Старый рыцарь вскинул голову, словно его ужалила оса.

— Знаю ли я?! Зубы господа, парень, неужели ты думаешь, что я настолько невежествен? Я был главным военным наставником ещё до твоего рождения! Баллиста — это метательное орудие, сделанное по образцу греческой катапульты, нечто вроде огромного арбалета. Такие огромные машины метали камни или тяжёлые копья на расстояние полумили, а то и больше, с помощью пружинящей деревянной дуги, которую сгибали натянутые канаты.

Юноша, глаза которого всё ещё вдохновенно светились, кивнул.

— Да, верно, деревянной дуги. Так вот, дуга нынешнего арбалета делается из пружинящего многослойного металла. Она более мощная и упругая, чем любой деревянный лук. И в отличие от громоздкой баллисты, новый арбалет — переносной. Конечно, это тоже довольно громоздкое оружие, но тем не менее с ним вполне может управиться один человек. Только представь: обученный арбалетчик способен выпустить за минуту два болта и поразить облачённых в доспехи противников за пять сотен шагов. У меня есть один такой арбалет, хотите посмотреть?

— Ещё бы.

— Что ж. Тогда, если сможете утром вытряхнуть из постели свои древние кости, может, я вам его покажу. Сдаётся, вы будете поражены.

Анри улыбнулся.

— А я буду поражён, если ты сумеешь очнуться от дрёмы прежде, чем я оденусь и позавтракаю. Посмотрим, кто завтра на рассвете будет чувствовать себя древнее.

Андре рассмеялся.

— Ладно, посмотрим. Спокойной ночи, отец.

Юноша с улыбкой покинул умиротворённого, добродушно подтрунивавшего над ним отца. Но, идя к постели, вновь с болью подумал о тайне, из-за которой между ним и отцом пролегла пропасть.

Мессир Анри считал рыцарей-храмовников избранными. Конечно, это мнение кому-то могло показаться спорным, но Андре знал: куда важнее то, что отец понятия не имеет, что сын его действительно стал одним из избранных. Истинный брат древнего и тайного ордена, о существовании которого мессиру Анри, как постороннему, не позволено даже заподозрить.

Андре трудно было с этим смириться, даже по прошествии нескольких лет. Ему становилось легче лишь оттого, что в точно таком же положении находился каждый член древнего братства, в которое его ввели (или, как говорили братья, «возвысили») в возрасте восемнадцати лет, даже раньше, чем герцог Ричард посвятил младшего Сен-Клера в рыцари.

Братство вершило свои дела в строгом секрете. Цель братьев была проста: охранять и изучать драгоценное тайное знание, являвшееся единственным смыслом их существования. С момента возвышения и до вступления в ранг полноправного брата Андре всё более проникался реальностью этой тайны, очарованный тем, что она в себе заключала. Он часто ловил себя на том, что постоянно, ежедневно, чем бы ни занимался, размышляет о различных аспектах сокровенного знания.

Более тысячи лет, с конца первого века христианской эры, об этой тайне никто не подозревал, никто не догадывался. Сведения о самом братстве передавались избранными из поколения в поколение — и все поколения братьев ордена Воскрешения Сиона изучали громаду знаний, являвшихся краеугольным камнем ордена. Секрет, который они берегли столь ревностно и рьяно, был настолько древним и настолько чуждым повседневному миру, что, возможно, бросал вызов вере — теперь ещё больше, чем одиннадцать сотен лет назад.

Конечно же, когда Андре впервые узнал об этой тайне, она бросила вызов и его вере тоже. Но теперь он понял, что в силу своей чуждости она с незапамятных времён сказывалась на каждом из посвящённых братьев — и старых, и молодых; на ныне живущих так же, как некогда — на усопших. Она была непостижимой, осознание самого её существования вызывало тошноту и глубокий ужас перед жуткой вероятностью вечного проклятия, безвозвратной потери бессмертной души и утраты всякой надежды на спасение по обе стороны смерти.

Как только проходило первое потрясение, вызванное столкновением с неведомым, посвящённые, переживая этап сомнения и внутреннего отторжения, подвергали тайное знание безжалостному анализу, пытаясь оспорить его достоверность. Однако каждый посвящённый после долгой внутренней борьбы начинал понимать, что все до единого братья за последнюю тысячу лет прошли тот же самый путь и в конце концов уяснили: желают они того или нет, тайное знание является огромной, абсолютной истиной. И, один за другим, все братья до единого посвящали остаток дней утверждению этой истины, лежавшей в основе существования ордена.

Андре знал, что единство цели оставалось незыблемым примерно до 1127 года, когда, шестьдесят лет тому назад, орден взял себе новое имя, убрав из своего названия слово «Воскрешение», и стал называться просто орденом (или братством) Сиона. Об этом знали лишь сами братья и всякий раз горделиво улыбались, думая о том, что спустя тысячу лет Воскрешение состоялось. Оно состоялось, когда девять членов братства, рыцарей из Лангедока под предводительством Гуга де Пайена, после тщательных тайных восьмилетних поисков обнаружили под фундаментом Храмовой горы в Иерусалиме то, что, по сведениям ордена, и должно было находиться в этом месте.

Думая о вещах, которые ему известны и которых никогда не узна́ет его отец, Андре в ту ночь лёг спать, чувствуя себя в родном доме как никогда чужим.

* * *

На следующее утро отец с сыном ещё до рассвета встретились на ристалище, между внутренней и внешней стенами замка. Мессир Анри держал в руках тяжёлый арбалет, пока его сын, с плеча которого свисал колчан с тяжёлыми болтами, внимательно осматривал старый, выщербленный дубовый столб, предназначенный для упражнений с мечом.

— Сгодится, — промолвил молодой рыцарь, присоединившись к отцу. — Я буду стрелять вон оттуда, с другой стороны. Скоро света будет достаточно.

С этими словами он повёл отца на дальнюю сторону двора и остановился шагах в пятидесяти от тренировочного столба. Мессир Анри передал Андре тяжёлое оружие и, глядя, как уверенно его сын обращается с арбалетом, сразу понял: он — настоящий мастер своего дела.

Молодой рыцарь опустил арбалет дугой вниз, вставил ногу в арбалетное стремя, наклонился вперёд, так что приклад упёрся в живот, и принялся обеими руками быстро вращать ворот, оттягивая тетиву из плетёной кожи и сгибая при этом металлическую дугу. Наконец тетива оказалась позади жёлоба, в который предстояло лечь тяжёлому оперённому болту, и зацепилась за зазубренный конец проходившего сквозь арбалет спускового крючка. То была нелёгкая работа, и старший Сен-Клер восхитился тем, как легко и умело справился с ней Андре.

