполянского реальный Шкловский воевал в Первую мировую, был ранен в живот и получил Георгиевский крест из рук генерала Лавра Корнилова. Участвовал в Февральской революции и Гражданской войне, будучи убежденным эсером и противником большевиков. Скрывался от последних в психиатрической больнице, работая над теорией прозы (возможно, в те времена там было самое подходящее для этого место в стране). Виктор Борисович вообще всегда, несмотря ни на какие перипетии – ни в личной жизни, ни в мировой, много занимался теорией литературы, писал. Еще в 1916 году он стал одним из создателей ОПОЯЗа – Общества изучения поэтического языка, тесно общался с футуристами, был дружески близок с Владимиром Маяковским, пытался эмигрировать (брата, тоже эсера, расстреляли в 1918-м), однако так и не нашел себе места среди «бывших». Вернулся в, как некоторые тогда говорили, Совдепию, в 1923-м и, вовремя покаявшись в недостаточном внимании к марксистским установкам по линии литературоведения, за следующие десять лет вырос в заметную и авторитетную фигуру советской литературной критики. Поездка с группой других советских мастеров культуры на строительство Беломорско-Балтийского канала упрочила положение Шкловского в высоких писательских кругах, хотя сам он, навестивший во время чекистского круиза сидевшего в лагере другого своего брата-эсперантиста, почувствовал себя «живым соболем в меховой лавке»^{121}.

Соболя в этом афоризме Шкловского часто подменяют в пересказах лисой, и совершенно напрасно – ему бы не понравилось. Виктор Борисович цену себе знал, писательский мех выбирал статусный, подороже. В разборе японоведческих познаний молодых писателей он выступал как признанный мэтр, хотя, кажется, не всегда ощущал себя достаточно уютно в этой роли. Возможно, потому что был ненамного старше противников по возрасту (Кима на четыре года, Рубинштейна – на 12). Порой Шкловский даже пытается, несколько неуклюже, сгладить менторский тон дружеским подбадриванием соперников, особенно Романа Кима, который явно «проигрывал» (с точки зрения «соболя») в заочной дуэли.

С Романом Николаевичем Виктор Борисович был знаком как минимум с весны 1929 года, когда писал Юрию Николаевичу Тынянову: «Просится в ОПОЯЗ один кореец, “опоязовец” Ким. Ты его мог знать по примечаниям, им сделанным к Пильняку. Под названием “Ноги к змее”…»^{122}

По состоянию на 1934 год в списке публикаций «одного корейца» значились не только «Ноги…» и уже довольно многочисленные переводы, печатавшиеся в том числе и в «Знамени», но и вполне самостоятельное исследование современной японской литературы «Три дома напротив, соседних два». Однако разбор творчества Кима Шкловский начинает не с «Корней…».

В 1933-м вышел русский перевод книги Фредерика Льюиса Эллена (Аллена) «Только вчера», и чуткий до мелочей Виктор Борисович счел эту книгу образцовым примером того, как особое внимание к «второстепенным признакам» должно помочь автору раскрыть любую заявленную тему. Даже если автор в теме и не разбирается вовсе. Примером такого добросовестного – по Шкловскому – отношения к деталям он называет творчество своего попутчика по «канальному туру ОГПУ», молодого литератора Григория Гаузнера (умершего от туберкулеза незадолго до выхода статьи). Побывавший в 1927 году в Токио Григорий Гаузнер, пишет Виктор Борисович, «…написал рассказ “Гаузнер у японцев”. Он пережил этот японский дух, ходил по гибким полам, восхищался тем, что в японской фразе глагол на конце, восхищался всеми теми второстепенностями, которые заменяют для иностранцев или для собственного обывателя знание страны.

Потом Гаузнер рассердился и узнал, что самое простое понимание страны, то понимание, которое ему давал корреспондентский билет “Нашей газеты”, выше этого знания японского духа. Тогда он разбил какую-то фарфоровую вещь о потолок, потому что полы в Японии слишком мягкие…».

Дав пример гаузнерского вскрытия сути вещей о твердый японский потолок, Шкловский, никогда в Японии не бывавший и тамошних потолков не видавший, переходит непосредственно к критике Кима. «Соболь» сразу совершает обманное движение пушистым риторическим хвостом, обращая внимание читателей на то, что если Борис Пильняк не только написал «Корни японского солнца», но затем и «разоблачил» их, покаявшись в «Антикорнях» в своем недостаточно пролетарском отношении к японским реалиям, то Роман Ким ничего такого не сделал. Он лишь выступил комментатором к первым, теперь уже разоблаченным откровениям Пильняка. А раз комментарии эти (глоссы) настолько важны и обширны, что получили свое название – «Ноги к змее», вынесенное вместе с фамилией Пильняка на обложку книги, то не пора ли покаяться и Киму?

Сам Роман Николаевич в комментариях к Пильняку держался подчеркнуто скромно, разъясняя, что «ноги к змее», в соответствии с древней дальневосточной мудростью, всего лишь «то, что не нужно, в чем нет необходимости». Шкловский точно подбирает аналог в русскоязычной мудрости – «пятое колесо» – и хвалит: глоссы Кима – «превосходные примечания». Но чем же они хороши? Деталями, считает верный элленовской концепции Шкловский. Он легко соглашается с утверждением Кима о ненужности глосс, именно потому, что это всего лишь детали, лишенные классового подтекста по вине недостаточно подкованного по части идеологии автора.

«Здесь есть великолепные второстепенности об японской стыдливости, – передает Шкловский слова Кима, – о культе лисицы, китайских иероглифах, дороге цветов, Пильняке, землетрясениях – и в конце совет: взять две дельные методологически выдержанные книги “Япония” проф. О. Плетнера и “Япония в прошлом и настоящем” доцента К. А. Харнского. Всякий, кто честно прочтет эти книги, может со спокойной совестью выступить на следующий день в Политехническом музее на Лубянке с публичной лекцией на тему: “Судьбы японского капитализма, или Куда идет Япония”. Успех гарантируем».

Последний совет, кажется, неожиданно сильно задел Шкловского, и он упрекает Романа Николаевича в том, что в примечаниях тот пишет… примечания: «Ким очень талантливый человек, он превосходно рассказывает, много знает, много видит, но у него еще нет змеи, к которой бы стоило пририсовать ноги, ноги у него ходят отдельно. Знание о Японии нужно получать где-то отдельно. У Плетнера. Ким не умеет делать подробности ключом к познанию целого».

Впрочем, даже когда автор глосс спустя годы берется за самостоятельное произведение, у него, по мнению Шкловского, все равно не получается с помощью второстепенных деталей «вскрыть» суть предмета. Виктор Борисович не пытается объяснить, что он при этом понимает под этой самой сутью. Он лишь констатирует, что Ким «написал занимательную книгу “Три дома напротив, соседних два”. В этой книге много подробностей, много знаний», и обращается к Роману Николаевичу, предлагая ему породить чудовище: «…разрешите мне, товарищ Ким, написать здесь несколько слов и пририсовать к змее такие ноги, чтобы она могла на них бегать».

Хитрый «соболь» замечает, что «Япония у Кима рассказана очень интересно», и приводит массу отсылок к столь любимым им, Шкловским, деталям в исследовании Кимом современной ему японской, если так можно выразиться, элитарной литературы. Но, удивляется Шкловский (искренне ли – вопрос!), «система вскрытия у вас не достигает высоты системы Эллена. У вас непонятно, почему эти книги читаются. Другие литературы – рассказы пролетарских писателей и японская массовая шовинистическая литература – даны без второстепенных показателей, и ваша книга не вскрывает сегодняшней Японии».

Конфуций не говорил о четырех вещах: о чудесах, силе, беспорядках и духах. Роман Ким много о чем писал в своей жизни, но в книге «Три дома напротив, соседних два» он не ставил своей целью специальный разбор пролетарской литературы и литературы милитаристской направленности. Этому были посвящены другие его произведения (одновременно в журнале «Залп» вышла его большая статья под заглавием «Военно-шовинистическая пропаганда в японской литературе и задачи советских оборонных писателей»). В прошлом демонический георгиевский кавалер, а ныне осмотрительный член Союза советских писателей либо не знает об этом, либо (и в это верится больше) настойчиво старается уберечь себя от упреков в возможных симпатиях к недостаточно, по его мнению, советскому автору: «…у Вас две Японии рядом с разными методами вскрытия – и дух Японии “Бусидо”, и культ лисиц существуют нераскрытыми, вещи поставлены рядом, но старые фальсификаторы народного духа все еще оказываются победителями в Вашей книге».

