Он видел полупрозрачного бирюзового угря с его функционирующими внутренними органами. Один походил на насос: он втягивал в себя воду, потом рот угря открывался, чтобы выпустить тонкую струйку воздушных пузырьков. Пока пузырьки поднимались к поверхности, другая рыба находила их, налетала и уничтожала. Своего рода форма беседы? Трамперу стало интересно. Пузырек — это что, слово или целое предложение? Или даже абзац! Малюсенький, полупрозрачный бирюзовый поэт восхищенно описывает свой мир! Трампер чуть было не спросил Тюльпен об этом странном угре, но она заговорила первой.

Она вздыхает, но остается на линии, молча призывая меня продолжать.

– Это случайно не ты прислала мне черный конверт с фотографиями и запиской?

— Сегодня вечером тебе звонила Бигги, — сказала она.

Она молчит, и мое сердце начинает колотиться в груди.

Трамперу вдруг захотелось выпустить очень симпатичный пузырек воздуха.

– Мам? – переспрашиваю я.

— И чего она хотела? — спросил он, завидуя тому, как легко может общаться угорь.

Она откашливается.

— Поговорить с тобой.

– Думаю, мы с твоей бабушкой похожи больше, чем ты думала.

— Она ничего не передавала? С Кольмом все в порядке?

Мои глаза раскрываются, когда на меня обрушивается осознание, бьющее мне прямо в грудь. Тот конверт мне прислала действительно она. А это значит, что она знала об убийстве Джиджи и роли бабушки в нем – все это время.

— Она сказала, что они собираются уехать на уикэнд, — зевнула Тюльпен. — Так что, если ты позвонишь и никого не будет дома, не беспокойся.

Невероятно, черт возьми.

— Так вот для чего она звонила, — произнес Трампер. — И ничего не сказала про Кольма?

– Ты хранила ее секрет, – шепчу я.

— Она сказала, что ты обычно звонишь по выходным, — ответила Тюльпен. — А я этого и не знала.

– Мне нужно идти, Адди. Показ дома через пять минут.

— Ну, я звоню обычно из студии, — сказал Трампер. — Просто чтобы поговорить с Кольмом. Я считал, что тебе ни к чему слушать…

– Ладно, – бормочу я, но связь уже оборвалась.

— Ты скучаешь по Кольму, Трампер?

— Да.

Нет никаких способов узнать, когда именно мама узнала, что бабушка скрывала убийство, – и я сомневаюсь, что она когда-нибудь расскажет об этом, – но думаю, это случилось еще до моего рождения, поскольку у меня нет никаких воспоминаний о том, чтобы эти двое когда-либо ладили друг с другом.

— А по ней — нет?

— По Бигги? — Да.

Мамина горечь и неприязнь к бабушке внезапно обретают смысл.

— Нет, — сказал Трампер. — По Бигги я не скучаю.

Бабушка покрывала убийство своей матери, а ее дочь, в свою очередь, скрывала ее причастность к этому.

Тишина. Он рассматривал аквариум в поисках болтливого угря, но так и не смог отыскать его. «Смени тему пузырьков-разговоров, — велел себе он. — И побыстрей».

Мой мозг кипит от всей этой информации, и я в полном шоке от того, что моя мать тоже приложила руку к сокрытию убийства Джиджи. Это уже слишком.

— Ральф хочет бросить этот фильм, — сказал он, но она продолжала пристально смотреть на него. — Помнишь, «На ферме»? Последние съемки никуда не годятся. Да и весь замысел слишком примитивен…

Я поворачиваю голову и смотрю в окно, а мои мысли обращаются к Зейду. На самом деле, они и не покидали его, весь день пребывая в глубинах моего мозга и давя на мои плечи.

— Знаю, — кивнула Тюльпен.

В безопасности ли он сейчас? Жив ли?

— Он уже говорил с тобой? — спросил Трампер.

Когда я вообще начала беспокоиться о его безопасности?

