Капуцина глубоко зарыла эту печаль в своем тайном саду и засадила ее цветами ради сестры.
И сегодня я чувствую себя плугом.
– Жизнь все-таки забавная штука, – вдруг произносит она.
– Правда? Рад это слышать от вас.
– Из-за случайного стечения обстоятельств происходят удивительные встречи. Страшно представить, сколько ситуаций в считанные минуты могут изменить весь ход нашей жизни…
– Верно. Мы как деревья. Рождаемся с корнями и стволом, а дальше ветвимся, встречая новых людей и делая тот или иной выбор.
– Авария тоже была делом пары секунд.
– Да.
– Стоит ли искать в этом смысл? – спрашивает она меня.
– Как вы считаете, Капуцина?
Она задумывается. Ее взгляд затуманивается. Я не люблю, когда пациенты начинают искать причины случившейся с ними трагедии. Намеренно ли великий распорядитель Вселенной убил ее родителей? Сомневаюсь. Однако все жертвы подобных испытаний однажды неизбежно задаются этим вопросом – почему бы и не в моем кабинете…
– По-моему, еще больнее думать, что у их смерти есть какое-то объяснение, особенно учитывая, что нам оно неизвестно. Нет смысла считать, что они попали в смертельную аварию, чтобы мы с сестрой могли получить именно такой жизненный опыт. Найти смысл после испытания – не то же самое, что найти смысл самого испытания, разве нет?
– Абсолютно верно! Вам это удалось?
– Мне удалось перенять у родителей эстафету в воспитании сестры.
– Но теперь, когда она уехала, это уже неактуально.
– Нет.
– Так что? Что вы собираетесь делать теперь?
– Разве не все зависит от моего глагола? – отвечает она, улыбаясь.
Глава 45
Золотой луч
Звонила Адели, спрашивала, как дела у сестры. Я был тронут. Они разговаривали, но Адели хотела убедиться, что Капуцина не просто делает хорошую мину при плохой игре, чтобы не волновать сестру.
– Говорит, ей лучше. А ты как думаешь, дядя?
– Да, потихоньку приходит в себя. Но впереди еще долгий путь.
– Главное – двигаться вперед.
Не сказал, что мы говорили о матери Капуцины. Я не знаю, насколько Адели в курсе. Что ей в свое время рассказали, а что предпочли скрыть. Ее это не касалось. Ее растила настоящая мать вместе с настоящей сестрой. Которая сама ей все расскажет, если сочтет нужным.
– Ты-то как? Двигаешься вперед?
– Да, у нас такая движуха! Тошно, конечно, когда узнаешь, что все решает лобби, повсюду только деньги, больше ничего никого не волнует. Но это еще сильнее нас мотивирует.
– Ты ведь не вляпаешься в какую-нибудь авантюру?
– Не волнуйся. Иногда насилие необходимо, чтобы открыть людям глаза, но я в этом не участвую, это не мое, ты же знаешь. И потом, Самюэль меня защитит, если что.
– Не сомневаюсь!
Адели никогда не позволяла собой помыкать. Она не лезет за словом в карман, остра на язык и может показать характер. Бывало, что она заступалась за сестру, на одиннадцать лет ее старше. Если творилась какая-нибудь несправедливость или к ним относились неуважительно, малышка всегда выступала первой. Она росла на твердом фундаменте, а не на зыбучих песках. После ее отъезда Капуцина наверняка остро почувствовала свою незащищенность, хотя все эти годы именно она играла роль старшей сестры.
Мне это знакомо. Жан-Батист был моим младшим братом, но я всегда чувствовал, что он крепче меня. Он был моим компасом, моим примером, моей опорой. Все, что мне не давалось, получалось у него. Я мог бы ему завидовать. Но я, наоборот, смотрел на него как на образец, хотя у меня не было и десятой доли его способностей.
Он как-то прочитал мои стихи и сказал, что я талант, золотое перо и должен писать. Он был тронут, узнав, что во мне живет такая поэзия.
Я даже расплакался в тот вечер, вернувшись в свой домишко после целого дня муторной работы на заводе. Брат нашел во мне это богатство. А мать никогда и не искала.
После его смерти кто теперь разглядит во мне это золотое сияние?
Можно светить и для себя, но, когда видишь, как твой свет отражается в глазах любимых, он словно собирается в луч и возвращается к тебе прямо в сердце.
Глава 46
Прощайте
Здравствуйте, Капуцина.
Просто хочу уточнить, в силе ли завтрашнее приглашение и во сколько.
Здравствуйте, Адриан.
Нет, вы знаете, я передумала.
Прощайте.
Не смешно.
В час у меня?
Не забудьте собаку.
Он на всякий случай решил остаться спать в машине.
Я рада.
Я тоже.
Глава 47
Сближение в молчании
Капуцина волнуется.
Настолько же, насколько радуется.
Эта сладкая смесь страха и желания перед долгожданным, но пугающим свиданием.