Наконец, Виктор Шкловский вспоминает, что́ именно послужило поводом для всего этого литературно-критического разбора: «Мне давно хочется вмешаться в спор между Кимом и Львом Рубинштейном по поводу “Тропы самураев”…»

В отличие от жизненного пути Виктора Борисовича Шкловского в биографии Льва Владимировича Рубинштейна нет героических поворотов или авантюрных всплесков, что отчасти объясняется возрастом этого автора. В 1928 году, когда он окончил исторический факультет Московского государственного университета, где изучал историю Дальнего Востока, ему исполнилось всего 23 года. Позже он трудился в Ленинградском отделении Академии наук CCCР, откуда в 1930 году был неожиданно мобилизован в армию и некоторое время служил в штабе Особой краснознаменной дальневосточной армии. Демобилизовался, написал несколько идеологически выдержанных вещей в стиле пролетарского шинуазри, после чего с помощью Шкловского стал членом Союза писателей. По какой причине маститый критик так симпатизировал молодому историку, не вполне понятно. Книги Рубинштейна (до 1934 года сплошь о Дальнем Востоке) теперь все до единой по достоинству забыты. Предметом же спора с Кимом (детали дискуссии сегодня, увы, неизвестны), арбитром которого выступил Шкловский, стала самая свежая – «Тропа самураев».

Из авторского предисловия к этому странному произведению можно почерпнуть несколько интересных подробностей: первая редакция повести (с ошибками «в ряде бытовых деталей») была опубликована в том же журнале «Знамя», что и последовавшая статья Шкловского. Тот же Шкловский критиковал журнальный вариант, за что в предисловии к отдельному изданию Рубинштейн выражает ему особую благодарность (а также «тт. Вишневскому, Никонову и Радеку»). Справиться же с ликвидацией «бытовых» ошибок автору помогли некие японисты, из которых персонально он поминает одного – «т. Асика».

Асик – псевдоним военного разведчика Михаила Кирилловича Покладока, сотрудника и некоторое время начальника японского отделения Разведупра Штаба РККА, внесшего большой личный вклад в создание атмосферы недоверия к Рихарду Зорге, деятельность которого он курировал в середине 1930-х. Мы еще поговорим подробно о нем в другом зале музея. Похоже, что именно Асик помог Рубинштейну задуматься о переработке «типов японских мужиков, роли финансовой плутократии, роста военно-фашистского движения и т. д.». Покладок, стажировавшийся в Японии, мог пересказать Рубинштейну и некоторые японские легенды (тот, еще раз исказив их, вставил свой вариант преданий в книгу), мог поправить что-то в описании каких-то бытовых мелочей, и все равно получилось не просто плохо, а где-то за пределами человеческого понимания о том, что такое хорошо и что такое плохо. И если Рубинштейна по вопросам изображения японской армии действительно консультировал Покладок, нетрудно представить себе уровень знаний о Японии и японской армии в советской военной разведке образца 1934 года. Представить и ужаснуться. В любом случае книгу помощь Покладока не спасла. И дело не только в развесистой сакуре, свисающей с ее страниц. Невнятный сюжет, клишированные образы («Баронесса… свирепо обернувшись к собранию, взмахнула рукой. В зале закричали “банзай”»), вымученность темы и по-прежнему бесконечная далекость от настоящей Японии – все это было настолько очевидно, что говорить о «раскрытии» Японии тут мог только критик, который сам Японии не знал, не понимал. Или тот, для кого это «раскрытие» заключалось в должном количестве классово выдержанных лозунгов и типичных для большевистской литературы оборотов вроде «японских мужиков».

Создается впечатление, что напуганный путешествием по лагерям Беломорканала демонический «соболь», прочитав книгу Кима, в которой, кстати, и классовый подход, и антипатия к капитализму присутствуют, испугался снова: слишком уж тонко у товарища Кима все это выписано, недостаточно просто, не квадратно, не так чтоб сразу – весомо грубо, зримо: осилил текст и воспылал ненавистью… И вдруг этот кореец, прочитав книгу Рубинштейна о Японии, о самураях, книгу, уже снискавшую хвалебные отзывы тех, кто японцев в глаза не видел, позволил себе наивность возмутиться: нет там ни Японии, ни самураев, да и вообще обсуждать художественные достоинства этой книги… трудно. Для Шкловского сама постановка вопроса подобным образом могла показаться пугающе недопустимой.

Уже тогда, на исходе 1934 года, надо было уметь быстро и четко соображать, кого стоит поддержать, а кого лучше одернуть или совсем утопить. И не важно, кто при этом разбирается в предмете изучения лучше. Важно, кто показывает большую преданность партии. Товарищ Рубинштейн, по мнению Шкловского, понимает, как надо писать про Японию, значительно лучше, чем товарищ Ким, по той простой причине, что красноармеец Рубинштейн служил на Дальнем Востоке пулеметчиком, а товарищ Ким имеет темное дальневосточное происхождение. Прав не тот, кто знает Японию, а тот, кто понимает, что про нее надо писать! Шкловский констатирует: «Лев Рубинштейн знает Японию значительно хуже, чем знает ее Роман Ким…», при этом немедленно и испуганно оговаривается: «“Тропа самураев” – книга более правильная, чем “Три дома напротив”. Она и книга Гаузнера – книги настоящего недоверия, а недоверие Кима теряется, когда он видит разнообразную игру литературной блесны».

Предварительный итог поединка понятен: существуют книги «правильные» и книги правдивые. Верить последним нельзя, если они не «правильные». Нельзя доверять тому, кто не громкоголосен, не пафосен, кто знает больше, чем говорит.

Роман Николаевич Ким к финалу своей биографии все же взобрался на советский олимп писательской славы, став уважаемым автором нескольких шпионских детективов, опубликованных общим тиражом более миллиона экземпляров, и одним из первых теоретиков этого жанра в нашей литературе. При этом всю жизнь он оставался человеком, который говорил намного меньше, чем знал. А если и говорил, то… мугэй мумэй. Для Кима японский язык – второй родной, Япония – вторая родина, научиться «раскрывать» ее – профессиональная задача, а уж справился он с ней или нет… Вряд ли об этом мог судить Виктор Шкловский, будь он хоть трижды демоничен.

Виктор Борисович и сам сознавал это, поскольку, критикуя Кима, ставя ему в пример Рубинштейна, не просто замечал непреодолимую пропасть в степени понимания авторами японского материала, но и констатировал значительно более высокий уровень Кима как писателя:

«Ким талантливый, большой человек, мы с него можем спрашивать не повесть, он не беллетрист старой школы, мы можем спрашивать с него книгу, превосходящую книгу Эллена, такую книгу, в которой, работая собственным методом, передавая конкретные знания о сегодняшней Японии в мелочах и подробностях, в таких подробностях, которые знает Ким, о том, какие часы на руке носили продавцы рыбы в 1920, скажем, году, в этих подробностях мы узнали бы о настоящем духе народа, чтобы классовая борьба в Японии стала для нас реальной без ссылки на Плетнера, чтобы, рассказывая о ней, Ким не переходил бы на схему».

В итоге осторожный «соболь» дает важный совет неофиту:

«Ким должен оторваться от той культуры, которая его создала. Это ему трудно. Нужно перерасти иероглифы.

Пусть горе Корейской Диаспоры (имеется в виду аннексия Кореи Японией. – А. К.) и сила советской страны помогут Киму написать такую книгу, которая вызвала бы у Эллена горечь кризиса.

Пускай новая задача поможет Киму вырасти так, как помогло Льву Рубинштейну вырасти в писателя звание красноармейца.

И пускай не будут эти пожелания ногами к змее».

Роман Ким в отличие от Льва Рубинштейна никогда не был красноармейцем. Вскоре после публикации статьи Шкловского он стал старшим лейтенантом госбезопасности. Шкловский похвалил бы такую деталь: Григорий Гаузнер, которого «панцирный демон» ставил Киму в пример, был сыном агента самого Кима, а в некоторых строках книги Гаузнера узнаётся рука Романа Николаевича…

Так или иначе, урок, преподанный ему в статье «Что мы знаем о Японии» Виктором Шкловским, Роман Ким, кажется, усвоил и постарался добросовестно исполнить, – к сожалению. Один из самых больших недостатков его последующих книг заключается в педалировании темы все той же классовой борьбы в ущерб художественным достоинствам, а порой и сюжету.

Победивший в споре судейским решением Лев Владимирович Рубинштейн благополучно пережил страшные 1930-е, хотя оказался в опале по национальному признаку в послевоенные годы. После смерти Сталина, как и Роман Николаевич Ким (возможно, что и вместе с ним), от Союза писателей СССР выезжал в загранкомандировки. Мечтал попасть в Японию, о которой, ни разу ее не видев, столько писал, но так и не добрался: перед самой поездкой свалился с инфарктом. Романа Кима в Японию тоже звали, а он по загадочной причине не поехал и в 1967 году скончался, оставив массу нереализованных планов по развитию советского детектива и благодарные воспоминания Юлиана Семёнова, верившего, что со временем о Киме напишут книги и снимут фильмы.

Теоретик литературы Виктор Борисович Шкловский закончил свой земной путь в 1984 году. Он успел увидеть точку в споре, начавшемся в 1934 году, и вряд ли она ему понравилась. В 1980 году бывшего красноармейца Льва Владимировича Рубинштейна, чье классовое чутье так высоко ценил создатель ОПОЯЗа, исключили из Союза писателей СССР в связи с предстоящим выездом за границу, в США. Экс-пулеметчик мирно скончался в Нью-Йорке в 1995 году. Кто знает, может быть, тихо посмеиваясь над всеми своими бывшими друзьями и недругами, которых он сумел пережить.