— Он хочет снять некий личностный фильм, — сказала она. — Да?

Мне нужно проверить свою голову у врача. Но, разумеется, я не стану делать этого. Каким-то окольным путем я начинаю принимать свою новую реальность.

— Да, — ответил он; он коснулся ее груди, но она отодвинулась в сторону и повернулась спиной, сжавшись в клубок.

Я влюбляюсь в своего преследователя. В тень, которая следит за мной по ночам. В человека, который преследует меня и полностью разрушает мой мир.

— Он хочет сделать что-то замысловатое, — сказала Тюльпен. — О внутреннем мире человека и без политики. Нечто более личностное, верно?

— Точно, — ответил обеспокоенный Трампер. — Кажется, он сказал тебе больше, чем мне.

И мне предстоит принять не только это, но и тот факт, что теперь вся моя жизнь будет пронизана беспокойством. Он опасен, но опасности, которым он себя подвергает, не менее страшны. Он может однажды выйти из дома и больше никогда не вернуться.

Как мне справиться вот с этим?

— Он хочет снять фильм о тебе, — сказала Тюльпен.

Встав, я иду на кухню, чтобы приготовить себе коктейль. Я включаю свет, но тут же замираю.

— Обо мне? — переспросил Трампер. — Но что можно снять обо мне?

— Что-то очень личностное, — пробормотали она в подушку.

На столе лежит красная роза со срезанными шипами. И я не могу объяснить, почему у меня на глаза наворачиваются слезы. Может быть, потому что теперь, когда мне небезразличен этот тупой придурок, я не знаю, последняя это роза или нет.

— Что именно? — закричал Трампер. Он сел и насильно затащил ее к себе на колени.

Шмыгнув носом, я подхожу к розе и беру ее, вертя стебель в пальцах.

— О том, как расстроился твой брак, — сказала Тюльпен. — Понимаешь, дать полное представление. О том, как мы ладим с тобой… Взять интервью у Бигги — понимаешь, что она об этом думает… Взять интервью у меня, — добавила Тюльпен. — Что я обо всем этом думаю…

– Черт тебя побери, Зейд, – бормочу я вслух. – Я не прощу тебе, если ты умрешь.

— Ну и что ты об этом думаешь? — заорал он; он пришел в бешенство.



— Мне кажется, что идея неплохая.

От глубокого сна меня пробуждает громкое жужжание телефона. По моей щеке стекает слюна, и я рассеянно вытираю ее рукой, пока другой хватаю мобильник.

— Неплохая для кого? — с отвращением спросил он. — Для меня? Своего рода психотерапия? Он собирается содрать с меня шкуру?

Яркий свет экрана вызывает вспышку головной боли, стоит мне вглядеться в него. Сейчас только одиннадцать вечера. Я проспала не больше часа.

— Это тоже не такая уж плохая мысль, — сказала Тюльпен; она села рядом и коснулась его бедра. — У нас хватит на это денег, Трампер…

Телефон снова жужжит, оповещая меня о текстовом сообщении. Открыв приложение, я вижу, что Дайя написала мне уже несколько сообщений.

— О боже!

«Ты не спишь?»


— Трампер! — произнесла она. — Если ты и в самом деле не скучаешь по ней, то что тебя так задевает в этом?

«Я очень расстроена сейчас, и мне не помешала бы подруга».


— При чем тут задевает? — сказал он. — У меня теперь другая жизнь, так к чему копаться в прошлом?

«Ты приедешь?»


— Какая другая жизнь? — спросила она. — Ты счастлив, Трампер? Ты куда-то движешься? Или ты счастлив там, где ты есть?

«Буду очень признательна».


— У меня есть ты.

Я хмурюсь, одновременно смущенная и обеспокоенная. Мы не общались с тех пор, как расстались сегодня, после того как полиция забрала все наши улики. Она должна была пойти на день рождения своей племянницы, и больше я с ней не связывалась.

— А ты меня любишь? — спросила она.

