Часть вторая: 1949–1951

«Нашла ль подружка счастье, Дружка во всем виня. Или она устала Оплакивать меня?» Увы, она не плачет, Тебя ведь не спасти. Она теперь довольна. Молчи и тихо спи[14]. Альфред Хаусман. Цела ль моя упряжка? (из цикла «Шропширский парень»)


Глава девятая



Джессика Бинкс пришла к выводу, что заводу пора переезжать на новое место. Когда химический завод открыли — это было еще при фирме «Хэйг, Акройд и Каугилл», — нашлось лишь одно подходящее помещение: старая шерстеобрабатывающая фабрика. С годами здесь стало слишком тесно. Заручившись одобрением головного офиса, Джессика спланировала расширение и составляла смету для строительства новой штаб-квартиры, где должны были расположиться все подразделения химической компании.

А еще она тревожилась за мужа, Роберта. Тот все время помнил о необходимости экономить, работал сверхурочно и нередко задерживался до позднего вечера. В конце концов Джессика выставила ему ультиматум.

— Роберт, так больше не может продолжаться. Мы уже девять с лишним месяцев как в Брэдфорде, а у тебя не было ни одного выходного. Нельзя работать по двенадцать часов в день семь дней в неделю; ты себя угробишь. И у нас совсем нет времени побыть наедине. Я даже удивляюсь, как ты не забыл про Рождество! Я не для того за тебя замуж выходила, чтобы любоваться твоей фотографией и вспоминать, как ты выглядишь. Я собираюсь нанять тебе ассистента, квалифицированного химика, который сможет подменять тебя без ущерба качеству работы.

— Тогда пусть это будет человек с опытом в фармацевтической промышленности, — ответил Роберт. Он хорошо знал жену и решил с ней не спорить. Да и понимал, что она права. Напряженная работа последних месяцев начала сказываться: он чувствовал, что на грани срыва.

— Хорошо, обещаю до выходных составить текст объявления и разместить его в газетах.

Наем новых сотрудников, особенно если тех приглашали на высокую зарплату, необходимо было согласовывать с другими директорами, но ни Сонни Каугилл, ни Саймон Джонс не возражали. С момента прихода Джессики в компанию показатели были столь высоки, что Сонни с Саймоном выдвинули ее кандидатуру в совет директоров британского филиала и получили одобрение в головном офисе «Фишер-Спрингз». Похоже, управляющие австралийского концерна не сомневались в их выборе, как и в способностях Джессики.

Ответ на рекламное объявление пришел через неделю. В понедельник утром Джессика с Робертом ехали на работу по заснеженным улицам, и она сказала мужу:

— Первым делом сегодня проведу собеседование с кандидатом, который откликнулся на объявление. Если он подходит и у него хорошие рекомендации, скоро у тебя будет помощник. При условии, что он соответствует всем твоим критериям, конечно же, — добавила она. — Может, теперь хоть немного притормозишь.

Роберт зевнул. В прошедшие выходные он не заезжал на завод, но и не бездельничал. В портфеле лежал блокнот, исписанный подробными заметками — результат напряженной работы.

— Очень на это надеюсь, — признался он.

Джессика улыбнулась. Ее план заставить Роберта работать меньше, кажется, удался. Она молилась, чтобы кандидат оправдал ожидания. И представила, как будет разочарована, если этого не произойдет.

Хотя Джессика и другие директора «Фишер-Спрингз» были полны оптимизма в долгосрочной перспективе, после нескольких лет военных лишений уровень спроса в Британии еще не восстановился. Пока в ходу были карточки на товары, повысить продажи не представлялось возможным; оставалось сконцентрироваться на улучшении и расширении ассортимента. Из-за низкого спроса никто не работал сверхурочно, и по окончании пятничной смены старая фабрика закрывалась и в выходные простаивала. Из-за режима строгой экономии на выходные систему отопления отключали. С точки зрения экономии это было разумно, но Джессика не учла возраст и плачевное состояние здания, а также эффект от перепада температур.

Рано утром в понедельник пришел сторож и совершил рутинный обход. Обычно он сначала наполнял титан и кипятил воду, чтобы в течение дня рабочие могли заваривать чай. Пока вода закипала, включал отопление. Проблема обнаружилась, когда сторож открыл кран с холодной водой, чтобы наполнить титан.

Вода не хлынула, как обычно: раздался лишь шипящий звук, труба задрожала, и вода полилась тонкой струйкой, которая почти сразу сошла на нет. Сторож мигом догадался, что произошло. Прошлой зимой они уже вызывали ремонтника; тогда сторож наблюдал за его работой и не сомневался, что в этот раз справится сам. Так будет намного быстрее и дешевле, решил он.

Побранив плохую погоду, дряхлое здание и утро понедельника, сторож отправился за инструментами. Окликнул вошедшего на фабрику рабочего и остановился с ним посовещаться. Нужно было найти замерзший отрезок трубы. Это было довольно легко: скорее всего, это тот же участок, что и в прошлый раз, — труба, тянувшаяся от бака с холодной водой до чердака. Чтобы в этом убедиться, сторож поднялся на второй этаж и спустил воду в туалетах; как он и ожидал, бак заново не наполнился. На чердаке хранили устаревшее оборудование, ненужные документы и мешки с удобрениями, которые должны были понадобиться лишь весной. Это помещение совсем не обогревалось; там также не было электричества, а освещался чердак через потолочные окна в крыше. Из-за этого тепло там не задерживалось, и в морозы именно чердачные трубы замерзали в первую очередь.

Сторож двинулся в угол, где находился бак, зажег паяльную лампу и принялся в точности повторять действия, которые совершал ремонтник в прошлом году. Через несколько секунд раздался звук, непохожий на рев паяльника. Сторож замер. Звук льющейся воды? Неужели ему удалось так быстро растопить лед? Сторож решил погреть трубу еще немного и убедиться, что лед окончательно растаял. Он слышал, что теплая вода замерзает быстрее холодной, а температура на чердаке явно была минусовая. Какой смысл снова тащиться наверх и повторять всю процедуру, потому что в первый раз сделал полдела? Он снова включил паяльник и навел его на трубу, тихо напевая себе под нос.

Хотя сторож знал в здании буквально каждый уголок, он не догадывался, что труба с холодной водой проходила рядом со старой газовой трубой, которая давала освещение лабораториям на первом этаже до того, как на фабрику провели электричество. Труба частично скрывалась за баком и находилась прямо за замерзшим участком трубы для подачи воды, отчего ее не было видно. И хотя газ больше не поступал по перекрытой трубе в лабораторию, он оставался внутри, а труба по-прежнему подсоединялась к газопроводу.