Дракон – Соколу

Экспонат № 36

Инскрипт Р. Н. Кима на имя Е. Г. Сокола

Автограф обычного человека – просто подпись. Несколько в разной степени затейливых до путаности букв, позволяющих идентифицировать его личность. Кассир, взглянув на эти закорючки, может выдать деньги. Графологи попытаются сказать по кудрявым завитушкам кое-что о самой личности, тщательно стараясь не выходить за рамки аккуратных предположений: «не исключено»; «возможно»… Автограф звезды уже куда интереснее. Греющее сердце свидетельство мимолетной близости к ней, отблеск сияния эстрадных или каких-нибудь других лучей – у нас еще будет подобный экспонат.

Но куда больше может рассказать инскрипт – дарственная надпись на книге, журнале, пластинке – на чем угодно: «с любовью», «дорогому А», «милой N», лишь завершающаяся автографом. А какие тайны способен раскрыть инскрипт исторического персонажа, которого даже его знакомые называли «человеком с тремя лицами», – Романа Кима?

В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) хранится необычный документ^{123}. На листочке ученической тетради в линейку иероглифы в две строки:иИ расшифровка-пояснение карандашом по-русски:

«Проф. Ким. Из Конфуция:

“Большой сосуд изготовляется не скоро”».

Обе надписи выполнены (уподобимся графологам – скорее всего) одной и той же рукой – того самого «проф.» – профессора Московского института востоковедения Романа Николаевича Кима. По сведениям архива, инскрипт выполнен не позднее 1933 года и адресован поэту Евгению Соколу. И если о Киме мы знаем уже довольно много, то имя его адресата сегодня знакомо только библиофилам и историкам литературы.

Евгений Григорьевич Соколов родился в 1893 году в провинциальном Болхове, что в Орловской губернии. Уже в гимназические годы начал печататься в газете «Орловский вестник». Побывав в этих местах, поэт Саша Чёрный (столичная знаменитость!), лично знавший Максима Горького, учившийся в Германии и уже имевший неприятности с цензурой (можно представить, какими глазами смотрели на него неофиты, а особенно неофитки, из Черноземья), ознакомился со стихами юного Жени Соколова и оказал ему протекцию для публикаций в Москве и Петербурге. Даже начавшаяся мировая война лишь ненадолго прервала литераторский полет автора, взявшего себе романтический псевдоним – Сокол. Молодой человек был мобилизован в армию, контужен, вернулся домой, где счастливо поправился и укрепился в своей решимости стать поэтом. В 1917-м вышел его первый сборник стихов – «Триолеты и мадригалы», но перо снова пришлось на время отложить: революция, служба в ревкоме, в ЧК, участие в подавлении крестьянского восстания – вехи судьбы, которые поэтам чаще всего потом неприятно вспоминать. К счастью, и это тоже продолжалось недолго. Евгения Григорьевича откомандировали на работу в местные «Известия», и в 1919 году увидели свет уже сразу три его поэтических сборника. Но в историю как мастер пера он так и не вошел.

В 1923 году, перебравшись в Москву, Сокол из Орла познакомился с таким же, как он сам, выходцем из русской провинции – Сергеем Есениным, и сегодня главные основания для упоминания орловского поэта в трудах литературоведов – многочисленные инскрипты Сергея Александровича, адресованные ему:

«Евгению Соколу дружески Сергей Есенин. 28 сент. 1920»;

«Соколу Евгению с любовью С. Есенин. 1921»;

«Терпи, Сокол, Свобода – о кол! С. Есенин. 1922»

и еще много подобных записей.

Посвящения Соколу оставлял не только Есенин и не только в книгах. У Евгения и его жены – поэтессы и переводчицы Екатерины Васильевой, взявшей себе псевдоним Лада Руст, в условиях аскетичной сталинской Москвы сохранилась салонная привычка провинции XIX века – держать альбомы для автографов, стишков, рисунков знаменитых, да и просто интересных гостей или знакомых. Говорят, Сокол даже носил с собой тетрадку для автографов, листы из которой потом подклеивал в альбом. Надеялся, наверно, что когда-нибудь придет время и к нему самому будут подходить молодые поэты, чтобы получить вожделенный автограф. Но пока что на таком листочке расписался Роман Ким. Тогда еще даже не писатель, зато ужасно экзотичен: кореец по происхождению, переводчик, преподаватель японского языка. Рациональный «будда» Роман Николаевич прекрасно понимал причину интереса к себе и старался не отказывать в такой мелочи друзьям и их знакомым. Вот и в этот раз, похоже, Сокол попросил его написать что-то необычное, и Ким порадовал поэта.

Инскрипт оказался многослойным. Удивительным образом он перекликается с надписью Есенина: «Терпи, Сокол…» Дело в том, что первая строка иероглифов представляет собой известное в дальневосточном мире изречение китайского философа VI–V веков до н. э. Лао-цзы, позаимствованное из 41-й главы его поэтического трактата «Дао дэ цзин» (и довольно странно, что Ким приписал ее Конфуцию). По-японски (а Роман Николаевич все-таки вырос в Японии, а не в Китае) оно звучит как тайки бансэй, что обычно переводят так, как это сделал Ким («большой сосуд изготовляется не скоро»), но смысловая нагрузка у этого выражения значительно глубже и шире: все лучшее приходит в конце, для большого дела требуется время, Москва не сразу строилась и т. д. и т. п. Словом, «терпи, Сокол…».

Особенности же именно иероглифической записи дают еще один странный эффект. Конечно, переводить иностранные имена и фамилии – дело неблагодарное, но поставленные рядом с цитатой из Лао-цзы иероглифы корейского имени Кима невольно провоцируют на это: Ким Гирён – «Ким (что само по себе золото, деньги, драгоценный металл), Взращенный Дракон». Или, если угодно, «Взращенный Драконом», что немедленно отсылает нас к невероятной биографии автора с его «ниндзевскими» поворотами и абсолютно «драконовскими» личностями. Но вернемся к Евгению Соколу.

Его литературная карьера в Москве так и не заладилась, и вполне успешные друзья, прежде всего Есенин, как могли, успокаивали Евгения Григорьевича. Со временем у Сокола и его жены накопилось три альбома с автографами исторических гостей, и наверняка их было бы больше (некоторые листы в середине остались пустыми, видимо, для чего-то или кого-то резервировалось место), если бы не 1937 год. Начавшиеся репрессии заставили заметно поредеть ряды дарителей добрых слов. 2 апреля взяли «Дракона» Кима. А в конце 1938 года был арестован и отправлен в Бутырскую тюрьму сам Евгений Григорьевич Сокол. Страдавший от туберкулеза, ходивший с палочкой и уже полуслепой, он был обречен и скончался во время следствия, не дождавшись официального предъявления обвинения. Его даже не пришлось реабилитировать: 9 декабря 1939 года дело в отношении Евгения Сокола было прекращено, только ему это уже никак не могло помочь.

«Мои читатели»

Экспонат № 37

Книга Р. Н. Кима «Три дома напротив, соседних два» с дарственной надписью автора, 1934 год

Еще один необычный инскрипт Романа Кима хранится в частной коллекции. На титульном листе книги «Три дома напротив, соседних два» знакомым, слегка дерганым почерком выведена надпись: «На память о встрече с читателями. Р. Ким» и проставлена дата: «15/II 55 г.».

В свое время, готовя книгу о Киме, я предположил, что с этими самыми читателями в Ленинграде он встречался во время скандальной поездки на защиту кандидатской диссертации по филологии Раисы Григорьевны Карлиной. Скандал возник из-за темы, выбранной соискательницей: «Роман Фтабатэй “Плывущее облако” и романы Гончарова и Тургенева». До обращения к ней Раиса Григорьевна уже занималась похожим исследованием под названием «Японский перевод романа М. Шолохова “Тихий Дон”» и доказала тогда, что взгляды одного из основоположников японской русистики Футабатэй (принятое написание на русском языке – Фтабатэй) Симэй «целиком заимствованы из работ В. Г. Белинского и в некоторых частностях Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова». Все прошло бы гладко и на этот раз, если бы не внезапно объявившийся в Ленинграде Роман Ким. На защите он, уже известный в то время автор повести «Тетрадь, найденная в Сунчоне», внезапно и категорично выступил против самой темы диссертации, объявив Футабатэй японским шпионом, работавшим против России. Имел ли он на то основания? Похоже, что да, как минимум – косвенные.

Футабатэй Симэй – псевдоним писателя и переводчика Хасэгава Тацуносукэ, родившегося в 1864 году. В детстве изучавший китайскую литературу и английский и французский языки, он трижды пытался поступить в военное училище. Безрезультатно – подобно многим своим современникам, Хасэгава был сильно близорук. Тогда он выбрал Токийскую школу иностранных языков, куда поступил в 1881 году, а в ней отделение русского языка, поскольку сомнений в неизбежной и скорой войне Японии с Россией ни у кого из японцев не возникало. История похожа на случай со «шпионом смерти» Хиросэ Такэо, только у Футабатэй здоровье было слабое, а интеллект, наоборот, сильный. Сам он позже в духе Утида Рёхэй или просто в стиле царивших в Японии той эпохи настроений вспоминал: «С детских лет мною владели патриотические чувства, поэтому возникшее среди общественности патриотическое негодование было мне понятно. Я решил, что Россия представляет большую угрозу для Японии и это надо предотвратить, а для этого необходимо знание русского языка»^{124}.