А он подумал о пузырьках бирюзового угря! Они подняли ужасный водоворот, и другая рыбина отплыла от них.

Нажав кнопку вызова, я подношу телефон к уху и сажусь. Проходит один гудок, а затем включается автоответчик.

— Я не хотел бы жить ни с кем другим, — сказал он.

Мое сердце начинает бешено колотиться, я спускаю ноги с кровати и несусь к комоду, роясь в ящиках, пока не нахожу треники и толстовку.

— Но ты скучаешь по Кольму. Ты скучаешь по своему сыну.

Я звоню на телефон Дайи еще два раза, и к тому времени, когда снова срабатывает автоответчик, меня уже охватывает паника.

— Да.

Схватив ключи у входной двери, я выбегаю из дома и сажусь в машину. Пока я мчусь к дому Дайи, по стеклу слегка постукивает дождь.

— А знаешь, ты можешь завести себе другого, — сердито сказала она. — Хочешь завести ребенка, Трампер? Знаешь, ведь я могу подарить тебе ребенка…

По дороге я еще несколько раз звоню ей. Но она ни разу не отвечает.

Он ошеломленно посмотрел на нее:

Когда до ее дома остается всего несколько километров, я замечаю позади себя свет фар. Взглянув в зеркало заднего вида, я давлю на газ сильнее и чувствую, как замирает сердце в груди.

— А ты хочешь?

Что-то здесь не так.

— А ты? — закричала она на него. — Я могу родить его тебе, но ты должен по-настоящему захотеть его! Ты должен дать мне понять, что тебе от меня нужно, Трампер. Как ты можешь жить со мной, когда я даже толком не знаю тебя!

Дайя не стала бы писать мне сообщения с просьбой приехать, а потом игнорировать меня.

— Я не знал, что ты хочешь ребенка.

А машина позади приближается настолько близко, что почти исчезает из виду за задней частью моей.

— Я говорю не только об этом, Трампер.

– Что за…

— Мне казалось, — сказал он, — ты стремишься к спокойствию, вроде как к независимости; по-моему, ты не хотела чересчур сближаться со мной.

Мое тело резко дергается вперед, и моя голова едва не ударяется о руль. У меня вырывается испуганный вскрик, моя машина начинает вилять.

— Но ты сам хотел именно этого, разве нет?

Я возвращаю автомобиль на дорогу, жму на газ и стараюсь увеличить расстояние между нами, пытаясь нащупать свой телефон вслепую, пока не понимаю, что он где-то на полу пассажирского сиденья.

— Да нет же! Я хотел от тебя совсем другого.

Должно быть, вылетел у меня из рук, когда этот фургон врезался в меня.

— А чего ты хотел от меня?

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

— Ну… — Он замялся; пузырьки получились слишком тяжелые, чтобы всплыть на поверхность. — Того же, чего тебе хотелось самой, Тюльпен.

Кто же, черт возьми, преследует меня? Это может быть Макс, который наконец-то решил отомстить за убийство, к которому я не имею никакого отношения. Или это могут быть люди, которых натравил на меня Марк. Все-таки пришедшие за мной.

Но она уже отвернулась от него.

Рев их двигателя – мое единственное предупреждение. И на этот раз я готова к столкновению, несмотря на то, что от, силы удара у меня перехватывает дыхание.

— Ты хочешь, чтобы все было спокойно, да? — спросила она. — Никаких обязательств и обязанностей, полная свобода…

Прежде чем я успеваю справиться с управлением, они врезаются в меня снова. Мой автомобиль мотает из стороны в сторону, пока я пытаюсь выравнять его на дороге. Моя грудь накачивается адреналином и паникой, а в животе зарождается ужас. У меня возникает чувство, что из этой ситуации я не смогу выбраться.

— Черт побери! — не вытерпел он. — Ты действительно хочешь ребенка?

Моя педаль газа уже не может опуститься ниже, и чем выше скорость, тем больше я теряю управление над автомобилем.