Она уже много знает об Адриане, но ей незнаком запах его кожи или тепло его дыхания. Они соприкасались на расстоянии. Приручили друг друга издалека. Как будто два письма встретились, выйдя из конвертов. Любовные письма без слов любви. Без намеков на влечение. Разве что очень тонких. Прячущихся в тени таких простых слов, как «смелость», «восхитительный», «вы меня смешите», «нежность», «о, вы тоже?», «решительность», «мне нравится вам писать», «когда», «почему бы нет», «случай».
Капуцина не знает, хочется ли ей почувствовать запах его кожи и тепло дыхания. Она знает только, что от одного присутствия мужчины и его собаки пустота становится не такой пустой.
В первый раз на платформе она видела Адриана, не видя его. Один из многих, одинаково безразличных к ее внутреннему коллапсу. Во второй раз она не хотела, чтобы он видел ее в таком жалком, раздавленном состоянии, с опухшими от недавнего позора глазами и подбородком, дрожащим от стыда за то, что она сидит в приемной у психиатра. В третий раз ощущение было приятнее.
Она поняла, что за эти три встречи их робких растерянных тел остальное сближалось в молчании. За эти три встречи их свела собака, благодаря своему инстинкту, без фильтров, без умысла и без расчета.
Они скоро придут. Мужчина и его собака. Они скоро будут здесь. Ей хочется, чтобы все было идеально, чтобы дом был прибран, чист и приветлив, как она сама. Хотя задача кажется невыполнимой. Ей так и не удалось приручить эту необъятную роскошную виллу с бассейном, которую она унаследовала после аварии. Плоская крыша, огромные комнаты, большие окна, белые стены, мебель на заказ. Нет, у нее с этой виллой ничего общего. Капуцина задумывается. Какой дом мог бы быть на нее похож? На ум приходит каменная постройка на берегу ручья, посреди поляны, ухоженный сад, повсюду цветы – и уж конечно, пчелы.
Она суетится, пылесосит, подметает, моет, повторяя себе, что это очень глупо. Но все равно продолжает. У некоторых глупостей есть право на существование.
Походя она вычищает ту пыль, что засунула с глаз долой под ковер. Пыль сожалений и обид, злости на тяжелые времена.
Еще не признаваясь себе, она мечтает впустить в свою жизнь что-то новое, перевернуть страницу и начать с чистого листа. Она ловит свои мысли, пока они не улетели слишком далеко, за горизонт. Хватит строить планы в стратосфере. А то разочаруешься, если ничего не произойдет.
Но она все равно мечтает.
Возможно, об Адриане.
Глава 48
На край света
Мы общаемся вот уже несколько недель. Переписываемся. Иногда по вечерам, иногда целый день. В приемной мы больше не встречались. Диана об этом позаботилась. Как же я ей благодарен за то, что она научила меня следовать инстинктам – особенно тому, благодаря которому я дал Капуцине свой номер телефона. Я вижу, как она похожа на меня и в то же время она совсем другая. Я чувствую, что она борется, ищет выход, пытается распутать причины своих решений, понять, как она до этого дошла. Мне удается ее рассмешить, а она смешит меня. Она очень обаятельна и доверяется мне – это видно по едва заметным мелочам. Она скромна и деликатна. Затрагивает глубокие темы и никогда не говорит о себе. Но я знаю, что привело ее к доктору Дидро и в нашу общую приемную.
Я тоже доверился ей, рассказав о своем посттравматическом синдроме и длительной терапии у Дианы. А ведь я никому не решался сказать об этом за пределами кабинета, боясь поставить людей в неловкое положение, испортить настроение, отпугнуть или вызвать ненужное мне восхищение. Это странно, каждый из нас пережил страшное испытание, в переписке мы едва коснулись этой темы, не углубляясь в детали, и все же узнаем друг друга в тысяче осколков, оставленных нашими трагедиями. Маленьким веничком мы сгребаем их в большой мешок, который с тех пор таскаем за плечами. Мы притворяемся, держим лицо, храбримся. Идем вперед, волоча за собой невидимый мешок с осколками, который весит тонну.
Я знаю, что Капуцина видит мой мешок, потому что я вижу ее.
Самое трогательное в этой нежданной встрече, в этой случайности от зайчика-попрыгайчика, наверное, то, что мы находимся в одной и той же точке нашей жизни. Мы годами жертвовали собой ради других и однажды проснулись в недоумении – а что, собственно, мы здесь делаем? Диана говорит, можно изменить настоящее, не жалея о прошлом, каким бы оно ни было. Этот путь необходимо пройти, чтобы понять, кто ты есть на самом деле.
Мои товарищи вернулись в строй, как только затянулись раны. Но не я. У меня не было на это сил. Тело восстановилось, но не разум. Благодаря переподготовке я встретился с Блумом, который мне невероятно помог. Но он не всесилен. Я сам должен найти ответы и понять, чего хочу. Скоро моя собака уходит на пенсию, и мне придется решать. Осталось несколько месяцев на то, чтобы разобраться.
Например, что подтолкнуло меня сегодня с ней увидеться. Мы договорились встретиться у нее дома, чтобы прогуляться по виноградникам Оберне.