Взрыв газа мог бы привести к серьезным повреждениям здания, вероятно, даже сравнять его с землей. Поскольку на чердаке хранились мешки с химическими удобрениями — взрывоопасным и легковоспламеняемым веществом, — катастрофы было не избежать.

Джессика и Роберт Бинкс зашли на фабрику через пару минут после того, как сторож начал греть замерзшую трубу. С ними зашла первая смена рабочих. Вскоре они услышали звук, похожий на далекий выстрел; за ним последовал второй такой же звук, потом еще один и еще. Низкие и раскатистые отголоски больше напоминали артиллерию, чем выстрелы из ручного огнестрельного оружия. Несколько секунд — и взрывной волной из здания высосало весь воздух; те, кто стоял в вестибюле, закашлялись, наглотавшись пыли, взметнувшейся вслед за воронкой. За воздушной струей последовал мощный взрыв, от которого содрогнулась земля под ногами, а затем — еще три.

Синхронно, как тренированный военный отряд, рабочие повернулись и бросились к выходу. Последующая серия взрывов сотрясла каменный каркас здания, и людей засыпало градом обломков и битым стеклом. Последний взрыв, вдвое громче предыдущих, услышали уже меньше половины бегущих рабочих. Те, кто бежал в конце, были мертвы; они погибли мгновенно, придавленные несколькими сотнями тонн каменной кладки, бетона, деревянных перекрытий и хранившихся на чердаке груза и техники.

Джессике повезло. Войдя в здание, Роберт сразу пошел в кабинет на первом этаже. А Джессика заметила во дворе почтальона и задержалась в дверях. Решила, что смысла нет идти в кабинет и ждать, пока секретарша принесет ей утреннюю почту.

Тяжелый каменный козырек над входом сохранил жизнь Джессике и рабочим, входившим в здание в момент взрыва. Они успели отбежать в сторону прежде, чем обрушилась фронтальная стена.

Джессика в ужасе оглянулась на картину разрушения на месте теперь уже бывшего здания химического завода. Но в тот момент она думала не о заводе, а о Роберте. В немом потрясении она уставилась на некогда горделивое каменное сооружение, которое за несколько секунд превратилось в руины подобные тем, что остались от вражеских бомбардировок.

Джессика звала мужа, но ее крик терялся среди грохота падающих камней и рева пламени. Утечка газа привела к многочисленным воспламенениям; взрывались мешки с удобрениями и химикаты в лабораториях. Забыв о себе и об опасности, Джессика бросилась ко входу в здание, откуда лишь несколько минут назад убегала. «Надо вернуться, — пронеслось у нее в голове, — надо найти Роберта».

Ее спас незнакомец, оказавшийся рядом. Заметив, куда она собирается бежать, он обхватил ее за талию. Джессика отбивалась, кричала, чтобы он ее отпустил, но он держал ее крепко, и его голос, точнее, неумолимая правда в его словах, в конце концов заставили ее прекратить сопротивление.

— Бесполезно, дорогая. Бесполезно туда бежать, слышите? Никто не выживет в таком взрыве. Они все погибли. Вы только сами погибнете, понимаете? Ждите здесь. Нам всем надо оставаться здесь.

Ему пришлось повторить предупреждение несколько раз, и в конце концов Джессика его услышала. Перестала бороться и смирилась с неизбежным. Мужчина был прав: все, кто остался в здании, наверняка умерли. Джессика заплакала, потом зарыдала; слезы полились ручьем, и страшное горе вырвалось из груди звериным воем.

Если Джессике просто повезло оказаться в относительно безопасном месте, спасение Роберта можно назвать настоящим чудом. Он вошел в кабинет за несколько секунд до детонации и в момент взрыва открывал жалюзи на большом панорамном окне, чтобы впустить в комнату дневной свет. Силой взрыва его выкинуло в окно. Ударная волна отнесла его так далеко, что обрушившиеся каменные стены уже не причинили ему никакого вреда.

Хотя Роберт не погиб, взрыв нанес ему серьезные увечья. Сотни осколков стекла вонзились в кожу и оставили крошечные порезы, но это было не худшее, что с ним случилось. При падении он сломал обе ноги, но сильнее всего пострадала правая рука: ее расплющило и оторвало обломком обрушившейся стены, пока Роберт лежал, распластавшись на заснеженном булыжном дворе старого завода.

Тут его и нашла Джессика. Услышав ее крик о помощи, пробившийся сквозь рев пламени и грохот падающих стен, прибежал тот самый человек, что не дал ей вернуться в обрушившееся здание. Он быстро оценил ситуацию и заметил, что из раздробленной культи хлещет кровь.

— Надо остановить кровотечение, — крикнул он.

— Жгут. — На Джессику вдруг снизошло спокойствие. Теперь она могла действовать, чтобы спасти Роберту жизнь, и это привело ее в чувство. — Найдите что-нибудь, что можно использовать как жгут.

Незнакомец сорвал с себя галстук и протянул ей.

— Возьмите.

Не нуждаясь в указаниях, Джессика выхватила галстук и попыталась перетянуть плечо Роберта. Помощник огляделся и нашел кусок металла.

— Погодите. — Он поднял подставку для мензурок, выброшенную ударной волной из лаборатории. — Просуньте это в узел и затяните как можно крепче. И ни в коем случае не отпускайте, пока не приедет помощь. А я пойду посмотрю, остался ли кто живой в этом аду.

В нескольких ярдах от места, где Джессика склонилась над лежавшим в беспамятстве Робертом, незнакомец поднял с земли блокнот.

Пытаясь остановить кровотечение, Джессика оглянулась на человека, который ей помогал. Он не был похож на героя, но за несколько коротких минут спас ей жизнь и, возможно, помог спасти и жизнь Роберта. За это она будет вечно ему благодарна. Но, будучи в шоке и смятении, Джессика не обратила внимания, что ее спаситель не носил униформу рабочего завода, а был в галстуке, а галстуки в компании надевали лишь ученые в лаборатории и главы отделов. Джессика знала всех сотрудников в лицо, но этот человек был ей незнаком; впрочем, тогда она не придала этому значения.

* * *

Дженни внимательно смотрела на свекра. Тот казался растерянным, что, впрочем, было неудивительно: страшный взрыв на химическом заводе попал на передовицы всех газет от «Брэдфорд телеграф» до «Телеграф и Аргуса».