Долгое время считалось, что преподавали Хасэгава Лев Мечников – брат будущего нобелевского лауреата, гарибальдиец и революционер, географ и социолог, давно уже вынужденный покинуть Россию, Николай Гурэ – еще один эмигрант, гражданин США, пылко ненавидящий царский режим, и несколько японцев, в числе которых был Куроно Ёсифуми (Ёсибуми, Иосибуми). Однако первый уехал из Токио за пять лет до поступления Хасэгава, а насколько был знаком будущий Футабатэй Симэй с остальными, до сих пор неясно. Замечу только, что Куроно в 1888 году отправился преподавать японский язык в Петербург и остался там надолго. С началом Русско-японской войны он стал объектом негласного наблюдения Охранного отделения и проходил по одному делу (по подозрению в причастности к шпионажу в пользу Японии) с… Надеждой Тимофеевной Ким и ее шестилетним сыном – еще один узелок на макраме истории.

Что же касается Хасэгава, то надо сказать, что даже если он напрямую и не слишком много общался с преподавателями – выходцами из России, сама обстановка в школе иностранных языков способствовала укреплению в его сердце любви к русской культуре и ненависти к России как к державе. Доучиться ему не удалось – в 1886 году школу закрыли. Как раз тогда юноша занялся самостоятельным творчеством и в 1887-м под псевдонимом Футабатэй Симэй представил публике свой первый роман – тот, что ляжет в основу анализа Раисы Карлиной, – «Плывущее облако». Позже начинающий литератор проработал восемь лет переводчиком в журнальном вестнике кабинета министров Японии, а в 1897 году недолго побыл в должности секретаря военно-морского министерства. В 1902 году Футабатэй, оставивший на время службу, перешел в коммерческую компанию, занимавшуюся торговлей с Россией, и, как многие его соратники, изрядно поколесил по русскому Дальнему Востоку: Владивосток, Харбин, Дальний, Порт-Артур. В Пекине Футабатэй остановился на девять месяцев, снова поступив на службу, но теперь в местную полицейскую школу, руководимую японским чиновником, вместе с которым учился в Токио. Наконец, когда началась Русско-японская война, выдающийся переводчик стал корреспондентом газеты «Осака Асахи». Опять ирония судьбы: 30 лет спустя это место займет ближайший помощник Рихарда Зорге Одзаки Хоцуми.

В 1908 году Футабатэй впервые добрался до европейской части России. По приглашению Василия Ивановича Немировича-Данченко, военного журналиста и брата известного драматурга, он отправился в Петербург. На торжественной церемонии в Токио по случаю отъезда Футабатэй произнес речь:

«Я думаю, что правильным направлением является достижение понимания сути японской культуры, которая русским пока не известна; необходимо убедить их в том, что японцы не дикари. Несомненно, было бы глубоким заблуждением надеяться, что это легко сделать. Но поскольку мне выпала возможность поехать в Россию корреспондентом “Асахи”, я буду всячески содействовать знакомству России с культурой нашей страны и тем самым прилагать усилия к тому, чтобы возможные недоразумения не привели вторично к войне между Японией и Россией»^{125}.

Не получилось. Едва ступив на питерскую землю, Футабатэй простудился, заболел, вынужден был пароходом отправиться обратно в Японию и скончался в Бенгальском заливе. Тело его кремировали в Сингапуре.

Работал ли на самом деле Футабатэй Симэй или, вернее, Хасэгава Тацуносукэ на японскую разведку? Убедительных доказательств этому нет, но точно так же нет у многих историков сомнений в его контактах с японскими спецслужбами: такая была эпоха и такова была выбранная им специальность. Возможно, Роман Ким действительно знал о Хасэгава что-то такое, чего не знаем мы. А может быть, и не знал, а только предполагал, не в силах это доказать. Ведь в общественном сознании Футабатэй Симэй был и остается верным другом России, энтузиастом переводов русской литературы, одним словом, типичным интеллигентом: тихий человек в очках, больной туберкулезом, увлеченный, как и положено, идеями свободы, равенства и братства. И в то время только Киму могло быть известно, что помимо своего туманного военно-полицейского прошлого Хасэгава – Футабатэй отметился еще и тем, что на протяжении нескольких лет дружил с Брониславом Пилсудским – замечательным географом, антропологом, энтузиастом изучения Дальнего Востока и одновременно бывшим террористом-смертником и заядлым русофобом. В Японии он с другими антироссийски настроенными поляками и при посредничестве Хасэгава пытался активизировать борьбу против Петербурга, но безрезультатно. И тогда «тихий интеллигент» Футабатэй написал о бывшем террористе-смертнике Пилсудском и его товарищах: «…все они хотят совершить подвиг пустыми теориями и ведут дела только на словах. Я был разочарован в них: они ничего не смогут делать»^{126}.

Раиса Карлина в итоге успешно защитила свою диссертацию. За нее вступился ее учитель – профессор Николай Иосифович Конрад, совсем недавно сидевший в соседней с Кимом камере Внутренней тюрьмы на Лубянке. Кто-то из присутствовавших на защите представил некую заметку в японской коммунистической газете, изображавшую Футабатэй страстным и совершенно бескорыстным любителем русской словесности, и вопрос был решен.

Случилось это 25 мая 1950 года, так что имеющийся у нас экземпляр книги «Три дома напротив, соседних два» Роман Николаевич подписывал в Ленинграде в другой свой приезд, пятью годами позже. И да – мы знаем, кем были те самые читатели, на память которым он оставил свой инскрипт. Внизу страницы, как и положено, сохранился штамп: «Библиотека клуба УНКВД ЛО. Инв. № 2026» – Управления Наркомата внутренних дел по Ленинградской области.

Ордена по цене лома

2 апреля 1937 года у подъезда дома 6А во 2-м Троицком переулке на северной окраине Москвы остановилась машина, из которой вышли четверо сотрудников ГУГБ НКВД СССР: начальник Контрразведывательного отдела старший майор госбезопасности Михаил Горб, его заместитель капитан госбезопасности Михаил Соколов, сотрудник японского отделения лейтенант госбезопасности Павел Калнин, сотрудник Оперативного отдела капитан госбезопасности Алексей Шошин. Брать приехали своего коллегу – старшего лейтенанта госбезопасности Романа Николаевича Кима, работавшего «по японцам». Основание для ареста в ордере не указывалось (его вообще придумают только через несколько месяцев), постановление предъявлено не было^{127}. При обыске, длившемся всю ночь, у Кима изъяли несколько мешков книг (по воспоминаниям Мариам Цын, брали и таскали к машине именно так – мешками), три единицы огнестрельного оружия: наградные маузер и вальтер, служебный браунинг с патронами к ним, чемодан с документами и книгами на японском языке, серебряные часы на простом ремешке, кожаный портфель. И награды – орден Красной Звезды и знак «Почетный чекист». Награды после ареста сдали в финансовый отдел по цене лома серебра: 51 грамм их совокупного веса принес родине 6 рублей 63 копейки, соответствующую квитанцию аккуратно подшили в следственное дело.

Иногда хочется спросить: думали ли те, кто его арестовывал, что их собственные награды тоже скоро могут «принять по цене лома»? Высокопоставленному чекисту Горбу жить оставалось несколько месяцев, его подчиненному Шошину – пару лет. Но почему-то кажется, что не думали…

Почетный чекист

Экспонат № 38

Знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)»

Знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)» за номером 857 был вручен Роману Киму во исполнение приказа начальника ОГПУ СССР от 8 апреля 1934 года. Официальная формулировка пока неизвестна, да и в любом случае она вряд ли что-то может нам прояснить. Роман Николаевич в то время был оперуполномоченным Особого отдела ОГПУ. По статусу – «невелика шишка», но фактически именно Ким с 1925 по 1936 год являлся главным специалистом по тонкой, деликатной и весьма своеобразной работе против японских разведчиков в Москве. Факта награждения он не скрывал, ходил порой по городу в форме, встречался так и со знакомыми японцами, а «чекистским орденом» гордился. В архиве его семьи сохранилось фото, на котором таинственный предок запечатлен в щегольском костюме, с папироской в руке (время трубки еще не пришло – трубка для писателей, а не для опера) и с этим самым знаком на левом лацкане пиджака. За что же он мог его получить или, выражаясь другими словами, сколько на самом деле весил знак «Почетный чекист» № 857?

Официальная биография в органах госбезопасности для Романа Кима началась в 1922 году и своей насыщенностью и противоречивостью походит на жизнеописания многих его современников-коллег, видевших тогда в чекистской работе «суровую романтику будней». Явный взлет агента «Мартэна» случился в 1927-м, когда, судя по ряду косвенных свидетельств и прямых показаний, данных им на следствии в 1937–1940 годах, Роман Ким из секретного сотрудника вырос до профессионального вербовщика японских разведчиков. Тогда же, в 1927-м, он не только работал с японской экспедицией в Балаклаве, но и был прикомандирован к легендарному и загадочному шефу Спецотдела ОГПУ Глебу Бокию, «где выполнял работы по анализу японских шифров». В том же году Спецотдел доложил Менжинскому, а тот – Сталину об успешном взломе японских шифров.