— Сперва захоти ты, — сказала она. — Я не собираюсь выдвигать требований. Я могу потребовать, Трампер, но только когда буду иметь право, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — А вот можешь ли ты?

Еще один удар, и я вылетаю в кювет. Мир вокруг меня кружится, когда бампер моей машины под углом врезается в канаву, и машина опрокидывается, дважды переворачивается вокруг своей оси, а затем резко приземляется на крышу.

Трампер поднялся и пошел вокруг аквариумов, глядя на нее сквозь них. Какая-то рыба нырнула под Тюльпен, а морские водоросли пристроились у нее на коленях.

От оглушительного удара лопаются стекла. На меня, рассекая мою кожу в клочья, со всех сторон сыплются осколки стекла.

— Ты ничего не делаешь, — говорила ему Тюльпен. — У тебя нет никакой цели, никакого плана, как жить. Нет даже сюжета.

И когда все стихает, я понимаю, что все еще кричу.

— Что ж, прикажешь мне тоже делать плохие фильмы, да? — сказал он, высматривая бирюзового угря, которого так и не мог отыскать.

— Трампер, меня совершенно не интересует, что за фильм у тебя получится. Мне вообще плевать на это чертово кино! — Заметив, как он пристально смотрит на нее сквозь аквариум, она со злостью натянула на себя простыню. — Прекрати разглядывать мою дырку, когда я разговариваю с тобой! — закричала она.

Я делаю резкий вдох, издавая почти животный звук, пока паника берет надо мной верх. Я вишу вверх ногами, все еще пристегнутая к сиденью, и ремень безопасности больно впивается мне в грудь, еще больше сдавливая и без того сжатые легкие.

Он появился вдруг над аквариумом и уставился на нее. Он был искренне изумлен: ведь он всего лишь высматривал угря!

– Ты стукнул ее слишком сильно, – раздается голос откуда-то из машины. – Черт, проверь, не умирает ли она там, чертов идиот.

— Не смотрел я на твою дырку, — возразил он, и она рухнула на постель, словно у нее не оставалось больше сил.

Вместе с голосом до меня докатывается и боль.

— Ты не хочешь никуда уезжать на уик-энд, — сказала она. — Но люди не живут в Нью-Йорке без того, чтобы у них не появлялось желания вырваться хоть куда-нибудь.

Я зажмуриваю глаза, мое тело пульсирует в острой агонии. Я стону, ощущая, как усиливается боль, пока мое сломанное тело не вытесняет все остальное из моей головы.

— Ты знаешь этого маленького прозрачного угря? — спросил он, разглядывая один из аквариумов. — Такой бирюзовый, совсем малюсенький? — Она вынырнула из-под простыни и поглядела на него. — Нет, не могу найти его, — сказал он ей. — Мне показалось, будто он разговаривал… И я хотел показать тебе… — Однако ее взгляд заставил его осечься. — Он разговаривал при помощи пузырьков, — пояснил он.

Тюльпен лишь покачала головой.

В окне появляется голова. Я встречаюсь взглядом с человеком со смуглой кожей и бездонными черными глазами.

— Господи, — прошептала она. Он подошел к кровати и присел рядом. — Знаешь, Трампер, что говорит о тебе Ральф? — спросила она.

– Она жива, – сообщает он, и одну сторону его губ кривит улыбка облегчения.

— Нет, — со злостью отозвался он. — И что же этот хренов старина Ральф говорит обо мне?

– Вытаскивай ее, – вместо ответа требует голос.

— Он говорит, Трампер, что ты непостижим.

— Непостижим?

– Что вам от меня нужно? – стону я, слабо отмахиваясь от его рук, которые возятся с пряжкой ремня безопасности. Он не отвечает, и я продолжаю спрашивать.

— Да. Никто не знает тебя, Трампер! От тебя ничего не исходит. Ты ничего особенного не делаешь. Все, что происходит с тобой, никак на тебе не отражается. И все происходит как бы без твоего участия. Ральф говорит, что ты, должно быть, очень сложная натура, Трампер. Он считает, что под твоей поверхностью скрывается загадочная бездна.