— Это самая трудная часть, — сказал Андре, выпрямившись и тыльной стороной ладони вытерев пот со лба. — Теперь просто вложим болт и посмотрим, на что способен арбалет.

— Это то самое оружие, которое, по твоим словам, посылает болты на пятьсот шагов?

— Оно самое. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что отсюда до столба, в который ты целишься, менее пятидесяти шагов.

— А вы просто посмотрите. Передайте мне один из болтов.

Анри вытащил один болт из лежащего на земле колчана и медленно выпрямился. Приподняв бровь, он протянул болт сыну.

— Ага, — промолвил Андре, принимая болт и укладывая его в жёлоб перед спусковым крючком. — Тяжелее, чем вы ожидали. Так и должно быть. Он железный. А теперь смотрите.

Он поднял арбалет к плечу, быстро прицелился и нажал на спусковой крючок. Раздался громкий, резкий звук, Анри увидел, как передний конец арбалета подпрыгнул высоко вверх. Он хмыкнул, встретившись взглядом с сыном.

— Да, парень, похоже, у этой штуковины слишком сильная отдача. Она так дёргается, что вряд ли из неё куда-нибудь попадёшь.

— Нет, отец.

Андре решительно покачал головой.

— Дело в том, что сила толчка так велика, что стрела сорвалась с жёлоба и улетела ещё до того, как оружие подскочило у меня руках. Смотрите.

Он показал на столб, но, как мессир Анри ни вглядывался, он не увидел воткнувшегося болта.

— Ты промазал, как я и говорил.

— При всём моём почтении, ничего подобного. Я не промахнулся. Посмотрите внимательнее.

Анри двинулся вперёд, присматриваясь к столбу. Потом споткнулся и остановился, не веря своим глазам. Железный болт в пятнадцать дюймов длиной и толщиной в палец пробил толстое крепкое бревно почти насквозь, расщепив древесину сверху и снизу. Он настолько глубоко вошёл в дерево, что торчал всего на три дюйма.

Анри протянул руку, недоверчиво коснулся болта кончиками пальцев и повернулся к сыну.

— Этот столб из прочного дуба.

Андре с улыбкой кивнул.

— Знаю, отец. Крепкого, старого, выдержавшего немало сильных ударов. Вы, наверное, помните, что я сам помогал его выбрать и укрепить здесь лет двенадцать тому назад. А теперь спросите меня снова: бьёт ли этот арбалет на пятьсот шагов?

— Нет нужды спрашивать, — ответил мессир Анри, слегка покачав головой. — Сколько такого оружия у Ричарда?

— Слишком мало для его целей, и это серьёзная проблема. У него очень мало настоящих арбалетов — я имею в виду арбалеты такого типа, с металлической дугой. А за пределами владений Ричарда в Англии и Аквитании их и вовсе нет. Имейте в виду, этим оружием пятьдесят лет вообще никто не пользовался, поэтому большинство оружейников разучились его мастерить. К примеру, этот арбалет изготовил кузнец, чьё мастерство превосходит всякое воображение. Он делает замечательные арбалеты, но я не знаю второго такого мастера. А в одиночку ему не под силу быстро изготовить много столь сложного оружия, как бы он ни старался. Правда, сейчас кузнец обучает подмастерьев, но на это тоже требуется время.

Андре помолчал, задумавшись, потом снова заговорил:

— Незамысловатые арбалеты с деревянными дугами, укреплёнными рогом и сухожилиями, раздобыть проще, но даже они очень редки и до́роги: некоторые стоят серебра по своему весу, а некоторые — даже золота. А главным метательным оружием, как и прежде, остаются длинные тисовые луки английских йоменов Ричарда. Благо тамошние мастера по-прежнему делают луки.

Анри кивнул, прекрасно понимая, что его сын имеет в виду. Папа Иннокентий, воспользовавшись своей духовной властью, предал проклятию всё метательное оружие, в том числе боевые луки, и большинство верующих христианского мира подчинились этому запрету[5]. Результаты были плачевными и для оружейников, и для боеспособности христианских войск. Мастера, жившие за пределами Англии и Аквитании и изготавливавшие луки, арбалеты и стрелы, лишились заказов и занялись другими ремёслами. Метательное оружие практически вышло из употребления. Теперь увидеть его можно было редко, а то, что сохранил ось, было древним, изношенным, еле годившимся даже для охоты на зайцев или оленей.

Наложенный Папой запрет официально объяснялся тем, что сам Господь считает такое оружие нечестивым, нехристианским — поэтому пускать его в ход против христианских воинов было запрещено под страхом отлучения и будущего ввержения в геенну огненную. Но истинная причина, лежавшая в основе этого весьма прагматичного запрета, поддержанного и рыцарским сословием, заключалась в другом. Постоянно возраставшая мощь метательного оружия позволяла необученному простолюдину, горожанину или — страшно сказать! — крепостному выстрелить и убить отлично натренированного рыцаря в полном вооружении с такого расстояния, которое сулило убийце возможность безнаказанно скрыться.

Среди тогдашних правителей христианского мира только у юного Генриха Плантагенета, в ту пору графа Анжу, позже ставшего королём Англии Генрихом Вторым, хватило дальновидности и смелости обойти папскую буллу. Сперва он предложил использовать метательное оружие в своих владениях, якобы только для охоты и тренировки. Генрих прекрасно понимал, что арбалет — самая мощная и смертоносная боевая машина, позволяющая поражать врага на большом расстоянии, — даёт своему обладателю огромное преимущество. Будучи воином и полководцем, он вовсе не собирался отказываться от такого оружия. Позже примеру отца, само собой, последовал и его третий сын, Ричард, граф Анжу и Пуату, впоследствии ставший и герцогом Аквитании, лена его матери.

Поскольку Ричард редко подражал отцу или одобрял какие-либо его действия, это необычное обстоятельство побудило мессира Анри спросить сына:

— Но, если такого оружия всё равно очень мало, чего ради Ричард поручил тебе тренировать людей, чтобы те обучали других им пользоваться? Это кажется пустой тратой времени.

— Вовсе нет, отец. Да, арбалетов пока мало, но мы всё время мастерим новые — всё больше и больше. Их изготовление идёт хоть и недостаточно быстро, но всё равно нам понадобятся люди, которые смогут с ними обращаться. И Ричарда вдохновляет сама идея этого оружия, внушающего страх и трепет. Из всех армий франков арбалетами будут вооружены только его люди! Это даст ему преимущество над всеми его союзниками.

— Постой! Подумай, парень, о чём ты говоришь. Ты и впрямь считаешь, что у рыжебородого германца нет такого оружия?