— Папа, ты, верно, очень тревожишься из-за случившегося на заводе?

— А как еще? Разве можно не тревожиться? Погибли рабочие, но это еще полбеды. Джессика Бинкс в ужасном состоянии. Она отделалась порезами и синяками, но ее муж — один из основателей компании — очень серьезно ранен. Возможно, даже не выживет. Он потерял руку, получил многочисленные тяжелые травмы головы и тела, и, даже если он выкарабкается, сложно сказать, в каком будет состоянии. Помимо человеческой трагедии, взрыв обойдется нам в копеечку, а мы сейчас в очень уязвимом положении.

— Дела идут плохо? — спросила Дженни.

— Не сказать чтобы хорошо, — признался Сонни. — Народ еще не оправился от военных лишений. Боюсь, люди просто разучились тратить деньги и расстаются с ними лишь при крайней необходимости. А когда Саймон доложил в головной офис о взрыве, из Австралии пришли плохие новости. У них там свои проблемы. Скандал в подразделении компании, которое занимается добычей минералов. Отходы производства попали в воду, что привело к гибели нескольких человек. Проводится расследование, и пока еще не доказано, что «Фишер-Спрингз» в ответе за утечку, но, если это докажут, компании придется выплатить огромную компенсацию. Плохие новости из британского филиала привлекут внимание к нашим финансовым трудностям, а нам сейчас совершенно не нужно, чтобы кто-то из австралийской штаб-квартиры оценивал нашу эффективность.

— А концерн, как думаешь, испытывает финансовые проблемы? — спросил Марк.

Сонни внимательно на него посмотрел.

— Не думаю, это слишком основательный бизнес; они работают во многих сферах промышленности и не складывают яйца в одну корзину. Меня одно злит: в период экономического спада мы работали без выходных и праздников, и вот наконец дела пошли в гору, а тут война! Война остановила наше развитие. А сейчас у нас был шанс начать все заново, и опять на нас обрушились проблемы. Мне уже иногда кажется, не лучше ли оставить эту компанию и основать новую.

— Если тебя так тревожат возможные последствия взрыва, почему не напишешь владельцу концерна в Австралию? — предложил Марк. — Вы же знакомы, да? Это он приезжал к нам в гости, когда я был маленьким? С ним еще была жена и девочка. Патрик, верно?

— Патрик Финнеган. Да, он приезжал от лица «Фишер-Спрингз», когда те выкупили «Хэйг, Акройд и Каугилл». Надо подумать.

Тем же вечером Сонни позвонил Саймон Джонс и принес плохие новости из Брэдфорда:

— Увы, Сонни, Роберт Бинкс не выжил. Сегодня днем он умер от травм. Джессика звонила час назад. Она в ужасном состоянии, можешь себе представить. Я составляю телеграмму Патрику Финнегану.

1949 год навсегда запомнится Сонни чередой похорон. Ему пришлось присутствовать на погребении Роберта Бинкса и всех жертв взрыва на заводе. Когда он и другие члены семьи вспоминали печальные события той зимы, все соглашались, что смерть Роберта стала самой ужасной трагедией. Он не был их близким родственником, но смотреть на убитую горем Джессику было невыносимо. Никакие слова, как верно подметил Сонни, не могли даже ненадолго облегчить ее муки.

Глава десятая



Люк Фишер вернулся в семейную компанию, откуда ушел почти десять лет назад, но его возвращение едва ли можно было назвать триумфальным. Собравшиеся на плановое совещание в переговорной руководители отделов с большим удивлением обнаружили Люка во главе стола; Патрик Финнеган сидел по его правую руку. Те, кто работал в компании давно, узнали Люка, но новые директора недоумевали, кто этот молодой человек и с какой стати он занял кресло того, кому принадлежала вся власть.

Чтобы ознакомиться с изменениями, произошедшими в компании в его отсутствие, и оценить влияние военных лет на течение бизнеса, Люку пришлось провести все выходные в офисе. Он обошел все здание, осмотрел просторный кабинет с двумя письменными столами, который когда-то занимали его родители, а потом — Патрик Финнеган. Теперь им с Патриком предстояло работать в этом кабинете вместе.

Дожидаясь начала совещания, Люк чувствовал себя полностью в своей тарелке. Он знал, что его место здесь; это было особое ощущение. Он словно вернулся домой.

После совещания они с Финнеганом направились в кабинет. Открывая дверь, Люк произнес:

— Прежде чем мы займемся делами, я должен вам кое-что сообщить, дедушка.

Патрик растерялся.

— Дедушка? Люк, ты назвал меня дедушкой?

Люк улыбнулся:

— Белла беременна. На самом деле она призналась еще в вечер нашей свадьбы, но попросила пока никому не говорить.

— Это прекрасно; надо скорее рассказать Луизе, — просиял Патрик. — Что касается компании, тебе удалось просмотреть документы? — Патрик указал на папки в руках Люка.

— Кажется, дела идут неплохо, по крайней мере в Австралии, — ответил Люк. — Что до Британии, неудивительно, что показатели просели, учитывая состояние британской экономики. Хотя взрыв на химическом заводе может обойтись нам в копеечку. А что за история с выбросами?

— Управляющий директор горнодобывающей компании считает, что нам не о чем беспокоиться, но я в этом не уверен. Расследование продолжается.

Люк задумался.

— В отчете он не написал ничего конкретного — мол, в соседнем городке было несколько необъяснимых смертей и болезней. Мне все это не нравится. А видели жалобу от местных рыбаков?

— Да, но нет причин полагать, что компания имеет отношение к тому, в чем ее обвиняют.

— И что нам, по-вашему, делать? — спросил Люк.

— Ничего. По крайней мере, пока. Одно могу сказать точно: мы не можем закрыть горнодобывающий завод в ожидании проверок, которые докажут нашу непричастность. Ты видел цифры. Видел прибыль от этой шахты. И спрос растет, следовательно, прибыль тоже будет расти.

— Но если выяснится, что проблема возникла из-за нас, придется уплатить огромные неустойки.

— Пусть попробуют доказать. Думаю, надо просто подождать. Если все обойдется, мы ничего не потеряем. Эти болезни могут быть вызваны чем угодно. Даже если причина в выбросах, токсины могли попасть в речную воду откуда угодно. Может, какой-нибудь фермер сливал в реку отходы — откуда мы знаем? Тут полно тех, кто не соблюдает технику безопасности.