Район впечатляет. Все эти виллы на южном склоне холма, из которых открывается захватывающий вид. Она предупредила: «Не удивляйтесь, когда приедете, я живу в живописном районе», будто извиняясь. Я знаю гору Насьональ.
Ей неловко, потому что я живу на служебной квартире, вместе со своей бригадой. Это у нас еще новый дом. Даже соседей почти не слышно.
Подъехав к вилле, я вижу, как приподнимается занавеска. Она, улыбаясь, машет мне рукой, показывая, что сейчас выйдет.
Мне страшно привязываться.
Страшно, как бы не было слишком поздно.
Уже слишком поздно.
Я ведь поклялся, что больше не буду ни с кем встречаться, не буду рисковать.
Мне хватило одного раза. Одного гребаного раза, когда мне разбили сердце.
Если верить зайчикам, некоторые встречи происходят для того, чтобы склеить осколки. Один человек – цемент, другой – вода; если их смешать, получится раствор, который соединит все то, что разлетелось на части в наших горестях и страхах. Все, что мы носим в мешках.
Мне кажется, вместе с Капуциной мы сможем отлить из этого раствора железобетонную плиту: этот прочный фундамент сам собой образовался в момент нашей встречи. Основание, на котором можно строить самые безумные мечты.
Я успеваю помечтать обо всех этих цементных работах, пока иду от дверцы автомобиля к багажнику, чувствуя себя при этом как подросток на первом свидании.
Она открывает дверь гаража, пока я отпираю собачью перевозку. Блум пулей вылетает и несется к Капуцине. Я так и обидеться могу.
– Проходите сюда, входную дверь заклинило – ключ застрял. Не обращайте внимания на беспорядок…
У нее в гараже чище, чем у меня в гостиной!
– Вот это машина! – восклицаю я, увидев огромный полноприводный кроссовер, занимающий полгаража. – Рассекаете на ней?
– Я ею не пользуюсь, это машина отца.
– Надо бы хоть иногда ее выкатывать. Обидно, что она стоит и ржавеет.
– Для меня она слишком большая. Дядя время от времени ее берет. Я хотела ему отдать, но он отказывается. Может, вам нужна?
– Капуцина, нельзя же такое предлагать незнакомым людям!
– Мы ведь уже немного знакомы, разве нет? Я не хочу продавать ее кому попало, это все-таки машина отца.
– Нет, для машины мы еще недостаточно знакомы!
– Пойдемте, покажу вам дом, чтобы вы узнали меня получше!
– Сразу говорю: на кроссовер все равно не соглашусь.
Она улыбается и ничего не отвечает.
От огромной роскошной виллы веет ледяным холодом. Построенная на склоне холма, она расположена на нескольких уровнях, внизу – крытый бассейн. Вид из окон великолепный, просто головокружительный.
– Вы плаваете?
– Да, чтобы немного подкачать верх, а то от бега спину ломит. А вы?
– Раньше плавал, чтобы восстановить сломанную спину, сейчас меньше. Мне хватило реабилитации. Я много гуляю с Блумом, иногда бегаю.
– Можем вместе пробежаться, если хотите.
– Мне за вами не угнаться!
Она не спорит и обещает меня ждать.
Пока она готовит кофе, я наблюдаю, как она хозяйничает на громадной черно-белой кухне, и представляю, как ей живется здесь одной, среди этих необъятных пространств.
– Дом великоват для такой малышки, как я, да?
Уж не знаю, то ли она прочитала мои мысли, то ли меня выдал взгляд, то ли мы просто совпадаем по фазе – мы ведь и пишем друг другу одновременно об одном и том же. Что ей сказать? Конечно, дом слишком велик, как и машина, как и пустота, с которой ей теперь приходится уживаться.
– Может, перейдем на «ты»? – предлагаю я, сам удивляясь своей смелости.
– С радостью.
– Возможно, тебе стоит подумать, насколько этот дом соответствует тому, чего тебе хочется.
– Понять бы сначала, чего мне хочется.
– Если вдруг тебе нужен шофер для большой машины…
Она улыбается. Спрашивает, куда бы я ее отвез. «На край света» – первое, что приходит в голову. Но я молчу.
Она поставила на пол миску с водой, Блум встал и пошел пить.
Я сижу на высоком табурете с чашкой в руках. Она стоит, прислонившись к столешнице.
– Давай покатаемся, хочу отвезти тебя в одно место, которое мне очень нравится. На твоей или на моей?
– Может, на машине твоего отца?
Она не желает садиться за руль, отдает мне ключи. Я как ни в чем не бывало трогаюсь с места и доезжаю до парковки на окраине города. Остановившись, говорю ей, что если она хочет куда-то поехать, то пусть сама меня везет.
Она тихонько бурчит: «Меня поставили перед фактом, второй раз я на это не попадусь, бур-бур-бур…» – и от этого становится еще очаровательней. В конце концов, она сдается, когда я намекаю, что у Блума скоро возникнет острая нужда и будет досадно, если он справит ее в багажнике машины.