– Заткнись на хрен, пока я тебя не вырубил! – рычит он.

Трампер вгляделся в аквариум. И где же этот говорящий угорь?

Я слышу щелчок ремня, и мое тело падает головой вниз. Я кричу, мои шею и плечи пронзает боль.

— А как считаешь ты, Тюльпен? — спросил он. — Что у меня под поверхностью?

Мужчина хватает меня за руку и выволакивает через водительское окно, таща мое тело прямо по стеклу и острому металлу.

— Еще одна поверхность, — ответила она, и он посмотрел на нее. — А может, это всего лишь поверхность, — добавила она, — под которой ничего нет? — Трампер разозлился, но он легко поднялся, встряхнул головой и засмеялся. Однако она не сводила с него глаз.

– Хватит, – стону я, рыдая до тех пор, пока ему это наконец не удается. – Зачем ты это делаешь?

— А знаешь, что я думаю? — спросил он и вперил взгляд в аквариум, соображая, что же он на самом деле думает. — Я считаю, — сказал он, — что маленький бирюзовый угорь пропал. — Он улыбнулся Тюльпен, но та не ответила и отвернулась.

Тяжело дыша, мужчина наклоняется надо мной и осматривает.

— Значит, это второй, которого я потеряла, — равнодушно ответила она.

– Когда тебя вылечат, ты будешь стоить сущие копейки, – произносит он с кривой ухмылкой на лице.

— Потеряла? — переспросил он.

– Просто тащи ее в машину, Рио. Макс и так будет в бешенстве, что мы испоганили его фургон, так что прекращай валять дурака. Скоро здесь будет полиция.

— Ну, я пустила первого в другой аквариум, и он пропал.

На его лице появляется очередная ухмылка.

— Пропал? — сказал Трампер и оглянулся на другие аквариумы.

– Пора спать, принцесса.

— Его наверняка кто-то сожрал, — сказала Тюльпен. — Поэтому я посадила второго в другой аквариум, чтобы его не съели те же, кто слопал первого. Значит, этого сожрал кто-то еще.

А затем наступает темнота.



Трампер опустил руку в аквариум и пошарил в нем.

Он пришел за мной.

— Так они сожрали его! — воскликнул он. Он все смотрел и смотрел, но не видел даже кусочка бирюзового цвета, даже ошметка странного органа-насоса, способствовавшего поэтическим упражнениям маленького угря. Трампер шлепнул рукой по поверхности воды; другие рыбы встрепенулись и в страхе бросились прочь, сталкиваясь друг с другом и выглядывая сквозь стеклянные стенки. — Ублюдки! — крикнул Трампер. — Кто из вас это сделал? — Он яростно уставился на них: на тонкую желтую рыбку с голубым плавником и на округлую, зловещего красного цвета. Потом он начал тыкать в аквариум карандашом.

Благодарности

— Прекрати! — закричала на него Тюльпен. Но он тыкал и тыкал, пытаясь пригвоздить одну из них карандашом к стенке аквариума. Они убили поэта! А угорь умолял их — при помощи пузырьков — о милосердии! Но они сожрали его, уроды.

Мне кажется, я должна поблагодарить стольких людей за эту книгу, что даже не знаю, с чего мне начать. Но что я знаю наверняка, так это то, что она получится длинной, но, думаю, это мы могли понять и по размеру других моих книг – коротких я не пишу.

Тюльпен взяла Трампера за талию и оттащила к кровати. Он отбросил ее и, схватив с ночного столика будильник, швырнул им в аквариум. Стенки аквариума были толстыми: они не разбились, а треснули и дали течь. По мере того как вода вытекала наружу, рыбу поменьше течением влекло прямо к трещине.

Тюльпен неподвижно лежала под Трампером, наблюдая, как падает уровень воды.