— У Барбароссы? — Андре пожал плечами. — Может быть... Наверное, есть. Ведь, если задуматься, он — единственный человек в христианском мире, который столь же мало обращает внимания на указы Папы, как и Ричард. Но это лишь доказывает правоту Плантагенета. Вы можете представить себе преимущество, которое получат перед нами германцы, если у Ричарда не будет такого же вооружения, как у них?

— Хмм.

То, как хмыкнул мессир Анри, говорило, что он думает уже о другом.

— Итак, если отвлечься от Барбароссы, которого ты так легко отмёл... Ты говоришь, что Ричард заинтересован лишь в том, чтобы получить преимущество над своими союзниками? Здесь?

Андре моргнул.

— Прошу прощения, мессир, но... О чём вы? Что значит «здесь»? Может, я неправильно понял вопрос?

— Здесь — значит здесь, — отрезал его отец. — В христианском мире. Я спрашиваю — собирается ли Ричард применять это оружие в Святой земле?

— Ну... — Андре явно был озадачен. — Конечно, он будет его применять...

Мессир Анри с неожиданно вспыхнувшим раздражением резко оборвал сына:

— Надеюсь, так и случится! Поскольку запрет Святого престола распространяется лишь на использование метательного оружия христианами против христиан, а в Святой земле придётся сражаться отнюдь не с нашими единоверцами. Кроме того, я от многих слышал, что сами неверные вовсю использовали метательное оружие — во всяком случае, луки, — совершая набеги и истребляя франкские христианские армии, которые мы против них посылали. Молю Господа, чтобы твой герцог об этом знал. А если он не знает — хотя, призна́юсь, не могу себе такого представить, — я уж постараюсь довести это до его сведения.

* * *

Несколько дней спустя Андре уехал, чтобы вновь присоединиться к мессиру Роберу де Сабле. Юноша пообещал вернуться в конце месяца.

Следующие три недели пролетели быстро.

В последний день месяца, с утра, мессир Анри объезжал свои земли — в шлеме, со щитом, в длинной кольчуге и кольчужных поножах. Он испытывал чистое удовольствие от ощущения второй молодости — молодости, которую вернул себе за несколько месяцев упорных целеустремлённых трудов.

Теперь ему уже не приходилось, стиснув зубы, бороться с болью и усталостью ни на ристалище, ни за его пределами.

Правая рука рыцаря сжимала тяжёлое боевое копьё, на левой болтался простой, без украшений, щит, на боку, на ремне, перепоясывавшем надетую поверх кольчуги чёрную мантию, висел меч. Поверх мантии был наброшен плащ с вышитым на спине и слева на груди гербом Сен-Клеров.

В то утро Анри объехал все свои земли, проделав более пятнадцати миль. Он пребывал в приподнятом настроении и был полон воодушевления, направляя боевого коня вверх по склону последнего холма, с вершины которого открывался вид на замок и на большую дорогу, что тянулась вдоль восточной границы земель Сен-Клера с севера на юг. Мессир Анри провёл в седле уже восемь часов, но ему казалось, что он только что сел в седло. По правде говоря, за последние годы старый рыцарь давно уже не чувствовал себя так хорошо. К тому же он предвкушал встречу с Андре. Сегодня сын должен был вернуться домой после длившейся несколько недель поездки в Ангулем по поручению де Сабле.

Конь легко перенёс Сен-Клера через гребень холма, и Анри, озирая окрестности, остановил скакуна на противоположном склоне. В полумиле слева, на каменистой возвышенности, в окружении массивных буков, скрывавших извилистую речку, стоял его фамильный замок, родовая твердыня. Над голой скалистой вершиной высилась квадратная столетняя башня донжона в окружении высоких толстых зубчатых стен: за ними, в случае необходимости, могли укрыться все крестьяне Сен-Клера. Замок можно было защитить также, подняв мост над излучиной глубокой речки. Но растущие над рекой огромные буки говорили о том, что без малого сотню лет, с тех пор как были посажены эти деревья, замку никто не угрожал.

Широкая утоптанная тропа длиной в милю вела прямиком к дороге, проходившей вдоль восточной границы владений мессира Анри.

Сен-Клер повернулся в седле и взглянул назад, на юг, надеясь увидеть приближающегося Андре, но дорога была пуста. Снова посмотрев вперёд, он скользнул взглядом по северной дороге там, где она переваливала через дальний кряж... И привстал на стременах, заметив людей. Вот уж где он не ожидал никого увидеть.

Три всадника — в двоих из них можно было узнать рыцарей по щитам и шлемам с плюмажами — перевалили через кряж и спускались по склону холма, направляясь в сторону Сен-Клера. Позади рыцарей ехал третий всадник, не столь богато одетый, как первые два, — наверное, младший командир; за ним по шестеро в ряд маршировали пехотинцы. Голова колонны ещё только показалась на дороге, остальные воины находились за гребнем.

Анри понял, что незнакомцы пока не заметили его, и замер, наблюдая за их приближением.

Десятый, последний ряд воинов, сверкая наконечниками копий, перевалил через возвышенность, и сразу же вслед за пехотинцами на вершину выкатился похожий на короб экипаж. За ним последовал ещё один и ещё; по обе стороны каждого экипажа ехали пышно разодетые рыцари, щеголяющие расшитыми родовыми гербами всех цветов. За экипажами последовали три громоздкие повозки, запряжённые мулами. Все они везли немалый груз, тщательно прикрытый холстом и закреплённый верёвками.

Затем появился ещё один пеший отряд, такой же, как первый, — во главе его ехали двое рыцарей.

К тому времени, как на вершине показались последние марширующие пехотинцы, командиры отряда успели проделать почти полмили вниз по склону холма.

Появление этих людей заинтриговало, но не встревожило Анри: несмотря на численность воинов, вряд ли это было вторжением в его земли. Большую дорогу, по которой двигались нежданные визитёры, проложили римляне сотни лет тому назад. Дорога шла на юго-запад, в сторону Марселя, и, уподобляясь каменной реке, вбирала в себя дороги-притоки, тянувшиеся изо всех городов северной части Франции, от Бретани, Нормандии и Артуа до самого Парижа — столицы и обиталища короля Филиппа Августа.

Судя по количеству экипажей и многочисленному сопровождению, в путь пустились какие-то весьма богатые и влиятельные особы, и Анри невольно задумался — кого может охранять отряд в сто двадцать ратников да в придачу десять рыцарей в полном вооружении? Первым делом ему в голову пришло, что путешествует какой-то крупный церковный чин, может, кардинал или архиепископ. Впрочем, то могла быть и супруга могущественного сеньора со своей свитой.

Анри слегка пришпорил коня и направил его вниз по склону, чтобы приблизиться к отряду на расстояние оклика.