Прошел всего месяц со дня возвращения Люка на работу, как снова пришли дурные вести. Однажды утром, всего через час после его прихода в офис к ним с Финнеганом наведался посетитель.

Это был глава горнодобывающей компании. Он нервничал, и вскоре выяснилось, что на то была веская причина. Люк и Патрик молча выслушали его отчет.

— Как это произошло? — спросил Финнеган, когда директор договорил.

— По неосторожности и незнанию, — признался тот. — Управляющий шахтой не знал, что отходы, образующиеся при добыче руды, опасны для здоровья, хотя, когда мы брали его на работу, он проходил обучение. А его заместитель не провел своевременную инспекцию на рудопромывочной фабрике и не заметил, что отходы сливаются в реку выше плотины, где идет забор питьевой воды для соседнего города. По правилам отходы можно сливать только ниже плотины.

— Что за бред, — прервал его Люк, — отходы вообще нельзя сливать в реку! Отработанная вода должна поступать по трубе в специальное водохранилище, где ее фильтруют, обрабатывают и проверяют на безопасность.

— Может, и так, но это им урок на будущее, — сказал Финнеган. — А сейчас что нам грозит?

— Три человека мертвы, семь в критическом состоянии в больнице и еще двадцать больны. Кроме того, погибли более двухсот голов скота. — Директор поник и закусил губу.

— Проклятие, это обойдется нам в копеечку, — ответил Финнеган. — Пострадавшие потребуют огромную компенсацию.

— Я постараюсь минимизировать издержки, — пообещал управляющий, пытаясь вернуть доверие к себе.

Люк Фишер накинулся на директора:

— Нет уж. Мы так не работаем. И никогда не работали. Мои родители основали эту компанию не только для своей выгоды; они стремились приносить пользу обществу, а не травить людей, обманом пытаясь отнять у них компенсацию, положенную им по праву!

Финнеган продолжил:

— Вы должны немедленно закрыть шахту и завод и принять необходимые меры для исправления ситуации. И я имею в виду не временное решение, а постоянное. Поговорите с директором плотины, узнайте, что нужно сделать для очищения воды. Съездите в город и устройте встречу с местными властями. Предложите помочь с лечением; если понадобится, пригласите врачей из Сиднея и Мельбурна. Мы возместим все издержки. Скажите, что мы готовы выплатить любую компенсацию.

— Я отправлю туда кого-нибудь из наших как можно скорее, — пообещал директор.

Люк вскочил из-за стола.

— Нет, не отправите! — дрожащим от гнева голосом ответил он. — Вы сами туда поедете, немедленно. И останетесь, пока не сделаете все, о чем мы вас попросили. Оставайтесь в городе. Попейте местной воды, если это поможет прочистить мозги! Я приеду завтра и выслушаю предварительный отчет, а потом буду приезжать каждую неделю и проверять, чтобы вы все делали правильно. Понятно?

Они проводили директора.

— Что скажешь? — спросил Финнеган, когда за ним закрылась дверь.

— Скажу, что этот малый только что лишился высокооплачиваемой работы.

— Я тоже так подумал, — согласился Патрик.

* * *

Через две недели в кабинет Патрика Финнегана влетела его встревоженная секретарша.

— Простите, что прерываю, мистер Финнеган, с вашей женой что-то случилось. Мне только что позвонили — ее увезли в больницу. — Секретарша повернулась к Люку. — Ваша сестра сказала, что нашла ее на полу на кухне без сознания. Ее лихорадило, поднялась температура. Ее отправили на скорой; мистера Финнегана просили сразу ехать в больницу.

Финнеган растерянно смотрел на секретаршу.

— Вам Дотти позвонила?

Та кивнула.

— Езжайте, дядя Патрик, — сказал Люк. — Вам надо быть в больнице.

После ухода Финнегана Люк огляделся и вспомнил, как бывал в этом кабинете в детстве. Повинуясь неведомому импульсу, он подошел к столу Патрика и встал рядом. На стене висела старая карта штата. Люк долго смотрел на нее, потом провел пальцем по линии, обозначавшей реку. Несколько минут спустя на его лице отразились растерянность и гнев.

Он быстро прошагал к двери и позвал секретаршу Финнегана.

— Соедините меня с местной больницей. Мне надо поговорить с лечащим врачом миссис Финнеган. У меня есть сведения, которые могут помочь.

Через некоторое время секретарша дозвонилась.

— Вам сегодня привезли пациентку, Луизу Финнеган, — сказал Люк снявшей трубку медсестре. — Меня зовут Люк Фишер, я ее зять. Дело в том, что мне кажется, я знаю, чем она больна. Вы наверняка не можете выяснить причину. Думаю, у нее отравление минералами.

— От зараженной воды, как у пострадавших из того городка?

— Именно. Я изучил старую карту местности; от реки отходит ручей и течет мимо поместья Финнеганов. Это приток реки, где произошло заражение. — Люк перевел дыхание. — Теща плавает в этом ручье каждое утро. И если она случайно глотнула воды…

* * *

Хотя в доме Финнеганов Дотти ждал теплый прием, Эллиот едва перемолвился с ней словечком за все время, что она у них жила, — а она переехала почти год тому назад. Дотти начала думать, что чем-то обидела Эллиота, может, словом, а может, и делом. Ее расстраивала его холодность, ведь юноша ей очень нравился. Он всегда был ее любимчиком, хотя она не знала, почему из всех членов семьи отдавала предпочтение именно Эллиоту и почему никто из ее знакомых молодых людей не вызывал у нее столь сильной симпатии. Его отстраненная манера ранила чувства Дотти.

И если бы Луиза не заболела, эта ситуация могла бы тянуться и дальше. Из детей Финнеганов дома остался лишь Эллиот: Изабелла вышла замуж, младший брат Эллиота, Финлей, учился в Америке. Когда Дотти нашла Луизу без сознания на кухне, она успела лишь нацарапать короткую записку Эллиоту, объяснив, что случилось, и уехала с Луизой на скорой.

Когда приехал Патрик и вошел в отдельную палату, куда поместили Луизу, Дотти как раз собиралась уходить.

— Возьму такси, — сказала она Финнегану, — и подожду новостей дома.

Патрик кивнул; он так тревожился за жену, что слова Дотти пролетели у него мимо ушей.

Дотти вышла на улицу и стала ловить такси, но увидела Эллиота; тот подъехал на своей маленькой машине и резко остановился, скрипнув тормозами.

— Как мама? — выпалил он, выпрыгивая из двухместного автомобиля.