Что же касается завербованных Кимом агентов, то, несмотря на то что и наши и иностранные исследователи склонны считать успехи Романа Николаевича более чем впечатляющими, сам он оценивал их сухо, без эмоций: «Я проводил вербовки японцев… заставлял идти на вербовку, располагая на них материалами». Скептически, но столь же безэмоционально отзывался о неудачах вроде доведения до харакири отказавшегося от сотрудничества с чекистами военно-морского атташе капитана 1-го ранга Коянаги: «В процессе этой комбинации одно японское официальное лицо даже распороло себе живот».

Начальники Романа Кима (и те, что проследовали на суд раньше, чем он, и те, которых взяли позже), отзываясь о нем, выражались многословнее: «Участвовал в операциях сугубо чекистского порядка с прекрасными результатами (по контрразведывательной линии). Операции требовали большой чекистской выдержки и оперативной сноровки».

Возможно, речь идет об участии в грандиозной истории под названием «Генерал». Ее детали не раскрыты до сих пор, но известно, что суть многолетних усилий чекистов, советских генштабистов и военных разведчиков состояла в целенаправленной передаче, «сливе» японским военным разведорганам дезинформации о состоянии Красной армии. А может быть, речь в характеристике шла совсем о другом эпизоде бурной деятельности Кима? Например, о похищении им сверхсекретной инструкции № 908 («Бойтесь русских женщин!»), составленной военным атташе Японии подполковником Хата, который придумал свой способ противодействия советской контрразведке, не зная, что каждое написанное им слово очень быстро становится известно на Лубянке. Хотя способ борьбы с русскими красотками вряд ли можно счесть оригинальным:

«V. Как вести себя в отношении женщин.

Без женщин мы жить не можем. Они предмет первой необходимости. Женщины – орудие удовлетворения естественных потребностей.

Мы не хотим забывать той истины, что для успешного выполнения наших задач нужно бороться с неврастенией на почве воздержания. Однако женщина не все для нас. Пожалуй, больше всего следует остерегаться любви, симпатии и родства душ. Мы должны ограничиться лишь щедрой материальной оплатой услуг женщин. Я считаю, что люди, которые полагают, что их сожительница ни при чем, являют собой симптомы третьей стадии.

На основе вышеизложенного, предлагаю:

1) Не ограничиваться лишь одной женщиной, иметь не менее двух.

2) Ничего не говорить женщинам.

3) Ни в коем случае не разговаривать ни с частными, ни с официальными лицами о делах, касающихся канцелярии атташата, военного атташе и его помощников.

4) Обращаться с женщиной, как с вещью, вознаграждая ее материально, но избегая духовного общения.

Бойтесь женщин!»^{128}

Методы, которыми пользовались чекисты, для того чтобы быть в курсе всех нововведений японской разведки в СССР, тоже не назовешь инновационными, но работали они безотказно. Есть официальные свидетельства того, что начиная с 1932 года Роман Ким постоянно лично участвовал «в технических операциях по выемкам документов из сейфов японского военного атташата в Москве».

Тот самый 1932 год, когда был утвержден новый вариант знака «Почетный сотрудник органов госбезопасности», вообще стал для Романа Кима особенным. В декабре года предыдущего на стол Сталина лег перевод расшифровки материалов секретной встречи в японском посольстве высокопоставленных разведчиков – генерала Харада и подполковника Касахара с хитроумным послом Хирота. К протоколу, который Касахара вел вручную, присовокупили еще несколько документов, чуть более ранних. На одном из них Сталин красным карандашом отчеркнул фразу военного атташе: «Я считаю необходимым, чтобы Императорское правительство повело бы политику с расчетом как можно скорее начать войну с СССР» – и распорядился ознакомить с документом членов политбюро. Когда же в феврале 1932 года стало известно о потенциальной готовности Квантунской армии «предупредить» удар советских войск по Маньчжурии, газета «Известия» опубликовала незатейливую по стилю, но убийственную по содержанию статью о «текущем моменте» в отношениях СССР и Японии. В передовичку были вставлены целые абзацы из протокола «тайной вечери» у посла Хирота и рекомендаций Касахара с замечанием: «Мы располагаем документами, исходящими от представителей высших военных кругов Японии и содержащими планы нападения на СССР и захвата его территории».

На следующий день Хирота сам явился на срочную аудиенцию в Народный комиссариат иностранных дел СССР и попросил более таких документов никогда не публиковать. Напряженность в отношениях начала спадать, и вооруженного конфликта, по сути – локальной войны, на этот раз удалось избежать. Через две недели Роман Ким был награжден именным маузером, а когда спустя еще несколько дней у него родился сын, назвал его необычным, но, видимо, наиболее подходящим моменту именем: Виват.

В феврале 1934 года глава ОГПУ Ягода направил Сталину очередной «японский документальный материал, изъятый нами агентурным путем». «Материал» был написан рукой нового военного атташе подполковника Кавабэ, почерк которого хорошо был известен Киму. Документ содержал статистические данные о численности и вооружении РККА – как обычно, имеющие довольно слабое отношение к реальности. Вскоре на стол генсека ложится еще один документ того же Кавабэ. В перехваченной и дешифрованной телеграмме от 13 февраля в японский Генеральный штаб от московского атташе на этот раз нет статистики, зато много интересного лично для Сталина:

«Не подлежит сомнению, что как военные, так и гражданские противники Советской власти единодушно настроены в пользу того, чтобы избежать войны. Из видных военных, которые говорили со мной лично, могу привести начальника Штаба РККА Егорова, инспектора кавалерии Буденного, начальника ВВС Алксниса и других, которые определенно говорили о необходимости установления японо-советской дружбы. Только один Тухачевский, по-видимому, выступает против этой точки зрения…»^{129}

Через два месяца Роман Николаевич Ким стал «Почетным чекистом». И да, очередная маленькая деталь: следующим после Кима в списке награжденных стоял его подчиненный Павел Калнин – тот, который приедет арестовывать своего шефа три года спустя.

Красная Звезда

Экспонат № 39

Орден Красной Звезды, копия

Президиум ЦИК СССР учредил орден Красной Звезды постановлением от 6 апреля 1930 года, и первое время награждения им производились по четко определенным правилам. В нашем, кимовском, случае – с общей, статутной для сотрудников госбезопасности формулировкой «За заслуги в обеспечении государственной безопасности и неприкосновенности государственной границы СССР». Решением закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27 июня 1936 года по совместному представлению наркома обороны Климента Ефремовича Ворошилова и наркома внутренних дел Генриха Григорьевича Ягоды орденом № 1108 был награжден старший лейтенант госбезопасности Роман Николаевич Ким. С уточнением: «За выполнение особых заданий государственной важности».

Узнать, за что конкретно Ким получил свой первый и последний орден, мы тоже вряд ли когда-нибудь сможем. Со времени награждения знаком «Почетный работник ВЧК – ГПУ» прошло два года. Что успел сделать Ким за это время или, точнее, что мы знаем о том, что он успел?

Историк Евгений Александрович Горбунов в своей книге «Схватка с Черным драконом» («Кокурюкай» Утида-сэнсэя до сих пор остается в нашем сознании символом японской разведки) констатировал:

«Под руководством Артузова и его помощника Пузицкого оперативные работники [японского] отделения Тубала, Чибисов, Пудин, Маншейт, Кренгауз, а впоследствии Николаев, Калнин, Ким локализовали деятельность японских разведчиков, прикрывавшихся работой в японском посольстве, консульствах и в военном атташате, имевших дипломатические паспорта и пользовавшихся правом дипломатической неприкосновенности. Их деятельность на советской территории была взята под жесткий контроль. В результате успешной работы отделения КРО располагал итоговыми обзорными материалами самих японцев по агентурной разведке… Поэтому можно считать, что КРО, а впоследствии Особый отдел (с использованием крокистов) был не только аппаратом контрразведки, ставящей задачей выявлять разведывательную сеть противника, чтобы ее ликвидировать, но и подлинным разведывательным аппаратом военно-политического профиля. При помощи своей агентуры КРО сумел получать сведения не только об агентуре противника в СССР, но и ценные материалы о деятельности и намерениях военных и политических органов Японии, Генштаба, МИДа и даже самого правительства»^{130}.

Сам Роман Николаевич пояснил причину награждения в привычном ему лапидарном стиле: «…по инициативе Наркома обороны за добычу особых документов». Вот только уточнять это Киму пришлось уже во время допросов в Лефортовской тюрьме, а затем во Внутренней тюрьме на Лубянке. После трех лет допросов, обвинений, пыток, попытки самоубийства, привлечения арестованного к делу Тухачевского (Ким дал экспертное заключение о невозможности работы маршала на японскую разведку, и этот пункт из обвинения Тухачевского был снят, но утяжелил участь самого эксперта) и даже загадочной командировки неизвестно куда Киму был вынесен приговор: 20 лет тюрьмы с конфискацией имущества и последующими пятью годами поражения в правах.