— Трампер? — тихо позвала она, но он даже не взглянул на нее. Он не давал ей шевельнуться, пока вода полностью не вытекла на книжную полку, а рыбки-убийцы не забились на сухом дне аквариума. — Трампер, ради бога, — произнесла она, однако не попыталась освободиться. — Пожалуйста, позволь мне пересадить их в другой аквариум.

Он отпустил ее и смотрел, как она осторожно переносит рыб в другой аквариум. В аквариуме с черепахами одно из пресмыкающихся с синей головой тут же сожрало мелкую желтую рыбку, но оставило в покое круглую красную.

— Вот гадина, — сказала Тюльпен. — Никогда не угадаешь, кто кого съест.

— Пожалуйста, скажи мне, почему ты хочешь ребенка? — тихо спросил ее Трампер, но когда Тюльпен повернулась к нему, она выглядела спокойной, ее руки лежали на груди. Она медленно отбросила локон волос с глаз и села на постели рядом с ним. Небрежно закинув ногу на ногу, она наблюдала за уцелевшей рыбкой.

Поэтому я начну с того, с чего начинаю всегда. С читателей. Я не смогу отблагодарить всех вас в полной мере, как того хотела бы. Как и другие авторы, я могу лишь надеяться, что вам нравятся мои книги. Эти истории – мы все пишем их для себя. Мы пишем то, что делает нас счастливыми. Потому что в противном случае мы ни за что бы не выжили в этой профессии. Большинство из вас знает, что писать книги чертовски трудно, поэтому если ты не любишь это, то написать что-либо практически невозможно. А если нам самим это не по душе, то как мы можем ожидать, что это понравится кому-то еще? И потом, какой смысл вообще писать, если это никому не нравится?

— Кажется, я не хочу ребенка, — заявила она.

В конце концов, мы ведь хотим, чтобы наши книги тоже полюбились нашим читателям. Чтобы они наслаждались тем, во что мы вложили свою душу, и заканчивали книгу с ощущением того, что пережили эту историю вместе с нами. Честно говоря, на свете нет большего удовольствия, чем это. И я благодарна всем вам за то, что вы отправились в это путешествие вместе со мной.

Далее я просто не могу не упомянуть двух людей, которые сыграли важнейшую роль в появлении этой книги и в моей жизни в целом. Здесь намек на сентиментальность.

Я познакомилась с ними одинаково – попросила их рискнуть и прочитать мою книгу, и они обе стали двумя самыми важными людьми в моей жизни. Они слушали, как я бесконечно говорила об этой книге и ее персонажах, проводили мозговые штурмы, задавали вопросы и помогали советами, читали отрывки и ругали меня за то, что я расклеивалась (то есть сомневалась в себе).

Глава 13

Сначала Аманда. Ты – моя лучшая подруга. Моя вторая половинка, моя родственная душа и все в этом духе. Если бы не ты, то я не уверена, что все еще была бы здесь. Ты помогла мне пережить очень мрачные времена и дарила мне свою любовь, когда я чувствовала себя совершенно одинокой. У нас есть связь, не похожая ни на что другое, и временами я все еще впадаю в восхищение от того, что мне так повезло найти тебя. Я лишь надеюсь, что ты понимаешь это – ты со мной навсегда.

ПОМНИШЬ МЕРРИЛЛА ОВЕРТАРФА?

Мэй, что бы я, черт возьми, делала без тебя? Я не могу себе этого представить, да и не хочу. Когда я впервые встретила тебя, я сразу же почувствовала с тобой какую-то связь, которую не смогла объяснить. Такую, что я попросила тебя стать моим альфа-читателем, даже едва тебя узнав. Откуда-то я просто знала, что ты особенный человек, и я хотела, чтобы ты была не только моим читателем, но и моим другом. Но ты стала гораздо большим. Спасибо тебе за то, что ты всегда со мной. Ты всегда рядом, проверяешь, как мы там с Зейдом, и бескорыстно предлагаешь свою помощь, когда она мне нужна. Ты оказываешь мне бесконечную поддержку и любовь, и я не могу выразить словами, как много это для меня значит.