Дотти коснулась его плеча.

— Я правда не знаю, Эли. — Дотти машинально назвала его прозвищем, которое ему дали в день крещения. — Она в критическом состоянии. Но благодаря Люку известна причина, и теперь врачи считают, что ее удастся спасти. — Она объяснила, что они узнали. — Пойдем, Эли, отведу тебя к ней. Твой папа в палате. — Дотти взяла юношу за руку, и они вместе пошли по коридору. Этим жестом она пыталась его успокоить, но заметила, что Эллиот слегка дрожит. Она списала это на тревогу за безопасность матери, а его порозовевшее лицо — на поездку в открытом автомобиле. Увидев мать на больничной койке, беспомощную, без сознания, Эллиот пришел в сильное смятение.

Патрик тихонько подозвал Дотти и велел увести мальчика.

— Присмотри за Эли, хорошо? Я не могу еще и за него тревожиться. Если что-то изменится и вам надо будет приехать, я позвоню. Люк и Изабелла останутся здесь еще ненадолго, а я буду с Луизой, сколько потребуется.

Дотти поняла мрачный намек в его словах; поняла и что он имел в виду, говоря «вам надо будет приехать». Она кивнула.

Когда Дотти и Эллиот вышли на парковку, она спросила:

— Хочешь я сяду за руль?

Эли покачал головой:

— Не волнуйся, со мной все в порядке.

Он открыл для нее пассажирскую дверь. Дотти не привыкла к такому вежливому обращению. Еще больше ее удивило его вождение, нетипичное для молодого парня: он соблюдал ограничения скорости, не сворачивал резко и не пытался идти на обгон, а спокойно вел автомобиль, соблюдая правила дорожного движения.

— А мне казалось, все молодые люди гонят, как ветер, когда катают девушек, — подразнила Дотти Эллиота, пытаясь отвлечь его от гнетущей сцены, свидетелями которой они только что стали.

Он коротко посмотрел на нее и улыбнулся. Его взгляд скользнул к ее ногам, а потом он снова сосредоточился на дороге. Дотти это заметила, а его следующие слова, произнесенные с нежностью, подобной ласковому прикосновению, привели ее в полное недоумение.

— Только глупец будет ехать неосторожно, когда в его машине такой бесценный груз.

Дотти слегка покраснела, пристально взглянула на Эллиота, но ничего не ответила. Когда они приехали, она спросила:

— Хочешь, приготовлю что-нибудь поесть?

— Нет, спасибо, я не голоден, — ответил Эллиот и направился к лестнице.

Дотти посмотрела ему вслед. Его слова звучали отрывисто, даже грубо. В таком тоне он обращался с ней с момента ее переезда в дом Финнеганов. Но в машине он смотрел и говорил совсем иначе: ласково и заботливо. Неудачный брак научил Дотти одному: любые недомолвки лучше разрешать сразу, не давая проблеме разрастись подобно снежному кому. Она направилась наверх, решив напрямую спросить Эллиота, в чем дело, и раз и навсегда выяснить отношения.

Ее чувства к нему приводили ее в смятение. С тех пор как Финнеганы взяли Фишеров к себе на воспитание после смерти родителей, она считала Эллиота своим братом. Сейчас же к сестринским чувствам примешались другие. Он притягивал ее; и почему нет? Он был привлекательным юношей и, насколько она знала, отличался добротой и учтивостью, поэтому его поведение последних месяцев еще больше ее смущало.

Глава одиннадцатая



Стояла жара, и Эллиот снял рубашку. Дотти вошла в его комнату и вдруг осознала, что мальчик, которого она знала всю жизнь, стал мужчиной — с очень красивым телом. Он сидел на краю кровати и разглядывал лист бумаги. Увидев ее, Эллиот поспешно убрал его под подушку.

— Что у тебя там? — спросила Дотти, на миг забыв, что собиралась ему сказать.

— Ничего, — пробормотал он и залился краской.

— Покажи.

— Говорю же, там ничего нет.

— Эли, что с тобой? Я чем-то тебя расстроила? Я знаю, ты беспокоишься о маме, но с тех пор, как я переехала к вам, ты или игнорируешь меня, или обходишь стороной, как кучу кенгуриного помета! Давай же, выкладывай, почему ты так груб со мной?

— Я не… я не груб. Я не умею быть грубым. Тем более с тобой.

Его тон и искренность его слов навели Дотти на догадку.

— Эли, — вкрадчиво произнесла она, — тебе не нравится, что я здесь?

— Нет, нет, что ты. Я очень рад, что ты здесь.

И снова она услышала эту отчаянную нотку в его голосе. Он смущенно заерзал на кровати, и от движения из-под подушки показался край бумаги. Эли не успел остановить Дотти, та выхватила листок и расправила, не обращая внимания на его протестующие крики. Как завороженная она уставилась на фигуру на рисунке.

— Эли, — произнесла она голосом мягким, как ласка, и еле слышным, почти шепотом. — Когда ты это нарисовал?

— Больше четырех лет назад, — пробормотал он, покраснев от стыда.

— Но это… это я. Когда ты?.. Когда ты видел меня без одежды? Ты что, подглядывал за мной?

— Нет, я бы никогда так не поступил, — сердито ответил Эллиот. — В тот день была жара. Я проходил мимо твоей комнаты, а дверь была приоткрыта. Я случайно увидел. И понял, что должен тебя нарисовать.

— Хочешь сказать, ты нарисовал этот портрет в таких подробностях, лишь мельком на меня посмотрев? Все, даже… — Она указала на самые интимные части своей анатомии.

Он кивнул, онемев от страха перед ее возможной реакцией.

— Эли, но это же… невероятно! Я догадывалась, что ты талантлив, но не знала, что настолько. Жаль, что в жизни я не так хороша, как на рисунке.

— Не говори глупости, Дот. Ты чудо как хороша.

Только Эли называл ее Дот. Он прозвал ее так много лет назад. Потом она заметила, что он никогда не обращался так к ней в присутствии других, лишь когда они оставались наедине. Но Дотти ничего не имела против; ей нравился их маленький секрет. Она внимательно рассмотрела набросок, вгляделась в каждую линию. Опустила лист и взглянула на художника, знавшего ее тело лучше кого-либо другого. Почти не думая, пробормотала:

— Похоже на портрет женщины, которую разглядывает любовник.

Он встал и приблизился к ней; их тела почти соприкасались, и по выражению его лица Дотти поняла, что ее полушутливый комментарий на самом деле был правдой. Он взял ее за руки чуть выше локтей.