При пересмотре дела Романа Кима в 1945 году привлеченные для его экспертной оценки сотрудники Контрразведывательного (2-го) и Шифровально-дешифровального (5-го, бывшего Спецотдела) управлений НКГБ СССР насчитали две тысячи документов, добытых в период с 1926 по 1937 год «при непосредственном участии Кима», «лично Кимом через находившуюся на связи агентуру» или другими оперативниками отдела и переведенных Кимом на русский язык. В том числе «…им были добыты документы, которые свидетельствовали об активной подготовке японцев к нападению на Советский Союз и которые были в свое время сообщены Правительству. Подлинность документов, по оценке соответствующего управления НКГБ, не вызывает сомнений».

В последнем слове Роман Ким сказал: «…с 1937 года по сегодняшний день я работаю на той же работе, что и до моего ареста, только лишь разница в том, что меня не отпускают ночевать домой». Главное – он выжил. А ордена – что? Лом…

За победу над Японией

Экспонат № 40

Медаль «За победу над Японией», копия

Сидя в тюрьме, Роман Ким стал автором двух учебных пособий – по контрразведке и по японскому языку. Оба они засекречены и сегодня. Но основная работа оставалась прежней: дешифровка японских сообщений из посольства. Когда оно, перед угрозой сдачи Москвы немцам, переехало в Куйбышев, заключенный Роман Ким переселился в камеру тамошней тюрьмы НКВД.

В 1990-х годах бывший генерал госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов (носивший «Красную Звезду» на лацкане, как Ким – «Почетного чекиста») в своих нашумевших мемуарах вспоминал: «…наша дешифровальная служба перехватила и расшифровала 27 ноября 1941 года телеграмму японского МИД от 24 ноября 1941 года посольству Японии в Берлине, в которой, по существу, сообщалось о скором начале военных действий [на Тихоокеанском театре]. Перехват этой телеграммы был доложен Берии из Куйбышева, по-моему, немедленно»^{131}.

Речь идет о ключевом моменте битвы за Москву, а значит, и об одном из главных эпизодов Второй мировой войны, когда Ставкой было принято решение перебросить к столице войска с Дальнего Востока. Широко известно, что важную роль в принятии этого решения сыграла информация, полученная от Рихарда Зорге из Токио. Судоплатов в воспоминаниях назвал работу разведчика из конкурирующей организации героической, но отметил, что одна из главных заслуг, приписываемых Зорге, – вовремя переданные сведения о том, что Япония не вступит в войну до конца 1941 года, может быть преувеличена:

«Если… информация Зорге при этом и учитывалась, то не играла существенной роли в принимаемом решении. Сообщения о том, что японцы не намерены воевать с нами, регулярно поступали с 1941 по 1945 год от наших проверенных агентов, занимавших должности советника японского посольства в Москве и начальника службы жандармерии Квантунской армии, который передавал нам документальные данные о дислокации японских соединений в Маньчжурии. Кроме всего прочего, нам удалось расшифровать переписку японского посольства в Москве с Токио, из которой следовало, что вторжение в СССР в октябре 1941 года Японией не планировалось^{132}.

Не будем судить Судоплатова, в 1941-м не знавшего ни о Зорге, ни о том, как принималось решение о переброске войск. Интересно другое. Как минимум два пункта из трех названных были связаны с деятельностью бывшего вербовщика, а ныне переводчика и дешифровщика – Романа Кима. А если так, то разве тот, кто сделал это, не должен быть – по справедливости – и награжден, пусть и с опозданием, так же как Зорге – Звездой Героя Советского Союза? А ведь так же как и в случае с Зорге, деятельность Кима отнюдь не ограничивалась каким-то одним эпизодом Второй мировой войны. Те же японцы вплоть до середины 1942 года всё еще колебались: а не хватит ли сил, параллельно с битвой флотов на Тихом океане, двинуть армию еще и в Сибирь – навстречу войскам Гитлера? Вот еще один недавно опубликованный документ:

«11 июля 1942 г.

Привожу содержание перехваченных НКВД СССР телеграмм министра иностранных дел Японии Того в Куйбышев японскому послу. Телеграммы переданы открытым текстом (клер): В Куйбышев японскому послу. Передаю телеграмму из Мадрида № 0620. Информационное бюро военного командования Англии опубликовало сегодня, 1-го числа, сообщение о том, что Япония за последнее время стягивает большое количество войск к границам Сибири, что рассматривается как подготовка к нападению на СССР. Считаю, что в тот же день, когда Германия откроет генеральное наступление на всех фронтах, Япония займет советское Приморье. В настоящее время Япония сгруппировала в Маньчжурии и Монголии до тридцати дивизий. Передал в Германию и Польшу.

Того»^{133}.

Роман Ким не стал Героем Советского Союза. Он получил другие награды. В 1943 году ему удалось вытащить из лагеря свою жену, тоже сотрудника НКГБ, переводчицу с японского Мариам Самойловну Цын. Она вернулась в Москву с новым мужем, с которым познакомилась в заключении. Горячо любимый сын Виват, Вива, который остался после ареста родителей сиротой и был отправлен в школу для детей «врагов народа», умер в 1944-м. Роман Николаевич сделал все, чтобы спасти жизни близких, но не все оказалось в его власти.

Он продолжал оставаться в заключении и после начала советско-японской войны, когда его ценность оказалась слишком высока, чтобы Лубянка и Кремль могли позволить ему и дальше просто сидеть на нарах. В августе 1945 года Военная коллегия Верховного суда СССР опротестовала собственный приговор пятилетней давности. Состоялся пересуд, который признал дело по обвинению Романа Николаевича Кима в шпионаже в пользу Японии сфабрикованным и приговорил его к восьми годам и девяти месяцам заключения по обвинению в халатности. Как раз этот срок Роман Николаевич и отбыл к тому времени. 29 декабря 1945 года он вышел на свободу, а 15 мая 1946-го получил медаль «За победу над Японией» – весьма скромную награду, истинный вес которой, как мы сегодня понимаем, на самом деле был очень близок к Золотой Звезде Рихарда Зорге.

В соответствии с действующим российским законодательством мы не можем приобретать и хранить без соответствующих документов награды советских времен. Поэтому в коллекции «Шпионского Токио» – только копии наград Романа Кима. Стоят они копейки. Не дороже лома, и всё же…

Поволжские сказки

Экспонат № 41

Личное дело Р. Н. Кима в издательстве «Иностранная литература», копия

Экспонат № 42

Справка УФСБ по Самарской области

Экспонат № 43

Газета «Арзамасские вести»

Эпизод биографии Романа Кима, связанный с его «поволжским сидением» в Куйбышевской тюрьме, получил неожиданное продолжение уже в послевоенные годы. Собственно, о пребывании Романа Николаевича именно в Куйбышеве мы узнали совсем недавно. До этого ходили самые разные слухи о том, где находился Ким во время войны, чем занимался, а сам он активно их поддерживал. Хотя, надо признать, даже не все друзья «Мартэна» верили ему. Знавший Кима-писателя японский журналист Кимура Хироси довольно точно называл его «человеком, имевшим три родины и ставшим игрушкой в руках судьбы». Он вспоминал, что Роман Николаевич однажды даже поведал ему, как «…долго сидел в лагере в Северной Африке»^{134}. Кимура не сомневался, что Ким был в заключении, но в историю с Африкой все же не поверил, решив, что тот таким образом замаскировал свое воспоминание о лагере на Колыме (где же еще быть тому лагерю, с точки зрения нормального японца?). Сегодня многие документы, связанные с делом Кима, рассекречены. В них пока что не обнаружено упоминаний ни Магадана, ни Магриба. Есть ожидаемые Лефортовский следственный изолятор и Внутренняя тюрьма НКВД на Лубянке. И есть тот самый Куйбышев, где был организован перехват и перевод телеграмм японского посольства. Новый документ по этому периоду поступил в наше распоряжение совсем недавно.

В 1947 году освободившийся, но нереабилитированный Роман Ким устраивался на новую работу в одно из московских издательств. При оформлении документов ему пришлось установленным порядком заполнить анкету и написать автобиографию. Свое чекистское прошлое Роман Николаевич скрывать не собирался, хотя и несколько переформатировал информацию для отдела кадров – тому не следовало знать слишком много: «В конце 1922 г. поступил в органы ОГПУ, в которых беспрерывно проработал до апреля 1937 г.». События, связанные с арестом, афишировать не стоило, и он подал их так, чтобы заранее снять у кадровиков все потенциальные вопросы.

«В апреле 1937 г. был арестован по обвинению по статье 58-1, в 1940 г. был осужден, но в 1945 г. в результате пересмотра дела приговор был отменен, и я был освобожден 29 декабря. 15 мая 1946 г. получил от Министерства Гос. Безопасности СССР медаль за участие в боевых действиях против японских империалистов…» – написано в автобиографии Кима, набранной машинописью.