Остановившись на краю рощицы в двадцати шагах от дороги, рыцарь удивился, что никто не обратил внимания на его приближение. Сен-Клер находился на своей земле, был в полном рыцарском облачении, поэтому не собирался таиться, но его беспокоило, что никто его, похоже, не замечает. Если большой отряд двигается беспечно, не проявляя бдительности, как незваные гости отреагируют на неожиданное появление хозяина?

Первый всадник уже приблизился настолько, что можно было разглядеть его лицо. Как следует рассмотрев этого рыцаря в великолепном чёрно-жёлтом облачении, Сен-Клер удивлённо выпрямился, а в следующий миг широко улыбнулся. Когда-то давно он обучал этого человека, тогда ещё совсем юнца; лет пятнадцать назад сделал его своим помощником, но потом долгие годы не виделся с ним.

— Мессир Франциск! — во всё горло выкрикнул Сен-Клер. — Как бы вы поступили, если бы в этой роще вместо меня, праздно глазеющего старика, оказался отряд лучников?

Этот оклик произвёл ошеломляющее впечатление: шагавшие вслед за рыцарями пехотинцы моментально остановились, а после, повинуясь резкому приказу своего конного командира, четыре первых ряда развернулись и перекрыли дорогу. Дюжина стрелков, припав на одно колено, нацелили заряженные арбалеты туда, откуда раздался оклик, а ещё дюжина во второй шеренге стоя прицелилась поверх их голов.

Ехавший впереди рыцарь, имя которого выкрикнул Анри, должно быть, задремал в седле, а теперь, резко натянув узду, вздыбил и развернул своего коня. В тот миг, когда передние копыта скакуна вновь коснулись земли, в руке всадника уже сверкал обнажённый меч. Его спутник тоже развернулся и направил в сторону Анри крепко зажатое под мышкой боевое копьё.

— Кто там? Покажись!

— С удовольствием, мессир Франциск. Только не велите своим людям тут же пропороть меня болтами.

Рыцарь по имени Франциск нахмурился, но взмахом меча велел пехотинцам оставаться на месте. После этого он снова приказал выйти тому, кто скрывался в роще. Анри выехал из-за деревьев, наслаждаясь изумлением на лице Франциска де Невилля, когда тот узнал приближающегося всадника.

— Мессир Анри? Мессир Анри Сен-Клер? Неужто это вы?

— Конечно я. Или вы решили, что мой призрак явился вам средь бела дня?

Оба рыцаря соскользнули с сёдел и обнялись посреди дороги.

— Клянусь всеми святыми небес, приятная встреча, мессир Анри! Давненько не виделись! Сколько же — лет десять? Что вы тут делаете, в этой глуши?

— Мы не виделись двенадцать лет, Франциск, и я объезжаю свои владения. В этой глуши я живу. За тем холмом, неподалёку, находится мой замок.

Сен-Клер указал в сторону холма, потом кивнул на застывший на месте отряд, растянувшийся до самого гребня холма.

— А вы что здесь делаете? Сопровождаете лиц духовного звания?

— Лиц духовного звания? — недоумённо переспросил мессир Франциск. — С чего вы взяли? Здесь нет никаких церковников.

Он бросил взгляд на рыцарей, ехавших вместе с ним.

— Уильям, вы ведь слышали от меня о мессире Анри Сен-Клере, занимавшем пост главного военного наставника в Аквитании, когда я был ещё юнцом? Так это он и есть.

Анри и Уильям обменялись кивками.

— Итак, вы живёте неподалёку? — спросил Франциск. — Я почему-то думал, что ваши земли на севере, ближе к Бургундии.

Его прервал стук копыт: трое всадников, горяча коней, спустились по склону, чтобы выяснить причину задержки. Один из них, чернобородый великан на огромном скакуне, бросил на Анри грозный взгляд, но всё своё недовольство обратил на Франциска де Невилля, бесцеремонно и грубо потребовав объяснить, почему отряд остановили.

Де Невилль взглянул на великана и, как показалось Анри, ответил характерным галльским пожатием плеч, хотя и был в полном вооружении.

— Я остановился поговорить со старым другом, — сказал Франциск. — И наш разговор ещё не закончен. Можете вести колонну дальше, если хотите. Мы отойдём в сторонку, а после я вас нагоню.

— Вам следовало бы поступить так с самого начала!

Выгнув бровь, де Невилль поднял глаза на высившегося в седле бородача.

— И как бы вы тогда узнали, в чём дело, Мандевилль? Сомневаюсь, что у вас есть друг, ради которого вы могли бы остановиться.

Подойдя к своему коню, Франциск взял поводья и кивком пригласил Анри последовать его примеру и отойти в сторону.

— Пойдёмте сюда, Анри. Мы можем поговорить, пока они будут проходить мимо.

Оба хранили молчание, пока колонна снова не пришла в движение; вместо де Невилля её возглавил угрюмый бородач, все остальные вернулись на свои места. Строй марширующих воинов продолжил путь, глядя вперёд или себе под ноги, больше не обращая внимания на двух задержавшихся у обочины рыцарей.

— Кто этот малый? — первым заговорил Анри, провожая взглядом удалявшегося здоровяка.

— Мандевилль. Мессир Хамфри Мандевилль. Полный остолоп. Англичанин нормандского происхождения, неотёсанный, как большинство его сородичей. Невежа, понятия не имеющий о куртуазности. Родился в Нормандии, не пробыл тут и трёх месяцев, но уже считает себя главнее нас всех.

— Он действительно твой начальник?

Мессир Франциск издал хрипловатый смешок.

— Отнюдь, хотя наверняка спит и видит, как бы им стать. Ну, как вы здесь поживаете, в тиши и безвестности? Давненько о вас ничего не слышал. К слову сказать, выглядите вы прекрасно.

— Я и чувствую себя прекрасно. Благоденствую, Франциск. А кто едет в тех экипажах?

Мессир Франциск улыбнулся. Ему не пришлось отвечать, ибо, пока они разговаривали, последний экипаж поравнялся с ними, кожаные занавески раздвинулись и властный голос заглушил стук копыт и обитых железом колёс:

— Анри? Анри Сен-Клер, это вы?

— Боже всемилостивый!

Слова эти невольно сорвались с языка Анри, а женщина в карете уже высунулась из окошка и крикнула кучеру, чтобы тот остановился. Остановилась и вся кавалькада.

— Ну, мессир, неужели вы не поприветствуете меня? Утратили дар речи?

— Моя госпожа... Простите, моя госпожа. Я растерялся. Ваш вид просто ослепил меня... Я не представлял... Я думал, что вы в Англии.