— Так и было, Дот, по крайней мере в моем воображении. А если тебе казалось, что я с тобой холоден или избегаю тебя, так это потому, что я боялся себя выдать. Боялся, что ты посчитаешь мое увлечение глупой детской фантазией и расскажешь остальным. Я бы не вынес чужих насмешек надо мной из-за «подростковой влюбленности». Потому что это не подростковая влюбленность. И никогда такой не была.

— И ты все это время держал это в себе?

Он кивнул.

— Сначала думал, что это просто увлечение и оно пройдет. Что я перерасту. Я пытался, Дот, поверь. Встречался с другими девушками, но ни одна с тобой не сравнится.

Дотти ощутила внезапный укол от слов «другие девушки» и с удивлением поняла, что ревнует.

Она заглянула в его глаза, а он продолжал:

— Но теперь мне уже все равно. Хочешь рассказать всему свету, чтобы все надо мной смеялись? Рассказывай. Моих чувств это не изменит, Дот. Ничто их не изменит.

— Эли, — тихо произнесла она, — я бы никогда так с тобой не поступила. Ты слишком дорог мне, я бы не стала тебя обижать. Но сам посуди. Мне тридцать один год, а тебе — двадцать три; я была замужем и овдовела. Муж издевался надо мной и бил. Не все шрамы остались на виду. — И она коснулась лба, иллюстрируя свою мысль. — Если бы у твоих родителей был список всех качеств, которые они не хотели бы видеть в твоей избраннице, я подошла бы по всем пунктам.

— Мои родители тут ни при чем. Главное — мои и твои чувства. Больше для меня ничего не имеет значения.

— Эли, попробуй рассуждать здраво. Думай головой, а не… сам знаешь чем. У тебя впереди вся жизнь, и…

— Да, — прервал ее он, — и я хочу провести ее с тобой. — Эллиот глубоко вздохнул. — Не думай, что я говорю это лишь потому, что хочу с тобой переспать. Я этого хочу, но дело не только в этом. А в твоей доброте, чистоте и нежности. В твоей отзывчивости, кротости и чуткости. Мне нравится смотреть на тебя, быть рядом. Меня волнует даже запах твоего тела. Ни одна из девушек, с которыми я был, не волновала меня так сильно, как ты, даже когда тебя рядом не было. Достаточно лишь подумать о тебе, как меня охватывает дрожь.

Новый укол ревности в этот раз ощущался острее.

— Никогда больше не упоминай своих бывших девушек, — отрезала Дотти.

Эллиот уставился на нее, не веря своим ушам. Потом улыбнулся, и в этой улыбке смешались надежда, торжество и скрытое желание. Дотти задрожала, когда он притянул ее к себе и крепко сжал в объятиях. Тихо застонала, почувствовав его возбуждение сквозь тонкую ткань брюк.

— Эли, не надо… это неправильно… мы не должны…

Он потянулся и расстегнул ее платье; оно упало на пол. Через несколько секунд за платьем последовал бюстгальтер. Он начал ласкать ее грудь, и его легкие уверенные прикосновения пробудили в ней желание столь сильное, какого она никогда не испытывала. Она словно погрузилась в сон и не смогла бы остановиться, даже если бы захотела. Ее сопротивление растаяло, и она подняла голову, встречая его поцелуй.

Через несколько секунд они легли на кровать обнаженными. Эллиот перевернул ее на спину и встал рядом на колени; на его лице читалась легкая тревога, словно он не до конца верил в происходящее.

— Ты уверена? — спросил он.

Она не ответила, лишь улыбнулась.

Прошло много времени. Они лежали, крепко обнявшись; оба вспотели, и она произнесла:

— Бедные твои бывшие девушки. Упустили такого парня.

— Что ж, пусть жалеют. Теперь это все принадлежит тебе. И даже папа, между прочим, велел тебе за мной присмотреть, — добавил он и снова перевернул ее на спину.

* * *

Лишь через несколько дней, проведенных в напряженном ожидании, врачи смогли обнадежить Патрика Финнегана и сказали, что Луиза поправится после болезни, настигшей ее столь стремительно и затронувшей весь организм. Теперь Патрика тревожило лишь одно — Эллиот и Дотти, оставшиеся одни дома.

Через два дня после того, как Луиза попала в больницу, Патрик смог наконец спокойно поговорить с сыном. Он заехал домой принять душ, побриться и переодеться; затем собирался быстро заглянуть в контору и снова вернуться в больницу.

— Как ты здесь один? — спросил он. — Дотти за тобой присматривает? — Он заметил, что в последнее время они холодны друг к другу, но решил, что они повздорили из-за какой-то мелочи. Теперь же, когда Дотти и Эллиот остались вдвоем, было важно, чтобы они забыли о своих разногласиях и снова поладили.

Эллиот посмотрел на него:

— Все в порядке, пап. Обо мне не волнуйся. Дотти молодец. Она отлично обо мне заботится. А ты думай лишь о том, чтобы мама скорее поправилась.

— Я останусь в больнице и оттуда буду поддерживать связь с конторой, но хотел убедиться, что дома все в порядке.

— Слушай, пап, делай что должен. Дотти сделает все, о чем я попрошу.

— Хорошо. Загляну после обеда и заберу вещи. Буду звонить каждый день, пока это не кончится и я не привезу маму домой.

Он не добавил, чем это может кончиться, потому что не хотел об этом думать.

Эллиот подождал, пока отцовская машина скроется из виду, и быстро зашагал наверх, чтобы сообщить Дотти новости. Та крепко спала в своей комнате. Эллиот тихо разделся, не желая ее будить, но, когда лег рядом с ней в кровать, она повернулась и притянула его к себе. Почти шепотом он рассказал о неожиданном повороте событий.

— Не пойми меня неправильно, — добавил Эллиот, — я хочу, чтобы мама выздоровела и вернулась домой, но теперь у нас есть несколько дней наедине. И я сказал папе, что ты делаешь все, о чем я тебя попрошу. — Он начал ее ласкать. — А врать родителям нехорошо, сама знаешь.

Дотти задумалась.

— Мне кажется, лучше ничего про нас никому не рассказывать.

— Почему? Я хочу, чтобы все знали.

— Подумай, Эли. Твой папа сейчас весь в тревоге. Еще не хватало нового повода для беспокойства. Хватит ему болезни твоей мамы. А еще в конторе неприятности. Я говорила с Люком; помимо этой истории с загрязнением реки, в Англии трагедия. Взорвался химический завод, погибли люди.