Рукописный ее вариант, подшитый в то же самое дело, выглядит несколько иначе: «В апреле 1937 г. был арестован, находился под следствием до 1940 г., затем дело было прекращено. С 1940 по 1945 г. находился на Дальнем Востоке на работе по военной линии. Получил от Министерства Гос. Безопасности СССР медаль за участие в войне с Японией».

Поинтересовался ли отдел кадров, почему эти два варианта автобиографии одного и того же человека в одном и том же деле не совпадают, неизвестно, но отметим следующий факт: машинописный вариант значительно ближе к истине. Дело Романа Кима действительно отправилось на пересмотр с началом советско-японской войны, и приговор 1940 года был отменен. То, что Кима тут же осудили по другой, не политической статье и дали ровно тот срок, который он к тому времени уже отсидел… или отвоевал – каким-либо способом, судя по формулировке награждения медалью, мы знаем сегодня, имея доступ к его следственному делу. А тогда, в 1947–1948 годах, кадровики обязаны были поверить в версию рукописную – о работе против японцев «по военной линии» в 1940 году. Обязаны по той простой причине, что Роман Николаевич подкрепил ее документально. В деле подшита копия справки, выданной Министерством госбезопасности СССР о том, что Роман Ким (сохранены орфография и пунктуация оригинала) «…с 1937 г. по 1940 г. находился в заключении в 1940 г. из под стражи освобожден за прекращением дела». Значит, все-таки не Колыма, не Северная Африка, а Дальний Восток с секретным заданием?

Материалы следственного дела констатируют: в 15 часов 20 минут 9 июля 1940 года Р. Н. Ким был приговорен к тем самым двадцати годам заключения и пять – поражения в правах. В тюрьме он продолжал работать, а когда в середине октября 1941 года из Москвы в Куйбышев были эвакуированы важные правительственные учреждения и иностранные посольства, за своими «подопечными» отправился в путь и Роман Ким. Это подтверждается другой справкой, выданной уже в наше время:

«Сообщаем, что в Архиве УФСБ России по Самарской области находится на хранении карточка Внутренней тюрьмы в отношении Кима Романа Николаевича, 1899 года рождения. Из карточки известно следующее:…17.10.1941 года прибыл в г. Куйбышев из г. Москвы… 16.08.1943 года выбыл во внутреннюю тюрьму НКГБ СССР г. Москвы…»

Дальнейшее мы знаем из истории о медали «За победу над Японией». Похоже, что ни Дальнего Востока, ни Магадана, ни, конечно, Северной Африки в тот период жизни Романа Николаевича не случилось. Но московскому издательству, принимавшему на службу бывшего репрессированного чекиста, такие детали были ни к чему. Тем более что и реабилитирован новый сотрудник был только в 1959 году. Брать в штат неоправданного перед буквой закона политического зэка могло оказаться рискованным. Сам Ким это понимал, и опыт оперативной работы подсказал ему решение, облегчающее жизнь всем: в очередной раз составить автобиографию так, чтобы она примерно наполовину состояла из правды, наполовину из выдумки, а подтвердить выдуманную часть ему, очевидно, помогли коллеги, которые после увольнения Кима из органов отнюдь не стали бывшими. В издательство Кима приняли. Приказ об этом подписал исполняющий обязанности директора Семен Александрович Ляндрес – сын бывшего русского солдата, побывавшего в японском плену, и отец еще учившегося в школе будущего писателя Юлиана Семенова, сам будущий политзаключенный, которому еще предстояло отбывать свой срок на Волге – в тюрьме города Ярославля.

В Поволжье вскоре вернулся и Роман Николаевич – уже после войны, без японцев, но в полном блеске писательской славы: с крабами и в кимоно.

Арзамас

Этот небольшой город в 112 километрах от Волги и Нижнего Новгорода в 1954 году стал областным центром не только со своими музеями (здесь в ссылке жил Максим Горький и родился Аркадий Гайдар – есть что показать), но и с собственным педагогическим институтом, где «разумное, доброе вечное» сеяли преподаватели вполне столичного уровня. Один из них – профессор, кандидат филологических наук, специалист по творчеству Льва Толстого Николай Николаевич Арденс (Апостолов). Ему, члену Союза писателей СССР, и пришла в голову идея пригласить в Арзамасский пединститут коллегу по литературному цеху – замзавсектором приключенческой и фантастической литературы Романа Николаевича Кима. Бывший чекист приехал в город в конце мая – начале июня 1954 года, сразу же произведя необыкновенный фурор.

Библиотекарь пединститута Р. А. Шибалина вспоминала: «…в дверь вошел невысокий, крепкого телосложения, элегантно одетый мужчина явно не русской национальности. Подойдя к моему столу и видя мое удивление, пояснил, что приехал он из Москвы с профессором Арденсом для встречи со студентами. Решил познакомиться с библиотекой: какими читательскими возможностями располагает молодежь. Спросил, какова популярность книги среди студентов, какие авторы наиболее читаемы, регулярно ли получаем новые книги. Спрашивал о трудностях в работе… С ним было приятно общаться. Он оказался очень разговорчивым, многое знал. Был знаком с рядом советских и зарубежных писателей»^{135}.

Арденс поселил коллегу в той же семье Халтуриных, у которых снимал комнату и сам. «Домой мужчины пришли в обед. Войдя в дом, гость представился: “Ким Роман Николаевич. Кореец по национальности. Член Союза писателей. Живу в Москве, в многоэтажном доме по улице Филевской”», – вспоминала хозяйка. Несмотря на ее беспокойство по поводу того, сможет ли загадочный постоялец питаться простой русской пищей вроде картошки и сала, с этим затруднений не возникло. Тем более что, наскоро пообедав, Роман Николаевич отправился на встречу со студентами в институт, где «послушать корейского писателя пришли даже студенты и преподаватели с физмата. Более двух часов проходил интересный и содержательный разговор. Р. Ким рассказывал о себе, своем творчестве, товарищах по перу. Ему было задано много вопросов, в частности, о только что вышедшей в свет его книге “Девушка из Хиросимы”… Главная героиня повести, японская девушка Сумико, – реально существовавшая личность. С ней автору приходилось встречаться, как и с многими другими героями этой повести…».

Где и как встретился с Сумико, Роман Николаевич не сказал, а о себе поведал много. И опять так изрядно подправил реальную биографию, что есть смысл прокомментировать едва ли не каждый пункт этого рассказа:

«Родился в Корее (на самом деле в русском Приморье. – А. К.). Там учился (в реальности – в Японии. – А. К.). Затем семья переезжает в Советский Союз (жила в России с 1890-х годов. – А. К.) и поселяется в Москве (осталась в Приморье. – А. К.). Женился на русской девушке. Растет сын Илья (первого сына звали Аттик, второго, умершего в 1944 году, – Виват, и рождены они были разными женами, всего которых у Кима было четыре. – А. К.). Писать стал рано. Первые шаги на писательской стезе приветствовал Максим Горький, с которым Кима связывала крепкая дружба (да, Горький знал о Киме, но сам факт их знакомства до сих пор не подтвержден. – А. К.). Много ездил по странам мира (это правда, но первая известная нам командировка Кима за границу как писателя, а не чекиста состоялась только в 1958 году – четыре года спустя. – А. К.). Черпал материалы для своих произведений. Книги его общеизвестны, переведены на много языков. Через несколько лет после бомбардировки американцами японских городов он побывал на месте трагедии (об этом до сих пор не известно совсем ничего. – А. К.)»…

Студенты и преподаватели остались под впечатлением. И не только они. Многие современники, лично знавшие Романа Николаевича, отмечали его склонность к внешним эффектам в расчете на малознакомых людей. В провинциальном Арзамасе Ким остался верен себе: «Хоть и жил он в России, но постоянно был верен корейским национальным традициям. В его походном портфеле всегда находились кимоно, веер и даже палочки для еды…»

Нам сегодня понятно, что никогда не живший в Корее писатель не мог быть «верен национальным традициям», да и кимоно корейской одеждой не назовешь, но Роман Николаевич совершенно не стеснялся произвести столь ожидаемое его гостеприимными хозяевами впечатление. Они хотели экзотики, и он не отказывал в такой малости. Однажды хозяйка дома, обеспокоенная внезапным исчезновением своего кота, «…вошла в комнату и увидела такую картину: Роман Николаевич в национальном халате “по-турецки“ сидел в кресле, в руках он держал красивую консервную баночку и палочками кормил Барсика крабами. Консервированные крабы были любимым кушаньем гостя…».

Пробыв в Арзамасе всего несколько дней, Роман Ким успел поразительно много. Посетил с деловым визитом партийное руководство города и области, произведя на него сильное впечатление и получив в подарок «оригинальный арзамасский сувенир, изготовленный в артели металлоизделий, и благодарственное письмо». Встречался со студентами не только пединститута, но и техникума механизации и электрификации сельского хозяйства, рассказывая слушателям о войнах и вооруженных конфликтах («…особенно восточных. Имел хорошее представление об Америке. Был в Саудовской Аравии, Сирии и т. д.»), посещал «технические училища», школы, воинские части. Словом, летом 1954 года в Арзамасе не осталось мало-мальски солидной организации, где не побывал бы с насыщенной лекцией или с ярким выступлением писатель из Москвы.