— Ха! В темнице, хотели вы сказать. Что ж, я была там, и не один год. Но теперь я здесь, дома. Давайте же наконец поздороваемся — и поезжайте вместе со мной. Эй, вы и вы, вылезайте! Найдите себе места в других экипажах. Де Невилль, возьмите коня Анри. Авы, мессир, подойдите, выкажите мне почтение, какое должен выказывать своему сеньору истинный рыцарь, а после расскажите, чем вы занимались все эти годы, с момента нашей последней встречи.

Когда две дамы послушно покинули экипаж, беспомощно придерживая помятые юбки, мессир Анри Сен-Клер, всё ещё ошеломлённый неожиданной встречей, остался лицом к лицу с особой, некогда считавшейся самой могущественной женщиной христианского мира, — Элеонорой Аквитанской, бывшей королевой Франции, ставшей потом королевой Англии. Сен-Клер покорно забрался в карету и сел, молча глядя на женщину напротив. Как и раньше, его восхищала прямота и бескомпромиссная сила, которые слышались в каждом её слове.

— Вот так-то лучше, — сказала Элеонора, когда Анри сел. — Гораздо лучше. А ещё лучше будет, если вы, Анри, закроете наконец рот и придёте в себя. Нам нужно о многом поговорить, и я хочу, чтобы в этом разговоре вы проявили осведомлённость и смекалку, которыми отличались прежде. Кстати, выглядите вы для своих лет просто великолепно: я вижу перед собой того самого Анри, что служил мне в старые добрые времена. Наверное, всё дело в чистой жизни — не думаю, чтобы человек вроде вас изменил с годами свой нрав. А я очень хорошо помню, что в молодости, при всей вашей привлекательности, вы отличались твёрдостью принципов и старомодными понятиями о верности. Кстати, как поживает Аманда?

Сен-Клер наконец обрёл дар речи.

— Она умерла, моя леди, почти два года тому назад.

— Да, это написано на вашем лице. Вы всё ещё тоскуете по ней?

— Да, моя леди. Порой нестерпимо тоскую, хотя время слегка заглушило мою тоску.

— Понимаю. Генрих только что покинул наш мир, и я вдруг почувствовала, что скорблю по нему. Иногда мучительно скорблю, хотя так долго его ненавидела. Старый вепрь шестнадцать лет держал меня взаперти в башне, подумать только!

Элеонора издала звук, похожий на смешок.

— О, все называли это замком, и он был достаточно удобен, даже роскошен, но тюрьма есть тюрьма.

Помолчав, она ухмыльнулась.

— Впрочем, по правде говоря, я не оставила Генриху особого выбора. А теперь, можно сказать, по нему скучаю. Теперь мне больше не над кем будет подшучивать.

— Значит, он действительно умер, моя госпожа? До нас доходили самые противоречивые слухи, мы просто не знали, чему верить.

— Да, он умер. Мне вы можете поверить на слово. Он умер в Шиньоне, шестого июля, и поговаривают, будто Ричард замучил его до смерти. Последнее — чистая ложь, тут вы тоже можете мне поверить. Ричард не ангел, и с Генрихом они никогда не ладили, но называть моего сына цареубийцей и отцеубийцей? Это просто немыслимо, говорю вам как мать!

— Я верю вам, моя госпожа.

— Не сомневаюсь. Клянусь божьей глоткой, Анри, приятно видеть ваше честное лицо. Вы хмуритесь. Почему? Отвечайте! Вы всегда говорили начистоту, не боясь того, что я могу подумать.

Набравшись смелости, Сен-Клер покачал головой.

— Ничего особенного, моя госпожа. Просто мои люди, наверное, тревожатся. Я покинул замок с рассветом, чтобы объехать свои владения, и моё долгое отсутствие может обеспокоить челядь. Думаю, мне следует послать им весточку и сообщить, где я нахожусь. Могу я спросить, далеко ли мы направляемся?

— Недалеко, но вы, как всегда, правы и ни о чём не забываете. Откройте окошко, кликните де Невилля.

Сен-Клер, не мешкая, раздвинул кожаные занавески и выглянул. Де Невилль ехал позади кареты и, когда Анри встретился с ним взглядом, пустил своего коня рысью. Когда де Невилль приблизился, Элеонора подалась к окошку и спросила:

— Франциск, сколько нам ещё ехать?

— Меньше десяти миль, моя госпожа. Авангард уже должен быть на месте и ставить ваши шатры.

— Отошлите весточку людям Анри, пусть знают, что он задержится. Можете сослаться на меня.

Когда мессир Франциск, отсалютовав, удалился, Элеонора устроилась на сиденье поудобнее.

— Ну, теперь вы спокойны?

— Да, моя госпожа, и благодарен. Но знай я, что вы собираетесь проехать этой дорогой, непременно попросил бы оказать мне честь и остановиться в моих владениях.

— И разорить их? — с улыбкой промолвила вдовствующая королева. — Лучше радуйтесь тому, что ничего не знали. У меня в свите более двухсот человек, попробуйте прокормить такую ораву! Для вас это было бы бедой похуже нашествия саранчи. Хотя честно призна́юсь: если бы я знала, где вы живёте, наверное, без зазрения совести воспользовалась бы вашим гостеприимством. Королевы и особы королевской крови сплошь да рядом так поступают.

Элеонора замолчала, устремив на Сен-Клера всё тот же проницательный взгляд, какой запомнился ему почти тридцать лет тому назад.

— Что ж, как я уже сказала, выглядите вы прекрасно, старина. Теперь ваша очередь: как, на ваш взгляд, выгляжу я? Почти одряхлевшей? Отвечайте честно... но осторожно.

Анри улыбнулся, поймав себя на том, как удивительно легко ему разговаривать с женщиной, которая несколько десятилетий тому назад привечала трубадуров при своём блистательном дворе в Аквитании. Разъезжая по всему христианскому миру, трубадуры прославляли в своих песнях куртуазные добродетели — непременные спутники знатности, и в числе этих добродетелей — восторженное преклонение перед дамой.

— До того как я увидел вас сегодня, моя госпожа, я и представить себе не мог, что вы стали прелестней, чем во время нашей первой встречи... Но это так.

Элеонора пристально посмотрела на него и хмыкнула.

— Вы разочаровали меня, Анри. Я старая женщина, и ваши слова — не более чем лесть. Тот Анри Сен-Клер, которого я знала раньше, не опустился бы до лести.

— Не опустился и сейчас, моя госпожа. Я сказал чистую правду.

— Значит, раньше вы её от меня скрывали. У меня и в мыслях не было, что вы находите меня прелестной.

Лицо Элеоноры расплылось в улыбке.

