Октябрь 1944 года, Пиренеи


– “И мистер Фогг преспокойно закрыл дверь. Итак, Филеас Фогг выиграл пари. Он в восемьдесят дней объехал вокруг света! Он использовал для этого все средства передвижения: пакетботы, железные дороги, коляски, яхты, торговые суда, сани и даже слона”[33].

– Что такое “пакетботы”?

Вокруг Хлои сидело десятка два детей. Она подняла глаза и улыбнулась, увидев, что они научились поднимать руку, прежде чем спрашивать.

– Так, кто-нибудь знает?

– Это подводная лодка! – сказала одна малышка, отчего Хлоя и другие находившиеся тут же женщины, которые наслаждались чтением не меньше, а то и больше детей, рассмеялись.

Но рядом были не только женщины. Тео, прислонив костыли к стене, сидел в кресле-качалке и тоже внимательно слушал. Можно сказать, наслаждался минутами покоя.

– Нет, милая. “Пакетбот” – это большой пароход, который перевозит почту и другие грузы.

– И страусов тоже? – спросил маленький мальчик.

– Ну не знаю. Может быть, – ответила Хлоя.

– А лошадей?

– Возможно… – Хлоя чувствовала себя все неувереннее.

– А людей? – поинтересовался одноногий мальчик, ловко управлявшийся с костылями.

– Ты имеешь в виду пассажиров?

– Да. Мам и пап… Может, они поэтому не могут приехать. Потому что вместе с Филеасом Фоггом путешествуют на пакетботе вокруг света.

Хлоя с нежностью посмотрела на сирот – каждый вечер они собирались вокруг нее, чтобы послушать книжку.

– Ну, ребята, пора спать, – сказала одна из женщин постарше, отчего среди слушателей прокатилось дружное “о-ох”.

Малышка Лупита, всегда жавшаяся к Хлое, потянула ее за руку:

– Ты правда завтра уезжаешь?

– Да, солнышко.

– Можно мне с тобой?

Хлоя улыбнулась и взяла Лупиту на руки.

– Нет, – твердо ответила она.

– Но я уже большая. Я умею стрелять. – Девочка достала рогатку.

– Конечно, умеешь… Но кто-то должен присматривать за деревней. Кто-то очень храбрый, кто обо всех позаботится.

– Я очень храбрая, – обиженно сказала девочка, дергая себя за хвостик.

– Хорошо. Тогда я назначаю тебя хранительницей деревни.

Лупита казалась довольной всего несколько секунд.

– А когда ты вернешься?

– Не знаю, солнышко.

Проще было бы сказать, что она скоро вернется и опять будет читать им книжки, но Хлоя не любила врать. Особенно детям. Они знали, что такое обещание.

На пороге появился Паскуаль. При виде Хлои с Лупитой на руках взгляд его смягчился. Он смотрел на них с грустью человека, который понимает, что сам отказался от такой жизни, и все же у него в глазах светилась надежда, что еще не поздно передумать.

– Что случилось? – Хлоя пробудила его от фантазий.

– Пришли еще люди, – сказал он с воодушевлением. – Много, Беляночка.

Тео удовлетворенно кивнул. Часть этого успеха принадлежала ему. Это он поддерживал постоянную связь с другими отрядами Сопротивления, коммунистами и республиканцами. Писал письма, связывался по рации, отправлял посланцев… Он хотел предоставить укрытие и помочь всем, кто бежал от преследований. День ото дня их становилось все больше. И больше. И больше. Пока некоторые организации левых не предложили ему создать боеспособную армию, способную устрашить франкистов. Сначала Тео возражал. Он не хотел новых войн. Он хотел мира и покоя. Но в конце концов понял, что время небольших отрядов, прятавшихся по лесам, прошло. Настало время начать настоящую войну.

– Скажи, пусть располагаются где смогут и чувствуют себя свободно, – сказала Хлоя.

– Я так и сделал, но они хотят встретиться с тобой, – ответил Паскуаль.

– Но во мне нет ничего особенного, им это известно, правда?

– Паскуаль прав, Беляночка. Надо с ними встретиться, – подтвердил Тео.

– Я устала изображать из себя важную особу.

– Это другое, ты знаешь. Они в тебя верят.

– Тогда ты должен пойти со мной. Ты все это создал. Ты привел нас сюда. Ты более опытный, бывалый, у тебя язык лучше подвешен, и…

– А ты харизматичнее нас всех вместе взятых, а это ровно то, что нужно этим людям. Хватит спорить.

– Я не спорю. И ты не знаешь, что им нужно.