Она знакомится с автоматической коробкой передач, а я – с ее нервным хихиканьем. По привычке она то и дело хватается за рычаг. В конце концов я кладу свою руку на ее, напоминая, что этого делать не нужно. Я чувствую, как ее замерзшие пальцы касаются моих.
Через какое-то время она осваивается, и моя рука, увы, ей больше не нужна.
Проехав еще немного, она останавливается на обочине, выключает зажигание и благодарит меня.
– Он бы гордился мной, – шепчет она с сияющими глазами.
Я сжимаю ее по-прежнему ледяные пальцы и говорю, что тоже ею горжусь. На этой стадии классического знакомства я бы никогда на такое не осмелился. Но с ней все по-другому. Просто, естественно и очевидно.
Глава 49
Когда все возвращается
Они долго бродили под ледяным солнцем. Она потуже завязала шарф, а он поднял воротник, когда задул ветер. Они много смеялись. Адриан и Капуцина с полуслова понимают друг друга, у них одинаковое чувство юмора, и один легко подхватывает то, что сказал другой. Им обоим это было необходимо: и смех, и более нежные моменты, долгие разговоры, особенно о терапии. О том, как много сделала Диана для Адриана, буквально держа его за руку все эти годы. Без этой опоры он бы не устоял. О том, что открыла для себя в терапии Капуцина и как легко ей теперь с Дени. Они обсудили супругов Дидро, которые производят впечатление такой прочной, дополняющей друг друга пары.
В конце концов они совсем продрогли под порывами пронизывающего восточного ветра, и им захотелось горячего чаю.
И вот они дома, на теплой кухне. Капуцина ставит чайник, Адриан наблюдает за тем, как она достает из шкафа две чашки.
Вдруг она подходит к Адриану, молча обнимает и прижимается щекой к его шее. Блум мирно наблюдает за ними, явно одобряя происходящее. Потом вытягивается на полу, кладет морду на передние лапы и прикрывает глаза. «Можете не спешить, я пока вздремну».
Оправившись от изумления, Адриан заключает ее в нежные объятия. Сколько человечности в этом тоненьком теле. Он вкладывает всю свою нежность в порыв поделиться силами с Капуциной, подзарядить ее. И одновременно подзаряжается сам.
Его никогда еще не обнимали так спонтанно, доверчиво и просто.
Он закрывает глаза, пробуждая все органы чувств. Ощущает запах Капуцины, их тела прижались друг к другу. Момент тишины и покоя. Только стиральная машина урчит в кладовке рядом с кухней.
Никто не хочет первым размыкать объятия.
И вдруг ни с того ни с сего откуда-то из глубины в нем поднимается мощная волна. Он уже не кинолог, а солдат, и то, что он слышит, – не гул стиральной машины, отжимающей белье, а рев вертолета, рассекающего воздух над пустыней. Вспышки образов атакуют его, мелькая перед глазами, как испорченная пленка, на которой не хватает некоторых кадров. Не руки Капуцины обнимают его, а Пьер, обхватив, тащит Адриана по песку. Вокруг кромешная тьма, из которой в любой момент могут появиться джихадисты. «Держись, мы выберемся. Алекс в безопасности в вертолете».
Блум встал и ходит кругами вокруг них.
Сердце Адриана бешено колотится. Его бросает в жар, он покрывается потом и дрожит. Извинившись, он пытается отстраниться от Капуцины, чтобы прогнать своих демонов, но она не разжимает объятия, сильнее прижимая его к себе. Волна накрывает Адриана с головой. Слезы текут из глаз, изо рта вырывается вопль, как три года назад, когда в оглушительном шуме второго вертолета, прилетевшего им на подмогу, он кричал Пьеру, что не чувствует свои ноги. Он заново проживает взрывы снарядов, поразивших вертолет за несколько минут до этого, и неизбежное крушение. Земля приближается с головокружительной скоростью. За секунду до катастрофы в голове проносится мысль о матери. Страшный удар. Неподвижное тело товарища на переднем сиденье.
Он стонет в объятиях Капуцины. Она молча принимает его страдания.
Пьер все тащит Адриана по песку, это продолжается целую вечность. Они попадают под обстрел. Вертолет подает сигнал тревоги, пронзительный и жуткий. Он улетит без них. Все происходит слишком быстро. Все смешалось. Только ощущение бешеной спешки, страха и безумия.
Ноги не держат, Адриан сползает на пол. Капуцина не отпускает его, стоя рядом на коленях. Блум, прижав уши, растерянно смотрит на хозяина.
Адриан рыдает, говорит о запахе. Смесь керосина, жженой резины и обгоревшей кожи – вероятно, его собственной. Невыносимый запах сожженной человеческой плоти, к которому он так и не смог привыкнуть на поле боя. Он приподнимает футболку и показывает длинный шрам от ожога на боку. Капуцина, так же молча, кладет на него ладонь. Нарастает шум лопастей – они приближаются к вертолету. Вихри песка, поднятого в воздух, хлещут по лицу, жгучая боль при каждом движении пронизывает тело, закованное в амуницию. Пьер продолжает разговаривать с ним, чтобы он не сдавался. Потом он помнит, как ухватился за стойку шасси, висел на руках, обмякшие ноги болтались в воздухе. Эта зияющая пустота снится ему в кошмарах. И сейчас он заново переживает этот ужас, несмотря на присутствие Капуцины. Он ощущает тошноту и сильное головокружение.