— Что ж, Генрих, ваш муж, как известно, был весьма ревнив, — заметил Анри. — Если бы он заподозрил, что я отношусь к вам не просто как вассал, он задал бы мне жару.

— Ха!

Неожиданно Элеонора от всей души расхохоталась.

— По части ревности ему пришлось бы соперничать с вашей Амандой. Да, вместе они точно задали бы вам жару!

— Эх, пожалуй...

Сен-Клер, подхвативший было смех Элеоноры, умолк и после паузы сказал:

— Но это было давным-давно, когда мир был молод...

— Сколько вам сейчас, Анри?

— В этом году исполнится пятьдесят, моя госпожа.

— О чём речь? Вы ещё мальчишка. Мне шестьдесят семь, а моему Генриху было пятьдесят шесть, когда он умер.

Элеонора помолчала.

— Королём Англии станет Ричард. Вы это знаете?

— Да, моя госпожа, знаю. Я видел его недавно. Он останавливался у меня по пути в Париж, два месяца тому назад.

— Кровь Христова, неужто?

Лицо Элеоноры стало напряжённым.

— И зачем он сюда явился?

Анри с бесстрастным видом чуть пожал плечами.

— Он заявил, что я ему нужен. Призвал отплыть с ним в Святую землю в качестве главного военного наставника его войск.

— Главного воен...

Королева осеклась.

— Что ж, Ричард при всех своих недостатках явно не дурак. Бесшабашный малый, конечно, но не дурак.

Элеонора впилась в собеседника взглядом таким же гипнотическим, каким он был десятилетия тому назад, когда она способна была зачаровать самого Папу.

— А вот вы, как дурак, явно собираетесь отправиться с ним, по лицу вижу. Отправиться с ним? Где, во имя всего святого, ваш здравый смысл? Святая земля — место, пригодное лишь для молодых людей, Анри. Для крепких, мускулистых идиотов, необузданных, полных юношеских страстей, бесконечно жаждущих риска и славы... Для идиотов и потерянных душ. Там нет места для женщин, а ещё меньше — для пожилых мужчин, если они не носят корону или митру. Уж поверьте, я была там и видела всё воочию. Почему, во имя Господа, вам, в вашем возрасте, вообще пришла в голову такая глупость?

Анри поднял руку, потом уронил её на колени.

— У меня нет выбора, моя госпожа. Это долг, который возложил на меня ваш сын.

— Чепуха, Анри. Божьи потроха, старина, вы всю жизнь преданно служили нашему дому — мне, Генриху, самому Ричарду. Хватит, вы заслужили право умереть дома, в собственной постели. Можно было отказаться с честью, и даже Ричард не стал бы...

Королева осеклась, её большие глаза сузились, превратившись в щёлки.

— Нет, за этим кроется что-то ещё. Мой сын каким-то образом манипулировал вами и вынудил вас согласиться. Это вполне в его духе... Но какой рычаг он использовал? Ну-ка, расскажите, как он сумел к вам подступиться? Что именно пустил в ход, чтобы добиться своего?

То был категоричный, не допускающий возражений приказ, не подчиниться которому не было ни малейшей возможности. Анри вздохнул и отвёл взгляд. Теперь он смотрел туда, где между занавесками медленно проплывал сельский пейзаж, смотрел на пыль, припорошившую поросль бутеня на обочине дороги.

— У меня есть сын, моя госпожа.

— Знаю. Я помню его ребёнком. Его ведь зовут... Андре?

Сен-Клер снова посмотрел королеве в глаза, в очередной раз изумившись её неиссякаемой способности запоминать такие детали.

— Да, моя госпожа, Андре.

— Теперь он стал мужчиной... И его превратили в оружие против вас. Так? Расскажите мне всё.

И тогда Анри рассказал ей всю историю — вплоть до того, как в дело вмешался Ричард, а сам он, Сен-Клер, принял решение подчиниться требованиям герцога.

Рассказ длился час, и всё это время королева сидела молча, не сводя с Анри глаз, впитывая не только каждое его слово, но и все оттенки его голоса. Когда наконец Сен-Клер умолк, Элеонора кивнула и поджала губы. Эти губы стали тоньше, привлекая внимание к впалым щекам под высокими скулами, всегда подчёркивавшими её поразительную и всё ещё не утраченную красоту. Анри ждал, видя, как смягчился её взгляд.

— Теперь понятно, почему вы выглядите таким цветущим: наверняка два последних месяца гоняли себя нещадно, чтобы вернуть утраченную молодость. Ладно, старый друг, во всяком случае, это пошло вам на пользу. И что же случилось с теми проклятыми священниками? Ричард их повесил?

— Священники предстали перед судом архиепископа Тура, их вина была бесспорно установлена. Хотя, учитывая, что мой сын являлся единственным свидетелем, дело не прошло бы так легко без вмешательства власти. Потом святая церковь отказалась от клириков и предала их светскому суду герцогства Аквитанского, чтобы их казнили.

— А вы с сыном оказались связанными с Ричардом неразрывными узами не только вассальной верности, но и благодарности.

Анри Сен-Клер заметил иронию в голосе Элеоноры, но не подал виду.

— Да, моя госпожа. Благодарностью даже больше, чем вассальной верностью, если такое возможно.

— Хмм...

Элеонор поёрзала на сиденье, отдёрнула занавеску слева и заговорила, глядя на длинные косые тени деревьев на пологом склоне холма:

— Вечереет, мой друг. Мы скоро сделаем привал, но к тому времени вам, скорее всего, будет уже поздно возвращаться домой в одиночку. Поужинаете с нами, а домой вернётесь поутру. А пока — будь что будет. Насчёт ваших обязательств, Анри... Покау меня есть только одно соображение: нет такой связи, которую нельзя разорвать, было бы желание и хватило бы сил.

Королева снова пристально посмотрела на собеседника.

— Советую вам первым делом избавиться от чувства вины, даже если оно проистекает из чувства благодарности. Я обязательно поговорю с Ричардом. Что за вздорная идея — принуждать человека отправиться в Святую землю? Впрочем, вы знаете моего сына не хуже меня, вы же сами растили его не один год. Он человек порывистый, страстный, увлекающийся, но неуправляемый и непредсказуемый для всех, кроме меня.

Мессир Анри виновато развёл руками.

— Я благодарен за заботу, моя госпожа. Но, не в обиду будь сказано, у меня нет желания уклоняться от этой обязанности. Я бы предпочёл отправиться в Святую землю вместе с сыном, а не оставаться здесь в одиночестве и волноваться за него. Кроме него, у меня никого не осталось в этом мире. Теперь, когда я на пороге старости, жизнь без него не имеет для меня никакого смысла. Может, вы считаете меня глупцом, но уж лучше быть старым глупцом рядом с сыном, чем одиноким старым отшельником, дожидающимся смерти без него.