– Зато я знаю, что им не нужно. Посмотри на меня, Беляночка. Ты правда думаешь, что им приятно будет узнать, что все их надежды возложены на увечного беднягу, не способного и двух шагов сделать без своих костылей?

– Он прав, Беляночка, – вмешался Паскуаль.

– Да что с вами? С каких это пор вы стали ко мне так подлизываться? – воскликнула Хлоя, видя, что оказалась в меньшинстве.

– Нравится тебе это или нет, но твоя история уже стала легендой.

– И сильно приукрашенной.

– Это свойство всех легенд.

– В легенду прямо с фермы, – как можно язвительнее сказала Хлоя.

– В этом и состоит твоя исключительность, – пояснил Паскуаль.

– И благодаря этому ты им ближе и понятнее.

– Ладно… – Хлоя вздохнула и встала с Лупитой на руках. – Я выйду и даже дам себя потрогать, если хотите, только, пожалуйста, замолчите уже.

– Трогать необязательно, – уточнил Паскуаль.

– Как скажешь… Но сначала мне нужно уложить спать эту храбрую девочку.

– А вы жених и невеста? – спросила Лупита.

– А ты бы хотела, чтобы он был моим женихом? – спросила Хлоя.

– Только если он не будет мешать нам читать книжки.

– По рукам, – отозвался Паскуаль. – А слушать можно? Обещаю сидеть тихо.

– Нет.

– Нет? – рассмеялся тот. – Почему?

– Потому что ты ее отвлекаешь.

Хлоя подхватила смех Паскуаля. Лупита была ее любимицей. У нее всегда и на все имелся ответ, самоуверенные реплики из уст маленькой девочки звучали забавно. Этакая всезнайка, напоминавшая Хлое одного человека, которого она никак не могла забыть.

Паскуаль ждал снаружи, куря небрежно свернутую самокрутку.

– Хорошую ты нашла себе напарницу…

– Придется тебе заслужить ее уважение, если хочешь быть моим женихом.

– А я-то думал, я уже. – Паскуаль притянул Хлою к себе и поцеловал.

Хлоя позволила любить себя, но ее не хватало надолго. Оба осознавали свои обязательства и понимали, что стоит на кону.

Уже больше двух месяцев они принимали в отряд людей, готовых сражаться за свободу. Поучаствовав в освобождении Франции, те возвращались, чтобы вернуть себе свои дома и свою страну. Во многих приграничных селениях повторялась одна и та же картина. Формировалась не просто новая армия – невзирая на разногласия, объединялись политические партии, и социалистические, и коммунистические (правда, находящиеся со всем комфортом в изгнании), готовые руководить операцией и обращаться за необходимой помощью к международному сообществу. Впервые за долгое время в сердцах затеплилась надежда. То были уже не мелкие отряды жаждавших мести партизан – в Пиренеях формировался новый республиканский фронт. Целью было отвоевать Испанию.

Днем работы хватало для каждого. Одни добывали оружие и информацию. Другие взяли на себя заботу о больных и поиск лекарств. Третьи переходили из селения в селение, координируя дальнейшие действия. Самые опытные тренировали новобранцев. Вода, бревна и доски для построек, еда, одеяла… Каждый вносил свою лепту с надеждой и энтузиазмом.

А когда темнело, зажигались костры, люди собирались вокруг, вели разговоры, мечтали, пели, смеялись… То, за что они сражались и собирались сражаться дальше, обретало смысл. Большинство не были знакомы, но относились друг к другу по-братски. Борьба была общей.

Хлоя превратилась в одну из важнейших фигур этого Сопротивления, даже поддерживала контакты с высшим руководством посредством писем и сообщений, что Тео весьма поощрял, рассказывая ей новости и держа в курсе событий. Сам он предпочитал оставаться в тени, не любил незнакомых людей и личных отношений. Так что именно Хлоя вечерами у костра играла первую скрипку, чертя на земле инструкции, чтобы никто ничего не упустил. По одну сторону от нее всегда был Паскуаль, а по другую – верная винтовка Мосина.

– Мы перейдем границу и войдем со стороны Аранской долины. Это вполне реально: по сообщению наших агентов в некоторых деревнях, сопротивление будет незначительным. Следующий шаг – сформировать новое республиканское правительство во Вьелье[34] и организовать его работу.

– Да, но… зачем тратить время на создание нового правительства?

– Потому что если мы не будем относиться к этому всерьез, то и никто не будет, – резко ответил Паскуаль, он был несилен в искусстве убеждения.

– Послушайте, – продолжила Хлоя, – мы решаем, быть нам настоящим Сопротивлением или шайкой недовольных, которые просто стреляют направо и налево. Как тебя зовут? – спросила она сомневающегося.