– Я думал, что умру. Я действительно думал, что мне конец. Но остальные дождались нас. Им было не плевать, понимаешь? Мы что-то значили. Пьер вернулся за мной, хотя они могли взлететь без меня, чтобы спасти свою шкуру. Они пошли на этот риск из-за меня. За эти несколько минут мы несколько раз были на волосок от смерти.
Он плачет от осознания этого. От сплоченности товарищей перед лицом опасности. От огня, который горел в каждом из них в ту ночь и не позволил бросить своих. Тот же огонь горел в нем на перроне вокзала рядом с Капуциной – он требовал протянуть руку помощи тому, кто в ней нуждается.
Адриан делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, обессиленный, опустошенный, изможденный. Капуцина не шелохнулась. Он постепенно приходит в себя, все еще прерывисто дыша, вытирает слезы футболкой.
– Прости. Не знаю, что произошло. На меня вдруг нахлынул поток кошмарных образов. Наверное, это то, что я ищу все эти годы. Воспоминания.
– Которые твой мозг заботливо спрятал от сознания, чтобы тебя защитить?
– Да. Твои руки… Я расслабился, и вдруг от шума стиральной машины во мне что-то переклинило. Извини.
– Не извиняйся. Я тронута.
– Надо записать, пока не забыл, чтобы показать Диане, пока все не улетучилось.
– Или чтобы наконец как следует с этим разобраться.
Капуцина встает и приносит стакан воды. Пододвигает стул, помогает Адриану сесть. Он машинально гладит собаку. Он еще не отошел, он в огне катастрофы, рядом со смертью, до которой был всего один шаг.
– Другие вернулись на фронт, а я нет.
– И что с того?
– У них хватило смелости.
– Смелость бывает разная. У тебя есть право больше не быть смелым на войне.
Адриан уйдет не сразу. Он еще долго будет сидеть на диване с прильнувшей к нему Капуциной, укрывшись толстым пледом, слушая музыку и глядя на далекие вершины гор, припорошенные первым снегом.
Он продолжает вспоминать, спокойно, без сопротивления – самая мощная волна миновала. Словно под натиском вихря распахнулась дверь. Он все запишет вечером, вернувшись домой.
Прижавшись к ней, он вдруг начинает понимать столько вещей.
О себе, о других, об этом мире.
У него есть право больше не жертвовать собой ради спасения других.
У него есть право защищать себя.
И желание защищать ее.
Глава 50
Зов книги
Когда Адриан ушел, Капуцина спустилась в мастерскую. Выбитая из колеи воспоминаниями, которые в нем пробудила. Гуляя, они разговаривали об особенностях посттравматического синдрома, о том, как Адриан годами искал правду, прожитую наяву, но вытесненную из сознания. О механизмах, которые внезапно могут вернуть ее к жизни: запах, звук или ощущение, близкие к тому, что человек пережил в момент потрясения, выталкивают воспоминания на поверхность. Освободившись, эта правда перестает искать другие каналы для выражения, как, например, кошмары Адриана, хотя это не значит, что они сразу пропадут. Это было бы чудом. В любом случае он продвигается, становится спокойней, и она понимает, что имеет к этому определенное отношение. Вот смысл и найден.
Она тоже продвигается и становится спокойней. Постепенно переваривает свое самоотречение, горе, злость на то, что все закончилось, вернее, пошло по-другому. Она ведь так хотела быть врачом.
Капуцина оглядывает мастерскую, вспоминая долгие часы, проведенные за книгами по анатомии и остро заточенными инструментами. Слезы, крики, порой соблазн все бросить. Но на следующий день стойкий оловянный солдатик возвращался в строй.
Ее жизнь едва не рухнула. Мама, папа, сестра. Длинная череда расставаний. Как будто испытания посылаются тем, кто лучше других может их выдержать. Наверное, чтобы научить других стойкости. Развеять чужие страхи, показав, что можно преодолеть, казалось бы, непреодолимое.
В последнее время она изменилась. Расслабилась, улыбается, жесты стали мягче и уверенней.
В мастерской она нарочно тянет время. Чтобы закончить работу, осталось сделать всего несколько деталей. Капуцина знает, что, поставив точку, перевернет эту страницу. А ей хочется еще раз прочесть некоторые места.
Она довольно быстро возвращается наверх.
Книга по пчеловодству зовет ее.
Глава 51
Терапевтические свойства стиральных машин
Здравствуй, Адриан.
Спасибо, что пришел вчера.
Мне было с тобой очень хорошо.
Здравствуй, Капуцина.
А уж мне-то как!
Вчера вечером записал то, что вспомнилось, вроде бы собрались все кусочки пазла, ну или почти. Наверное, парочки не хватает…
Так что это тебе спасибо.