Элеонора смерила собеседника долгим взглядом и медленно кивнула.

— Будь по-вашему, мессир Сен-Клер. Больше я не стану об этом говорить. Мы оба слишком стары и седы, чтобы ссориться из-за того, как нам предстоит умереть. Жнец всё равно отыщет нас, где бы мы ни находились...

Она пожевала верхнюю губу — Анри давно забыл об этой её привычке — и спросила:

— Вы знаете, почему Ричард так настойчиво добивался, чтобы вы вернулись на службу?

Сен-Клер покачал головой в искреннем недоумении, и королева презрительно фыркнула.

— А вам бы следовало это знать. Заметьте, я говорю о настойчивости сына в прошедшем времени. Вы знакомы с его нравом не хуже меня, а я бы вовсе не удивилась, если бы он уже забыл о том, что втянул вас в эту затею, или просто передумал. В Англии многие желают, чтобы Ричард взял с собой в поход в качестве главного военного наставника маршала Англии, Уильяма Маршалла. Но Ричард на такое не пойдёт, что меня вовсе не удивляет. Маршалл был человеком Генриха, верным и преданным старому королю, как цепной пёс. В глазах Ричарда Маршалл всегда будет олицетворять дело Генриха. По правде сказать, мне трудно упрекнуть сына за это.

Элеонора помолчала.

— Кроме того, Маршалл — англичанин, на первом месте для него интересы Англии, а до всего прочего ему мало дела. Но владения Ричарда не ограничиваются Англией, и, хотя именно Англия дала ему королевский титул, она далеко не самая огромная драгоценность его короны. По большому счёту это медвежий угол, отсталое захолустье. Хоть сына и кличут на английский лад Ричардом, а не Ришаром, он за всю свою жизнь так и не овладел толком тамошним языком.

Королева снова умолкла, тщательно обдумывая свои следующие слова.

— Вы, надо думать, слышали про Алису?

Ответ был написан на лице собеседника.

— Ну конечно, как вы могли не слышать, — продолжала Элеонора. — Нужно быть слепым и глухим, чтобы об этом не знать. Честно говоря, дело подошло к логической развязке, и всё же я ловлю себя на мысли, что мне жаль бедное создание. Хоть она и глупая гусыня, то, что с ней случилось, случилось не по её вине. Её всю жизнь использовали, а у неё никогда не хватало духа воспротивиться. Я в её годы собственными руками убила бы того, кто попытался бы обойтись со мной так, как обошлись с ней. Но Алиса — не я, и сейчас она снова на родине, во Франции, опозоренная на весь мир. Вряд ли она в ближайшее время найдёт себе другого мужа... В чём дело?

— О чём вы, моя госпожа?

— О том, что у вас на уме. У вас такой задумчивый вид. Выкладывайте, что за мысль вас посетила, и мы её обсудим.

Анри неопределённо махнул рукой.

— Всего лишь удивляюсь, моя госпожа. Удивляюсь, что вы говорите об этой особе совершенно спокойно, без горечи или злобы.

Уголки губ Элеоноры приподнялись в едва заметной улыбке.

— А с чего мне говорить о ней иначе, если я не питаю к ней недобрых чувств. Я ведь уже сказала — её всю жизнь использовали. По правде говоря, Анри, чего-чего, а горечи во мне в избытке, но это чувство не распространяется на Алису.

— Но... она украла у вас мужа.

— Украла? Украла Генриха Плантагенета?

Улыбка Элеоноры стала шире, но не стала теплее.

— Думайте, что говорите, мессир Сен-Клер. Вспомните, о каком человеке идёт речь. Не родилась ещё женщина, которая могла бы украсть Генриха Плантагенета или сделать так, чтобы он угождал ей хотя бы мгновение после того, как её оседлает. Это, к слову, относится и ко мне. Нет, Генрих всегда следовал зову своей плоти, брал и получал всё, что хотел. О, многие годы я была ему достойной парой, но стоило мне начать стареть, как он стал посматривать по сторонам. Старый козёл отличался похотью до самой смерти. Так что, друг мой, Алиса Капет не крала моего мужа. Напротив. Она была лишь одним из длинной череды сосудов, из которых он с наслаждением пил — и выбрасывал, как только его внимание привлекал следующий сосуд. Правда, Генрих приблизил к себе Алису больше, чем остальных, но не из-за неё самой, а из-за Вексена. Вексена, за который всё равно пришлось вести долгую, жестокую войну и которого он перед смертью всё-таки лишился. Но Алиса вовсе не была похитительницей, не говоря уж о том, что Генрих затащил её в постель намного позже, чем отправил меня в заточение. Он заявил, что не может оставить меня на свободе, чтобы я и дальше строила против него козни и плела интриги в сговоре со своими сыновьями. И он был прав. Теперь я это понимаю. Так за что же мне ненавидеть Алису? Винить дитя за то, что с ней случилось, так же глупо, как осуждать северный ветер за принесённый им снег. Именно её злосчастная судьба побудила Ричарда поступить так, как он поступил, едва Генрих признал его наследником. Как Ричард мог взять в жёны и сделать королевой женщину, о которой известно всему миру: будучи обручена с сыном, она много лет спала с отцом. Церковь Англии, возмущённая подобным бесстыдством, предала саму идею подобного брака анафеме и запретила Ричарду венчаться под угрозой отлучения. В данном случае Ричард не стал спорить с клириками и отослал Алису домой к её брату, Филиппу... Чего и следовало ожидать.

— Может, он и прав, моя госпожа, но её семья вряд ли обрадовалась. Наверное, король Филипп был вне себя от гнева.

— Чепуха. Да, конечно, Филипп зол на своего бывшего любовника, но вовсе не из-за сестры. Судьба Алисы его не волнует, как не волновала никогда, с самого её рождения. Его вообще не интересуют женщины. Единственное, что его волновало, это возвращение Вексена. А теперь, сумев прибрать провинцию к рукам, он, конечно же, превратит свою опороченную сестру в оружие против Ричарда — ради выгод, которые это сулит. Вот как Филипп относится к Алисе. Она — орудие переговоров.

— Это немыслимо, — упавшим голосом проговорил Анри.

Судя по всему, он и вправду так считал, но Элеонора лишь усмехнулась.

— Чепуха. Ничего подобного. Может, это не совсем естественно, но ведь и Филиппа Капета вряд ли можно назвать образцовым созданием природы.

— Да. Пожалуй, так оно и есть. Ну а как вы, моя госпожа? Вы были в Париже?