Эллиот обнял Дотти.

— Вот за что я тебя люблю: ты всегда сначала думаешь о других, а потом о себе. Но будет нелегко скрывать от всех нашу связь, особенно если с мамой что-то случится.

Дотти понимала, что он имел в виду. Если случится худшее, Эллиоту понадобится ее поддержка.

— Согласна, но давай пока сохраним все в секрете. Если твой папа будет почти весь день в больнице или на работе, мы успеем побыть наедине.

— Мне не хватит и двадцати четырех часов в сутки с тобой наедине. — Эли снова вернулся к ласкам.

Дотти удивленно на него посмотрела:

— Ты когда-нибудь устаешь? У тебя как будто мотор.

— Ты жалуешься? Если хочешь, могу помедленнее.

Дотти не ответила, но в этом не было необходимости. Нет, она не хотела, чтобы он останавливался.

Позже, когда они уже засыпали, Дотти задумалась о новом повороте в своей жизни. Их отношения, безусловно, вызовут переполох в семье. Но Дотти впервые ощущала крепкую привязанность, которой ей так не хватало. Все началось с того, что она потеряла родителей и сестру. Теперь из семерых детей Фишеров они с Люком остались вдвоем. Но Люк долго пропадал за границей и на войне, ее брак оказался катастрофой, и мысль, что Эли рядом и на него можно положиться, что их связали крепкие узы, которые возможны лишь между возлюбленными, приносила ей огромное утешение.

* * *

Люк Фишер спокойно принял дополнительные обязанности, свалившиеся на него, когда Патрику пришлось остаться с женой в больнице. Он тоже тревожился за здоровье тещи и за нервы Изабеллы, которая переживала из-за матери. Жену мучила сильная утренняя тошнота и резкие колебания настроения. Люк никогда не мог предсказать, кто встретит его по возвращении с работы: заботливая любящая супруга или вспыльчивая мегера, способная завестись от любой мелочи.

Люк рассудил, что справиться с огромной ответственностью управления большой компанией можно, лишь полностью абстрагировавшись от личных проблем, которые постоянно его отвлекали. Разделить две сферы жизни оказалось не так-то просто, и позже, через много лет, он вспоминал события того времени и принятые им решения и с горечью признавал, что большинство из них навредили компании, а не принесли пользу. Но тогда он еще не мог предсказать, к чему они приведут; кроме того, у него не было опыта управления таким крупным многоотраслевым предприятием.

Вспоминая те дни, он помнил ощущение накапливающихся проблем, которые наваливались со всех сторон, не давая никакой возможности разгрести их все. Позже он сказал: «Как только мне казалось, что одна катастрофа позади, случалась другая; они прилетали ко мне, как письма с пометкой „лично в руки“».

Вернувшись в «Фишер-Спрингз», Люк продиктовал секретарше весьма эмоциональный меморандум, в котором отразился его жгучий гнев за смерть Филипа.


Хочу, чтобы это письмо дошло до всех глав департаментов в Австралии и зарубежных филиалов. С сегодняшнего дня вам запрещено принимать на работу японцев. Кроме того, всем компаниям в составе концерна запрещается вести торговые операции с предприятиями и организациями, находящимися в Японии, дочерними филиалами японских компаний или с теми, кто тесно связан с Японией. Неподчинение приказу повлечет за собой немедленное увольнение без выходного пособия и льгот.


Секретарша взглянула на него и улыбнулась.

— Полагаю, тут все предельно ясно, — безэмоционально сказала она.

— Не слишком категорично?

— Не волнуйтесь. По мне, так все нормально, и, если честно, думаю, большинство австралийцев возражать не станут. Сейчас напечатаю.

Что-то в ее тоне подсказало Люку, что секретарша не просто выражала свое непредвзятое мнение.

— Эти ублюдки пытали моего брата, — объяснил он, — и, судя по всему, вы тоже знаете кого-то, кто от них пострадал.

— Мой зять, — ответила секретарша. — Он вернулся домой, но выглядит как ходячий скелет, а ведь война закончилась два года назад. Помимо физических увечий, его мучают страшные кошмары. Он будит весь дом, кричит и не может остановиться. Вы их ублюдками назвали? Я бы сказала, это любезность.

Люк смотрел женщине вслед. Новые свидетельства жестокости, которую пришлось пережить Филипу и другим солдатам, опечалили и разозлили его. И хотя секретарша об этом не догадывалась, своими словами она только что обеспечила себе пожизненное место в его компании.

В последующих действиях Люка крылся любопытный парадокс. Запретив связи с одним бывшим врагом, он начал помогать людям, которых тоже можно было бы считать противниками. Однако для Люка Джанни и Ангелина Рокка всегда были австралийцами, невзирая на их итальянское происхождение. К тому же Люк своими глазами убедился, на что способны его сограждане, разорившие виноградник Джанни. В тот день Люк вызвал к себе главу инженерно-строительного департамента и управляющего директора сельскохозяйственным филиалом и безапелляционным и не терпящим возражений тоном объяснил, что от них требуется.

У инженера возникло лишь одно замечание.

— На эту площадку будет трудно привлечь рабочих.

Люк покачал головой.

— Не будет. Поговорите с констеблем местной полиции. Он в курсе случившегося на винограднике и в курсе моих планов. Он сделает так, что рабочие выстроятся в очередь, хотят они того или нет.

Глава двенадцатая



С уходом Джессики в траурный отпуск у Сонни, Саймона Джонса и Марка появились новые причины для тревоги, и времени предаваться горю совсем не осталось. Хотя никто не был этому рад. Все началось с телеграммы из Австралии.

— Оказывается, у Патрика Финнегана проблемы куда серьезнее деловых неурядиц. Мне доложили, что он сейчас не ходит в контору, его жена Луиза сильно заболела. К сожалению, отравление воды на шахте коснулось и ее, и пока неизвестно, выживет ли она. В отсутствие Патрика концерном управляет один из Фишеров. Мы его не знаем и не можем влиять на его деловые решения. Кроме того, невозможно предсказать его реакцию. Едва ли этот человек станет поддерживать нас, как поддерживал Патрик.

Сонни не догадывался, что человек, взявший на себя управление концерном, приходился ему племянником, и в этом крылась определенная ирония. Мать Сонни, Ханна Каугилл, могла бы рассказать ему об этом, но она умерла и унесла эту тайну с собой в могилу.