Арзамасцам можно было позавидовать. Вне зависимости от того, какую часть рассказов Романа Николаевича составляла выдумка, это была продуманная, как в случае с куйбышевской историей, обоснованная, правильно организованная фантазия. «Поволжские сказки» Романа Николаевича Кима не были банальной выдумкой чудом выжившего в тайной войне ветерана. И нам остается только жалеть, что до наших дней не дошло ни одного конспекта тех удивительных встреч и лекций, которые по-новому открывали мир жителям небольшого, но такого гостеприимного волжского города. Роман Николаевич, верный традициям синоби, неизменно после прочтения сжигал свои конспекты. Привычка – ничего не поделаешь.

Полковник Дзинтан

Экспонат № 44

Рекламный плакат пилюль «Дзинтан»

Экспонат № 45

Книга Р. Н. Кима «Штабные офицеры, совершившие сэппуку, живы», 1952 год

Одна из лучших книг Романа Кима, посвященная вымышленной истории вскрытия американскими дешифровщиками японских военных кодов и отсылающая нас к опыту самого Кима, называется «По прочтении сжечь». Но появилась на свет она только в 1962 году, и путь к ней Кима-писателя не был легок. Случались у Романа Николаевича и взлеты, не избежал он и явных провалов. Первая большая работа, написанная вскоре после освобождения, оказалась удачной. Возможно, случись иначе, Ким-писатель и не состоялся бы вовсе. Его дебют как «приключенца» достоин того, чтобы не только вспомнить об этой книге сегодня, но и поместить некоторые меморабилии, связанные с ней, в наш музей.

Повесть «Тетрадь, найденная в Сунчоне» была опубликована в Советском Союзе в 1951 году. Практически мгновенно, хотя и с огромными купюрами, достигающими примерно четверти оригинального текста, ее перевели на японский язык под громоздким названием «Штабные офицеры, совершившие сэппуку, живы», а потом переиздавали и здесь и там. Читать это произведение в наши дни непросто. С одной стороны, с распадом социалистического лагеря и прекращением холодной войны между коммунизмом и капитализмом «Тетрадь…», как и большинство когда-то острополитических книг Романа Кима, устарела морально. Слишком много в ней коммунистической риторики, чересчур откровенно заявлены симпатии и антипатии автора, и читатель всегда точно знает, кто победит, а сегодня вдобавок еще и понимает, что в жизни все произошло не совсем так… С другой стороны, книга написана относительно легким и понятным современному читателю языком, сюжет ее плотно сбит и лихо закручен, а тема – козни японских и американских спецслужб – остается модной и актуальной даже в начале XXI века. Для почитателей же творчества именно Романа Кима главное в другом. Как и все книги этого автора, сегодня это уже не просто текст – вне зависимости от его достоинств и недостатков. Теперь для нас это – шифровка из прошлого. Загадочный код, который совсем не просто разгадать, не случайно ведь его автор когда-то получал награды именно за свое умение делать тайным даже самое явное. «Тетрадь, найденная в Сунчоне» – несколько сотен страниц сплошных загадок, и одна из них – обыкновенный рекламный плакат, какие в начале ХХ века встречались в Японии буквально на каждом углу.

Многие герои повести, а большинство из них – японские генералы и офицеры разведки, имеют вполне реальных прототипов. Точно известно, что с некоторыми из них Роман Николаевич свел личное знакомство в силу обстоятельств своей службы. Например, с представителем министерства иностранных дел Японии Огата Сёдзи, бывшим когда-то советником посольства в Маньчжоу-Го, а еще раньше – секретарем посольства в Москве: «Не жалея красок, он нарисовал страшную картину усиления коммунистического влияния во всем мире. И так увлекся, что сам во время доклада дважды пил валерьянку с камфарой. Слушатели последовали его примеру».

Или вот некоторые другие визави нашего героя, внешность которых он в разных местах книги коротко, но емко описывает: бывший начальник разведки Квантунской армии, заместитель начальника Генштаба Японии Кавабэ Торасиро («с толстыми выпяченными губами и надутыми щеками»), бывший шеф советского направления разведки Генштаба и начальник штаба Квантунской армии Касахара Юкио («лысый, с глазами навыкат»). Оба в прошлом отметились как военные атташе в Москве, а уже знакомый нам Кавабэ, ставший автором добытого чекистами многостраничного «Плана политико-стратегических мероприятий против СССР», однажды был даже задержан часовым при попытке проникнуть на территорию секретного авиационного завода в Филях^{136}. Упоминает автор и генерала Миядзаки Масаюки – бывшего руководителя разведывательного бюро в Сяхаляне-на-Амуре (сейчас это китайский город Хэйхе напротив Благовещенска), и адмирала Маэда Тёку – в прошлом военно-морского атташе в Москве, сменившего несчастного капитана Коянаги. Знакомство же с майором Ямаока Мититакэ («загорелый, круглолицый») стало для самого чекиста одним из пунктов обвинения в шпионаже в пользу Японии в 1940 году, а к 1945-му японский разведчик заметно вырос по службе:

«Генерал Ямаока был известен как один из самых правоверных исихаровцев. Начало войны между Германией и Россией застало его на посту военного атташе в Москве. Говорили, что он каждую неделю извещал Генштаб о том, что, судя по всем данным, русские прекратят сопротивление к концу недели, затем стал предсказывать падение Москвы и трижды назначал срок. Наконец “предсказателя” отозвали в Токио и через некоторое время послали на китайский фронт…»

Читая эти строки, «те, кто в теме», обязательно вспомнят, что «предсказания» господина Ямаока так же еженедельно, как тот их писал, читал и переводил на русский язык чудом выживший заключенный Роман Ким.

Некоторые герои «Тетради…» встречаются и в других произведениях Кима, как, например, «Малайский тигр» Цудзи Масанобу. Интересно, что при этом писатель зачем-то смешивает двух реально существовавших людей. Исторический «Малайский тигр» – это генерал Ямасита Томоюки, командовавший войсками, захватившими Малаккский полуостров и Сингапур, – настоящая гроза и местного населения, и англо-американских войск. За свои военные преступления он был повешен по приговору американского трибунала 23 февраля 1946 года. А вот полковник Цудзи Масанобу, служивший в армии «Малайского тигра» и, подобно своему шефу, прославившийся крайне жестким отношением как к собственным солдатам, так и к пленным и туземцам, бесследно исчез. После разгрома Японии, как главный автор плана «малаккской резни» 1942 года, он справедливо опасался обвинения в злодеяниях военного времени и некоторое время скрывался в Таиланде, но потом не без удивления осознал (процесс этого понимания по сути и есть одна из главных тем «Тетради…»), что никто его преследовать не собирается. Бывший полковник Цудзи вернулся в Японию, где написал трогательные воспоминания и стал… депутатом парламента. Правда, ненадолго. В 1961 году неутомимый авантюрист отправился на партизанскую войну в Лаос, где, наконец, и сгинул. Официально Цудзи был объявлен умершим в 1968 году, и на его родине полковнику-садисту ныне поставлен памятник.

Все эти персонажи Тихоокеанской войны в большей или меньшей степени узнаваемы в книге Романа Кима, понятна история превращения их в литературных героев и попадания в повесть. Но вот прототип другого героя – да еще из главных! – найти долго не удавалось.

Не удавалось, несмотря на то, что автор четко и однозначно указывает его происхождение: «Наша группа – чины армейского отдела главной квартиры и офицеры штаба Восточного района – была послана на Миурский полуостров инспектировать укрепления, возведенные на побережье Токийского и Сагамийского заливов. Группу возглавлял полковник из адъютантской части главной квартиры, мой старый приятель Дзинтан. Эту кличку ему дали еще в военной академии за сходство с изображением на рекламе пилюль “Дзинтан”».

В начале ХХ века эти самые пилюли «Дзинтан» производились в колоссальных масштабах. Тогда считалось, что они помогают от всех болезней – совершенно по уже упоминавшемуся принципу лечения в Советской армии. Осакская компания «Морисита», выпускавшая «Дзинтан» и существующая поныне (и пилюли производятся, только теперь они честно называются «средством для освежения дыхания» и не более), получала огромные барыши с продаж «чудо-лекарства» и значительную долю собранных средств вкладывала в рекламу, ставшую неотъемлемой частью японского городского пейзажа тех времен. Один из символов Токио начала ХХ века, известный вид грандиозной «Башни, достигающей небес» (еще бы – 12 этажей!) в токийском районе Асакуса, навсегда сохранил для нас сюжет борьбы искусства архитектуры (башня) с капиталом (реклама «Дзинтан», закрывающая ее почти наполовину).

Не сами пилюли (видимо, они так никому и не помогли), а именно яркая реклама «Дзинтан» оказалась запечатлена классиками в литературе. Вот Акутагава Рюноскэ, с творчеством которого советских читателей впервые познакомил все тот же Роман Ким, в рассказе «Отец», написанном в 1916 году, как будто указывает дорожку своему будущему переводчику:

«– Ох и зануда же этот Дзинтан! – Дзинтан-Красномордый, было прозвище, которым Носэ наградил учителя Умабу».