— Божья глотка, вовсе нет! Я была в Руане, по своим делам, а теперь еду домой, впервые за долгие годы. Там я, наверное, побуду некоторое время, по крайней мере, пока Ричард не коронуется в Англии.

— Простите, моя госпожа, но разве вы не поедете в Англию, чтобы присутствовать на коронации сына?

Элеонора одарила его лёгкой холодной улыбкой.

— И не подумаю. Ричард вполне способен короноваться сам и вовсе не нуждается, чтобы я приглядывала за церемонией. Уверена, всё пройдёт без сучка без задоринки. А я тем временем отправлюсь на юг, через Пиренеи в Наварру.

Заметила мелькнувшее в глазах Анри недоумение, королева повторила:

— В Наварру, Анри... В королевство в Северной Иберии. Чтобы найти Англии королеву.

— Королеву, моя леди?

Она рассмеялась.

— Да, королеву. Мой сын станет королём Англии, и ему нужна будет королева. Англии нужна будет королева. И я нашла подходящую девушку в Наварре. По правде говоря, её нашёл сам Ричард, три года тому назад. Он познакомился с ней при дворе её отца и тогда же написал мне об этом. Её зовут Беренгария, она дочь короля Санчо, и теперь, когда Ричард больше не помолвлен, я намереваюсь посодействовать заключению этого брака. Санчо пригодится как союзник в предстоящей войне, поскольку он опытный воин, закалённый в боях с беспрестанно атакующими его иберийское захолустье маврами. Уверена, ради того, чтобы сделать свою дочь королевой Англии, он не поскупится на приданое. Ну а Ричард и Англия найдут приданому хорошее применение, на благо священной войне.

— Беренгария. Красивое имя. Но «король Санчо»? Я слышал, что он вроде бы принц Санчо...

Элеонора, прищурившись, впилась в Анри внимательным взглядом, но ничем не показала, что знает о разладе её сына с молодым принцем Наварры.

— Принц — брат Беренгарии. Когда умрёт его отец, он станет седьмым королём, носящим имя Санчо, но сейчас он никто, и от него ничто не зависит. А вот на сестру его я возлагаю большие надежды. Я пока не встречалась с ней, но, судя по отзывам, в том числе отзывам моего сына, это добродушная, с мягким характером девушка... Может, она не красива в общепринятом смысле этого слова, но она чистой королевской крови. Поэтому, если мне удастся устроить этот союз, я привезу её Ричарду до того, как тот отправится в Святую землю.

На последних словах Элеоноры экипаж замедлил ход и, покачиваясь, остановился. Снаружи донеслись голоса, наперебой выкрикивавшие приказы и указания. Вдовствующая королева прислушалась и начала собирать разбросанные рядом с ней на сиденье немногочисленные безделушки.

Сен-Клер отдёрнул занавески и всмотрелся в сгущавшиеся сумерки.

— Очевидно, мы приехали.

Едва он успел это произнести, как подъехал де Невилль и наклонился к окошку кареты.

— Моя госпожа, ещё немного — и можно будет выходить. Похоже, здесь всё готово, и, судя по запаху, повара постарались. Подождите чуть-чуть, пока экипаж не подкатит прямо к вашему шатру. Сто шагов, даже меньше — и вы будете на месте.

Он бросил взгляд на Сен-Клера.

— Мессир Анри, ваш конь у меня, в полной сохранности. Мой конюх позаботится о нём не хуже, чем о моём скакуне.

Рыцарь, отсалютовав Элеоноре, повернул коня, а королева улыбнулась Сен-Клеру.

— Что ж, старина, наша встреча подошла к концу. Во всяком случае, самая приятная её часть, ибо, когда откроется эта дверца, я должна буду стать Элеонорой Аквитанской, со всей той мишурой, что сопутствует титулу правительницы, восстановленной в своих владетельных правах.

Она порывисто взяла его за запястье.

— Анри, я очень рада, что мы встретились и так прекрасно провели время. Люди вроде вас теперь редко появляются в моей жизни. Да пребудет с вами и с вашим сыном благословение Господа, если Он вообще существует... Если же существует, пусть простит меня за мои сомнения. Позволю себе припомнить слова из Писания, не помню уж, из какого именно места и кем изречённые, но весьма мудрые: «Не надейся на принцев». Будьте осторожны, имея дело с моим сыном. Я люблю его, несмотря на его нрав, но вас как старого, испытанного друга хочу предостеречь: служите ему, как должно, но при этом не слишком ему доверяйте. Зачастую он руководствуется побуждениями и мотивами, над которыми вы не властны и которые, будь они вам ведомы, едва ли смогли бы понять и принять.

Элеонора откинула голову назад и прищурилась, всё ещё крепко держа Сен-Клера за руку.

— Я говорю это из любви к вам, Анри, — любви женщины к замечательному человеку, которая превосходит любовь матери к непутёвому сыну. Но если вы когда-нибудь обмолвитесь хоть словом о том, что я сказала, я буду всё отрицать и потребую воздаяния за клевету. Вы меня поняли?

— Да, моя госпожа, всё понял и приму во внимание.

Карета снова двинулась и, покачиваясь, съехала с дороги на луг, где уже ставили шатры. Элеонора начала одной рукой подбирать юбки, но из-за качки взялась за ручку из плетёного шёлкового шнура на стенке у дверцы и крепко держалась, пока экипаж не остановился.

— Ну, друг мой, желаю вам всего доброго, и Бог вам в помощь. Сейчас здесь начнётся суматоха, так что советую улизнуть и найти Бордо, моего управителя. Скажите ему, что вас послала я; Бордо хорошо вас накормит и найдёт подходящее место для ночлега. Может, у меня не больше будет времени с вами поговорить, а вам наверняка не захочется толкаться среди щёголей и болтунов, которые таскаются за мной повсюду. Поешьте хорошенько, выспитесь, а с утра поезжайте домой и продолжайте готовиться к исполнению долга перед моим сыном. Всего доброго.

Дверца кареты распахнулась. Мессир Анри первым вышел на луг, полный суетящихся людей, и, повернувшись, подал руку королеве, чтобы помочь ей спуститься. Элеонора приняла его помощь, а когда Сен-Клер, склонившись, коснулся губами её руки, улыбнулась, слегка потрепала его по макушке пальцем и, пройдя мимо, затерялась среди многочисленной свиты.

ГЛАВА 4





Анри Сен-Клеру понадобилось не так уж много времени, чтобы понять, сколь велика жертва, принесённая им его неугомонному сеньору, Ричарду Плантагенету.

Не прошло и нескольких дней после встречи рыцаря с королевой Элеонорой, как он уже был выше головы завален обязанностями, связанными с его должностью главного военного наставника, и вскоре перестал замечать, как стремительно бегут дни и недели.