Через месяц пришло письмо из головного офиса в Австралии за подписью нового управляющего директора Люка Фишера. Содержание послания было кратким, не совсем неожиданным, но все же в него было трудно поверить. Фишер заявил, что решил закрыть британский филиал, объясняя это не только взрывом на химическом заводе и компенсацией, которую «Фишер-Спрингз» предстояло выплатить из-за катастрофы на шахте, но и довольно низкой прибылью подразделения. Последний фактор стал определяющим.

— Я, мягко говоря, расстроен, — признался Сонни Саймону, — не столько за себя, сколько за наших сотрудников. Средний возраст наших рабочих — сорок-пятьдесят лет, а с нынешним уровнем безработицы найти новое место будет практически невозможно.

— Даже если и так, — ответил Саймон, — мы тут бессильны. У нас осталось лишь текстильное производство, а этого мало, чтобы обеспечить рабочие места всем, кто их потеряет. Открывать новый химический завод мне не хотелось бы.

— Но это несправедливо, — впервые за все время вмешался Марк. — Мы же читали отчет и знаем, что вызвало взрыв. Нельзя винить все химическое подразделение в небрежности одного человека, решившего согреть замерзшую трубу, по случайности проходившую рядом с газовой!

— Если мы решим снова открыть химический завод, одной прибылью с текстильного производства уже не обойтись, Саймон прав. Но я согласен с Марком насчет взрыва. Проблема в том, что со смертью Роберта мы потеряли главного технического специалиста. Кто еще сможет заново организовать химическое производство?

В итоге директора так ничего и не решили и закончили собрание. Но выход, как ни странно, нашелся сам собой через пару недель после этого обсуждения. На самом деле, как верно заметила Рэйчел, он все время был у Сонни под носом, но в силу занятости тот просто его не замечал. Идея возникла за ужином во время случайного разговора с Дженни.

— Если тебе нечем будет заняться, папа, — сказала она Сонни, — ты мог бы помочь Марку с его грандиозным планом по захвату мира.

— Ты по-прежнему хочешь заниматься производством синтетических волокон? — спросил Сонни.

— Я бы давно этим занялся, будь у меня финансирование, — ответил Марк. — Мне предлагали производить полиэстер по лицензии одной американской компании, владеющей патентом, но там нужны такие деньги и современный завод, что мне это просто не по силам. Идея хорошая, но останется идеей, если только в субботу восемь матчей не сыграют вничью — вот тогда я разбогатею!

— Я думала, футбольный сезон закончился, — заметила Рэйчел.

— Это метафора, мам. Я к тому, что у меня просто нет таких денег.

Рэйчел собиралась ответить, но взглянула на Сонни и передумала. Она знала, что означало это выражение лица, и догадалась, что Сонни обдумывал план Марка и пытался понять, насколько тот осуществим и как можно помочь.

Вторую идею преподнесли Джессике буквально на блюдечке. Она вышла на работу и как раз собиралась домой, стоя на пороге своего временного кабинета в здании «Фишер-Спрингз», когда ей сообщили, что ее ждет посетитель. Она заглянула в приемную и замерла, сразу узнав мужчину, которого видела лишь один раз, коротко и в самых чудовищных обстоятельствах.

— Вы, — ахнула она, — вы были на фабрике, когда она взорвалась!

Мужчина улыбнулся:

— Верно, хотя вас послушать, можно решить, будто я ее и взорвал.

— Простите, я даже не знаю, как вас зовут. — Джессика подошла и пожала ему руку. — Но я очень вам благодарна. В тот день вы спасли мне жизнь, и хотя Роберт… — Она сморгнула слезы. — Роберт, мой муж, погиб, я знаю, что вы пытались спасти и его. — Она вдруг поняла, что все еще держит незнакомца за руку, и резко ее отпустила. — Так чем я могу помочь?

— Меня зовут Дэвид Лайонс. И я к вам по поводу взрыва.

Джессика подозрительно взглянула на мужчину. Неужели пришел просить денег, подумала она. Его имя отчего-то казалось знакомым, но где она его слышала?

— Слушаю, — ответила Джессика.

— В день взрыва я нашел вот это. — Лайонс достал блокнот с порванной обложкой и пятнами сажи. — В суматохе я просто сунул его в карман и забыл. Нашел, когда отдавал пальто старьевщику. Простите, что так долго не приходил. Сначала я не знал, где вас искать, а когда пришел сюда, мне сказали, что вы в отпуске. Я заходил много раз, хотел отдать вам его лично, ведь вы — директор фабрики. Нельзя было допустить, чтобы блокнот попал в плохие руки. Не знаю, чей он, но его содержание представляет чрезвычайный интерес, и это мягко говоря. Я его почистил, — добавил Лайонс.

Джессика расслабилась и улыбнулась. Протянула руку и забрала у него блокнот. Одного взгляда на почерк на первой странице хватило, чтобы понять: блокнот принадлежал Роберту.

— Спасибо, что принесли блокнот. — Она помолчала. — Пройдемте в мой кабинет.

Они сели за стол, и Джессика спросила:

— Почему вы решили, что написанное здесь представляет «чрезвычайный интерес»?

— Эти формулы, — Лайонс указал на блокнот, — ничего подобного я никогда не видел и не встречал ни в одной книге.

— Неужели? А вы химик, мистер Лайонс? — нахмурилась Джессика и спросила: — А почему ваше имя кажется таким знакомым? Уверена, мы не встречались, за исключением того дня.

— Я химик, можно даже сказать, специалист. А мое имя вам знакомо, потому что в день взрыва я шел на встречу с вами. Вы назначили мне собеседование на должность ассистента в лаборатории, но теперь это, само собой, уже неактуально.

Его слова всколыхнули воспоминания о роковом дне.

— Конечно! Вот почему вы были в костюме и галстуке! Рада, что мы это выяснили. А теперь расскажите подробнее об этих формулах и что в них особенного.

— До войны я несколько лет работал в фармацевтической промышленности. Формулы из блокнота — кажется, это испытания новых лекарств. Если испытания окажутся эффективными, разработчики озолотятся, поэтому я рад, что записи не сгорели. Я принес их вам, решив, что вы знаете, чей это блокнот.

— А многие оставили бы блокнот себе и сами занялись бы созданием этих лекарств, — заметила Джессика.

Лайонс ужаснулся:

— Это же воровство.

Джессика задумалась.

— Если эти формулы на самом деле эффективны и я решу пустить их в разработку, мне понадобится технический консультант. Оставьте свой адрес, и обещаю, что в первую очередь предложу эту работу вам.