Мое сознание, наверное, надолго застряло бы в малийском плену, если бы ты не обняла меня.
И если бы не запустила стирку прямо перед твоим приходом…
Да, люди почему-то часто игнорируют терапевтические свойства стиральных машин!
И больших кроссоверов!
Не думала, что однажды сяду за руль папиной машины.
И мне это даже понравится.
Надо продолжать, чтобы не потерять сноровку!
Или нанять меня в качестве второго пилота.
Договорились, на следующей пробежке я поведу до места старта!
Когда?
Когда тебе удобно. У меня нет особых планов.
Кроме консультаций у Дидро.
В следующий четверг?
Хорошо, у меня будет время потренироваться.
Не переусердствуй…
Мы же сможем снова обняться?
Глава 52
Кинетическая энергия жизни
Мы вылетели с базы несколько минут назад. Я сижу сзади, прижав к себе автомат. Алекс, командир, и Пьер, второй пилот, – спереди. Мы должны сменить «Белку», второй вертолет, который на задании уже больше семи часов.
Прибываем на место. Этот район кишит террористами. Все происходит очень быстро, мы едва успеваем открыть огонь по обозначенным целям, как слышим удары пуль по фюзеляжу. Почти тут же отказывает двигатель. Нас подбили. Крушение неизбежно. Неминуемо. Я знаю, что все кончено. Ничего не могу сделать. Чувствую страшное бессилие. Нет времени даже подумать. Головокружительное падение, жесткий удар. Кресло командира вылетело через лобовое стекло, он недвижим. Рядом с ним Пьер кричит, что нужно выбираться, пока все не вспыхнуло. «Белка» приземлилась в нескольких десятках метров от нас. Они прилетели за нами. В этом безумии никто не размышляет. Мы действуем на инстинктах, как загнанные животные. Потому что так и есть. Джихадисты близко, скоро они придут удостовериться, что мы погибли, и добьют нас. Я подтягиваюсь на руках, чтобы вытащить себя из того, что осталось от кабины, и пытаюсь встать, чтобы помочь командиру. Мое тело не слушается. Я не чувствую ног. Пьеру удалось вытащить Алекса из кресла. Он тащит его к вертолету, тот еще жив. Я не могу ждать, пока он вернется. Второй экипаж уже наверняка заметили. У нас всего пара минут на эвакуацию. С рюкзаком на спине и набитыми карманами я качусь вслед за ними по песку в надежде догнать их, подобраться как можно ближе. Меня охватывает жуткая паника, что им придется улететь без меня, пожертвовать мной, чтобы спасти остальных, не погибнуть всем вместе. Так учат действовать в экстремальных ситуациях. Боль пронзает спину – кажется, она разрывается на тысячу кусков; возможно, я делаю себе только хуже. Смогу ли я снова ходить? Что лучше: спасти половину тела или погибнуть? У меня болит бок, похоже на ожог, в нос бьет жуткий запах взрывчатки и обожженной плоти, песка и горючего. Мне навстречу бежит Пьер, я понимаю, что Алекс в безопасности, и думаю, что, может быть, у нас есть крохотный шанс выбраться живыми. Сквозь шум лопастей из кабины доносится сигнал тревоги. Они уже слишком долго на земле. Нужно взлетать. Немедленно. Паника. Нет времени погрузить меня в кабину. Пьер как может пристраивает меня на опору шасси, кричит, чтобы я держался, и бежит к другому шасси. Взлетаем. Меня мотает во все стороны, как на ярмарочной карусели. В детстве это было веселой игрой. Тут все всерьез. В этой игре на кону наши шкуры. Я держусь на руках, вцепившись в стойку, и на силе воли. Думаю о маме. Это ради нее я держусь. Она уже потеряла мужа на поле боя. Для нее было ударом, что я пошел в армию. Ради нее я отчаянно сопротивляюсь. Через стекло я вижу командира экипажа, пришедшего нам на помощь. Мы смотрим друг на друга. «Держись!» – читаю я в его взгляде. Я прижимаюсь головой к фюзеляжу, чтобы спрятаться от ветра, и подчиняюсь. Я держусь. Мне страшно. Дико страшно. Я уверен, что умру. Может, я уже умер, и это и есть смерть. Еще какое-то время как будто живешь с другими. По инерции, как если спрыгнуть с поезда на ходу. Кинетическая энергия жизни. Но все кажется таким реальным. Слишком реальным. И таким безумным. Я вишу на руках в нескольких десятках метров над землей под шквальным огнем боевиков. Вертолет летит на предельной скорости. Времени нет. Надо как можно быстрее покинуть зону боевых действий. С риском потерять нас в воздухе, меня и моего товарища. По крайней мере, они попытались, это уже очень много. И Алекс в безопасности. Хотя бы один. Они могли вообще улететь без нас, потому что слишком опасно, и никто не предвидел такого развития событий, и не было приказа. Потому что жертв могло быть больше. Но нет! Они вернулись, сели, позволили нам как-то зацепиться. Они делают все, что в их силах, чтобы спасти наши гребаные жизни! Спасти даже одну жизнь – не шутки… А целых три!