Обучаясь езде на лыжах, я быстро сообразил, что Меррилл Овертарф никуда не годный тренер. Он еще тот лыжник, хотя торможение у него выходило классно. На детском склоне в Саарбркжкене я брал штурмом непосильный буксирный трос. Если не считать детишек, он, к счастью, не пользовался популярностью; большинство взрослых находились на лыжных гонках в Зелле, где они наблюдали за гигантским слаломом среди женщин.

Я люблю вас обеих, даже больше, чем это когда-либо сможет выразить Зейд. Я не заслуживаю ни одну из вас, но я достаточно эгоистична, а потому все равно принимаю этот дар. «Тень Аделин» ни за что бы не стала такой, какая она сейчас, без вас обеих. Без вас я и сама не была бы той, кто я есть.

Я справился с лыжными креплениями, отделавшись ссадинами всего лишь на трех костяшках пальцев рук. Меррилл прокладывал путь среди детей, увлекая меня к чудовищному буксирному тросу; канат скользил вверх по склону всего лишь в футе над землей — самая подходящая высота для пятилетних карапузов и других карликов, фута в три ростом, катающихся здесь на лыжах. Но мои колени едва сгибались в суставах, и я с трудом мог наклониться, чтобы дотянуться до троса, затем быстро двигаться вверх в болезненной позе кули, несущего мешок. Придерживая канат позади меня, Меррилл ободряюще покрикивал во время этого бесконечного подъема. Если так тяжело подниматься вверх, думал я, то на что же похож спуск вниз? Мне нравились горы, и даже очень, и я испытывал глубокое волнение в огромной кабинке фуникулера, которая везла меня вверх, куда поднимались взрослые лыжники; мне также нравилось спускаться вниз в пустой кабинке — так я мог глазеть во вес окна, — если не считать злобного служителя, постоянно напоминающего о том, что вы забыли лыжи.

И, Эбби, я не забыла про тебя. Я бы просто не смогла. Ты появилась в моей жизни именно тогда, когда я нуждалась в тебе больше всего, и с тех пор я никогда не оглядывалась назад. Я с самого начала знала, что ты именно та, кто мне нужен. Ты больше, чем просто ассистент, ты невероятный друг, плечо, на которое можно опереться, и та, на кого я всегда могу положиться. Мне случалось сталкиваться со всякими ненадежными людьми в этой профессии, и тебе всегда доставалось по полной программе, пока ты разбиралась с моими сомнениями, предположениями и настороженностью. Тем не менее, ты справляешься как настоящий «про» и каждый день напоминаешь мне, что с тобой я в безопасности. Я лучше сплю по ночам, зная, что ты та, кому я могу доверять. Спасибо за все, что ты делаешь, и за то, что помогаешь «Тень Аделин» стать лучшей версией себя. Я люблю тебя.

— Мы уже почти на месте, Боггли! — врал мне Меррилл. — Согни колени!

Мои бета-ридеры, Рита, Кери, Отем, Тейлор, Кейтлин, RS и Мэнди, огромное спасибо за ваши невероятные отзывы и поддержку. Вы все тратите свое свободное время и энергию на то, что вы не обязаны делать, и я ценю и люблю каждого из вас. Я никогда не смогу отблагодарить вас за то, что вы идете рядом со мной и помогаете мне стать лучше как автор.

Я видел, как шустрые детишки впереди меня плясали на канате, в то время как я тащил на своей спине целую гору; мои заледенелые варежки цеплялись за трос, мой подбородок бился о колени, а мои лыжи вихляли по лыжне. Я знал, что должен распрямиться, или моей спине придет конец.

И наконец, мои редакторы. Это две прекрасные дамы, которые отполировали эту книгу до блеска и сделали ее такой прекрасной. Энджи и Сара, я просто не могу выразить вам всю свою благодарность. Вы обе подарили мне столько поддержки и любви, что я навсегда останусь в долгу перед вами обеими.