В моей – это самые долгие пять минут. Я ни о чем не думаю, кроме того, что надо держаться, несмотря на тряску, ветер, шум, летящие с земли пули, которые время от времени рикошетят совсем рядом со мной. Несмотря на эту пустоту под ногами, зовущую, манящую, засасывающую меня пустоту. Они со смертью в сговоре. Смерть таится на дне всех пустот в мире. Я держусь, чтобы раньше времени не свалиться с вертолета, который доставит нас в безопасную зону. В каком состоянии, не знаю. Знаю только, что мое сердце бьется и я все еще дышу. Пьеру хватило смелости вернуться за мной. Он наверняка тоже ранен после крушения. Я восхищаюсь его силой. Я держусь и ради него тоже. Я не хочу, чтобы маме вручили мою посмертную медаль во дворе парижского Дома инвалидов, речь президента маму точно не утешит, какой бы вдохновенной она ни была.
Поэтому я держусь, хотя руки онемели, уши не слышат, ног как будто нет, а живот превратился в комок страха.
В течение этих бесконечных минут я размышляю, почему я здесь. Я думаю об отце.
Я тоже смелый.
Глава 53
Великий поток жизни
Никогда еще я так не ждал встречи с Дианой.
Я запрещаю себе до бесконечности складывать листок бумаги, который держу в руках, иначе никто не прочтет, что там написано.
Мне не терпится рассказать ей о том невероятном, что случилось со мной в объятиях Капуцины; в то же время я боюсь, как бы она не сказала, что на этом терапия подошла к концу. Однажды, конечно, придется остановиться, но не сейчас, мне нужно время.
Она не опаздывает.
Я начинаю рассказывать, не успев сесть в кресло. Сразу перехожу к сути. Как я пошел в гости к Капуцине, ее руки, стиральная машина и захлестнувшее меня цунами. Мощные флешбэки, затем успокоение, отрывки, кусочки, которые собираются вместе. Я записал все это в тот же вечер, чтобы ничего не упустить, боясь, как бы воспоминания снова не улетучились.
– Вам полегчало, когда вы это написали?
– Да. Как будто навел порядок. Все собрал: и ощущения, и факты.
– Наконец-то вы выплюнули непереваренную жвачку, которую жевали все это время.
– Благодаря стиральной машине Капуцины.
– Если захотите сказать ей спасибо, пожалуй, не стоит представлять это именно так!
– Не буду!
Я уже достаточно знаю своего психотерапевта, чтобы заметить первые признаки очередного сбоя терморегуляции. Диана часто дышит, краснеет и начинает ерзать на стуле. Она смущенно улыбается и ищет веер.
Я протягиваю ей листок. Она разворачивает его и надевает очки. Обычно во время консультации она теребит их в руках: складывает, раскрывает, крутит, протирает, надевает, снимает. Такой мячик-антистресс. Я привык. Когда они оказываются у нее на носу, она вдруг становится спокойной, собранной и очень сосредоточенной. Я взволнованно смотрю, как она читает. Неуютное чувство, будто я стою перед ней голый.
Поразительно, как бесстрастно ее лицо. По нему ничего невозможно прочесть. Нет ни удивления, ни облегчения, ни вопроса. Наверняка в школе она с легкостью списывала, и ее ни разу не застукали. Я так ей завидую. Мне бы тоже хотелось ощутить комфорт невозмутимости. Уметь проживать свои эмоции спокойно, не выставляя на всеобщее обозрение, как выпадающее меню на экране.
Она читает медленно. Я пытаюсь не сверлить ее взглядом, но надолго отвести его не получается. Если бы под моим креслом был люк, чтобы провалиться сквозь пол, я бы незамедлительно так и сделал.
– Расслабьтесь, Адриан, – говорит она, не глядя на меня.
Тогда я снова прокручиваю в памяти момент, прожитый в объятиях Капуцины. Я вспоминаю его не головой, а мышцами, сердцем, каждой клеткой. Я заново переживаю всю сцену так, как описывают околосмертный опыт. Я все вижу, все чувствую, все понимаю.
Когда Диана поднимает голову, я плачу. Она протягивает мне платок и предлагает считать эти слезы распахнувшимися дверями тюрьмы. Освободиться. Освободиться от того момента, когда я думал, что умру, но не умер. Упав с лошади, трудно вскочить обратно в седло и нестись во весь опор.
Блум дремлет под столом. Он, как губка, всегда впитывает окружающие эмоции, но, похоже, на ту, что переполняет меня сейчас, ему совершенно наплевать. Диана перехватывает мой взгляд.
– Он дает вам возможность разобраться самостоятельно, потому что только вы в состоянии разрешить конфликт с самим собой. А может, успокоился, так как чувствует, что разрешение близко.
Она возвращает листок и говорит, что, раз уж я жив, пора снова вливаться в великий поток жизни.
Глава 54
Половина тарталетки
Кинолог только что вышел. Блум отвлекся на ворох опавших листьев у забора.
На последней консультации Капуцина явно выглядела лучше.
Приходится признать, что встреча с пациентом Дианы этому во многом способствовала. Когда Капуцина говорит о нем, ее глаза наполняются нежностью, а иногда в них пробегают искорки. Глядя на нее, я невольно задумываюсь о понятии пары вообще, как она зарождается, функционирует, какие преграды преодолевает. Это очень важное измерение в нашей каждодневной работе с пациентами. Все пары разные. Какое счастье, когда все происходит как по волшебству. Гораздо чаще приходится иметь дело с конфликтами.
Несмотря на свое сумасбродство, Диана держит слово – она больше не заговаривала со мной об Адриане. Я решаю затронуть эту тему за чаем. Мы всегда старались так устроить, чтобы у каждого был перерыв около половины пятого. Этот нехитрый ритуал поддерживает нашу любовь и стал почти священным.
– Думаю, это была хорошая идея – немного помочь случаю. Кажется, они нашли друг друга.
– С ними как-то сразу все понятно, как с нами в лицее.
– Но терзаний все-таки больше, тебе не кажется?
– Это не делает все менее понятным. А потом, ты тоже терзался.
– А ты разве нет?
– Конечно, как все подростки.
Она протягивает мне блюдце из бабушкиного эльзасского сервиза. На блюдце лежит половина лимонной тарталетки с меренгой.
– Иногда пациенты спрашивают меня, в чем секрет долгосрочных отношений, – говорю я, откусывая кисловатый десерт.
– И что ты отвечаешь?
– Что на самом деле не знаю. Говорю о любви, общении, свободе, обновлении. А ты знаешь?
– Нет. Это одна из неразгаданных тайн бытия. Почему дети решают появиться на свет в конкретный момент, почему сердце вдруг перестает биться, почему пары не распадаются?
– А ты что отвечаешь, когда тебя спрашивают?
– Отвечаю вопросом на вопрос: «А вы как думаете?» Очень удобно. Я всегда так делаю, когда не знаю, что сказать. Ты – нет?
Я смотрю, как она облизывает пальцы, чтобы не оставить ни крошки. Смотрю на нее и люблю все так же сильно.
Глава 55
Красный помпон вдалеке
Я как будто стал легче.
Мне по-прежнему снятся кошмары, но теперь по утрам я могу оставить груз воспоминаний под подушкой. Могу встать с кровати без комка страха в животе. Или, может, страх тут же рассеивается, стоит мне проснуться и подумать о ней?
Капуцина – подарок небес. Она вернула в мою жизнь огонек, потерянный в малийской ночи. Вот уже несколько лет я вставал, не понимая зачем. Ради матери, друзей. Не для себя. Эта встреча на платформе как будто завершила фразу «встань и… иди».
Иди! Стоять на месте мало. Иди!
Я даже думаю, она говорит «лети!». Капуцина – маленький воробышек, у которого сила орла. Мне хочется спрятать ее в ладонях, и в то же время я преклоняюсь перед ней.
Наконец-то четверг.
Ночью подморозило.
Голубое небо – как раз к сегодняшнему свиданию.
Сухой холод. Прямо как мой отец.
Так его описывала мама. Сама-то она приехала из жаркой страны, и в сердце у нее солнце. Они были такими разными, но любили друг друга. Мне было десять, когда она впервые заговорила со мной о сухом холоде, и я сразу понял. Отец был человеком жестким, непреклонным, верным порядку и закону, правилам, принципам. Я долго не мог понять, как они уживались. Думаю, на самом деле он был крайне чувствителен, а его внешняя бесчувственность была результатом воспитания властным отцом, не допускавшим никаких эмоций. Когда они с мамой встретились, ей пришлось долго раскапывать под обломками его воспитания природную чувствительность, нежно принять ее и позволить это ему. С мамой он был другим. Словно на заскорузлой ветке распускались почки.
А со мной? Он воспитывал меня, как умел. Я боялся его и любил. Он научил меня быть сильным, не плакать, давать сдачи. В отличие от него, меня воспитать черствым не получилось. Отец умер слишком рано, мне было всего одиннадцать. Может, со временем ему удалось бы научить меня закрываться, нарастить кожу. Может, когда-то давно он отрекся от себя, а в маминых объятиях нашел счастье, потому что только там мог быть самим собой.
Как я – с Капуциной.
Похоже, сегодня мы не вспотеем. Она бегает в любую погоду. Дождь ли, ветер, снег, сорокоградусная жара. «Для меня это глоток кислорода, я не могу не бегать больше двух дней», – сказала она недавно. Я даже не боюсь показаться смешным. Я знаю, что она не станет меня осуждать. Я предупредил, что могу отстать; она ответила, что побежит впереди с собакой. Он-то справится, ни секунды не сомневаюсь. Он с нее глаз не сводит.
Я ставлю машину перед домом. Это северная сторона, и на газоне вдоль дорожки с ночи лежит белый иней. Из растений только морозники бодро встретили начало зимы.
Я протягиваю Блуму, сидящему в багажнике, баллончик. Он аккуратно берет его в зубы, выпрыгивает и направляется к Капуцине, которая ждет нас возле гаража.