— Наклонись, Боггли! — что было мочи заорал Меррилл, но я выпрямился.

Просто… спасибо вам. Вам всем.

Все сокровища мира — за один чудесный момент; я поднял канат до уровня груди и откинулся назад. Над собой я увидел маленьких детишек, чьи лыжи полностью оторвались от земли, и они повисли на канате, раскачиваясь, словно маленькие марионетки. Некоторые из них попадали, блокируя дорогу передо мной; было ясно, что им ни за что не подняться вовремя.

Об авторе

На вершине горы разъяренный тип, обслуживающий подъемник, сердито заорал на меня. Снизу под нами ему вторил горестный вскрик мамаш, постукивающих нога об ногу своими ботинками.

Х. Д. Карлтон выросла в маленьком городке в Огайо и много лет страдала от рук Матушки-Природы, проклявшей этот регион всеми четырьмя временами года, сменяющими друг друга в течение одной лишь недели. Днем она занимается скучными взрослыми делами, а ночью воплощает свое воображение в слова, пока на ней валяется ее кошка. В свое время она опубликовала несколько стихотворений, но теперь посвятила себя прозе. Историям, в которых в большинстве своем представлены злые миры и худшие злодеи, которые не говорят о себе в третьем лице.

— Отпусти веревку, Боггли! — крикнул Меррилл. Я смотрел на надвигающийся на меня клубок из детей, сцепившихся лыжами и палками; их яркие крохотные варежки остались прилипшими вдоль восходящей линии каната. Служитель неожиданно скрылся в контрольной рубке, должно быть, он подумал, что это не варежки, а руки.

Узнайте больше о Х. Д. Карлтон на сайте hdcarlton.com.

Я удивился, как мне удалось сохранить равновесие, когда я переехал первого ребенка.

— Отпусти, Боггли! — заорал Меррилл.

Я бросил быстрый взгляд через плечо на ребенка, которого я только что раздавил, и увидел, как он поднялся, шатаясь, и попал Мерриллу прямо в солнечное сплетение своим детским противоударным шлемом. Меррилл выпустил веревку. Потом я оказался в кругу маленьких человечков, наносящих удары своими палками и отчаянно звавших по-немецки на помощь своих матерей. Находясь в самой середине, я почувствовал, как канат резко дернуло, он застыл в моей руке, и я кубарем покатился прямо в эту кучу-малу.

— Es tut mir leid[11].

— Gott! Hilfe! Mutti, mutti… [12]

Меррилл смел меня с лыжни у канатного троса на спуск, который снизу казался таким гладким и мягким.

— Пожалуйста, Меррилл, я хочу пойти ногами.

— Боггли, ты оставишь дырки для других лыжников…

— Я хочу сделать одну огромную дыру для всех других лыжников, Меррилл.

Но я позволил Мерриллу Овертарфу проводить меня к центральному спуску и помочь взять верное направление вниз; теперь детишки уменьшились уже до размеров гномиков, а машины на парковочной стоянке выглядели детскими игрушками. Овертарф продемонстрировал мне торможение плугом, затем показал вихляющий поворот упором. Веселая детвора подлетела к нам, отталкиваясь палками, делая зигзаги и так легко и безопасно падая, словно это были маленькие клубки шерсти.

Мои лыжи ощущались на ногах как длинная, тяжелая лестница; мои палки казались мне ходулями.

— Я спущусь за тобой, — пообещал мне Меррилл, — на тот случай, если ты упадешь.

Начал я достаточно медленно: детишки обгоняли меня с явным презрением. Затем я заметил, что набираю скорость.

— Наклонись вперед! — скомандовал Меррилл, и я пошел немного быстрее, мои лыжи щелкнулись друг о друга и разъехались в стороны. «Что, если одна лыжа наедет на другую?» — подумал я.

Затем я миновал первую группу пораженных детишек, как если бы они оставались неподвижными. Пусть знают, маленькие негодяи!