– Хулиан. Хулиан Барросо.

– В чем-то ты прав, Хулиан. Сформировать правительство сейчас не так важно. Но это необходимо для следующего шага. Нас день ото дня становится больше, но никогда не наберется достаточно по сравнению с их армией. И ничего не изменится, пока народ не поднимется вместе с нами. Вот это правда важно. Восстание и поддержка населения придадут нам силы, чтобы руководить отвоеванием Испании. Если удастся сделать так, что по мере продвижения с севера на юг люди будут переходить на нашу сторону, мы окажемся неодолимы. Тогда народное восстание докатится до самого сердца страны и приведет наконец ко всеобщей стачке, а для них это уже реальная угроза.

Собравшиеся одобрительно закивали, всем хотелось скорее выступить.

– Ты правда веришь, что люди поднимутся? – спросил кто-то.

– Если они нас не поддержат, все бессмысленно.

– Рискованный план…

– Самоубийственный, – поправила Хлоя. – Поэтому только мы можем осуществить его.

Паскуаль смотрел на нее так же завороженно, как и большинство мужчин, собравшихся у огня. Хлоя была олицетворением уверенности, прирожденным лидером. Ее слова и манера держаться были абсолютно естественны. А больше всего людей привлекал ее личный пример.

Перед ними была Беляночка – возможно, самый опасный снайпер той войны, многие ставили ее в один ряд с лучшими, такими как русский снайпер Василий Зайцев или финн Симо Хяюхя по прозвищу Белая Смерть. Рассказы о ее подвигах переходили из уст в уста. Все знали, как был убит ее отец и как она потом убила сына Генерала Границы. Но, как это почти всегда случается, люди были склонны преувеличивать. Одни говорили, что она выстрелила с расстояния больше тысячи метров, другие уверяли, что это она выбила генералу глаз, потому-то он и носил повязку, а еще ходили слухи, что в шестнадцать лет она перестреляла целый батальон преследовавших ее солдат. Хотя Хлоя пыталась опровергать россказни, Тео не советовал это делать, поскольку ходившие истории вдохновляли людей и привлекали сторонников. Большинство задавалось еще одним вопросом: она и правда так красива, как говорят? Может ли женщина одновременно быть прекрасной и смертоносной?

– Ты и есть Беляночка, правда? А это, наверное, твоя знаменитая трехлинейка. Слышал, ты умеешь стрелять, – сказал один из вновь прибывших, грея ноги у костра.

– Странно, а я о тебе ничего не слышала, – ответила Хлоя, вызвав взрыв хохота.

– Ладно… Сам напросился, – не смутился шутник. – Я Бернеда, сражался в рядах фэ-фэ-и.

– Фэ-фэ-и?

– Forces françaises de l’intérieur, Французские внутренние силы, – пояснил он.

– Тогда добро пожаловать, Бернеда. Хорошо, что ты пришел.

– Ты правда убила больше двухсот солдат? – восхищенно спросил мужчина с детским лицом и голосом.

– А тебя как зовут? – В голосе Хлои угадывалось недовольство.

– Симон, Симон Бласко.

– Я не веду счет, Симон. И неважно, скольких я убила. Сто, двести, триста… Всегда будет мало. Я видела слишком много смертей среди наших.

– Вы ведь Невидимки, правда? – снова спросил Бернеда.

– То, что от них осталось, – неохотно ответил Паскуаль.

Только они двое и были в строю, не считая Зануды и Парижа, которые сейчас разведывали окрестности Вьельи. Остальные (Мус, Ред, Верста и многие другие) погибли на этой проклятой войне, превратились в груду камней в центре площади их нового Эдема. Так сохраняли память: каждому погибшему соответствовал камень, на котором было нацарапано его имя, и вместе камни образовывали холмик – более высокий, чем хотелось бы.

– Говорят, вы возглавите налет на туннель.

– Да, наша задача – расчистить дорогу. Где ты украл эту штуку? – Паскуаль ткнул в медаль, которую Симон Бласко с гордостью носил на лацкане.

– Я не украл, – оскорбленно отозвался тот.

– Это Croix de guerre, французский Военный крест, – вмешался Бернеда, одновременно расстегивая куртку, чтобы продемонстрировать свою награду. – Врученный лично Шарлем де Голлем.

– Я слышал, он освободил Париж…

– Это мы освободили Париж, – ответил Бернеда, задетый тоном Паскуаля.

– Мы первыми вошли в город и освободили его от нацистов, – сказал Бласко, возвышая голос.

– Значит, вы, парни, из Девятой роты? – полюбопытствовал человек, подошедший забрать от огня высушенные ботинки.

– Именно так, приятель, – подтвердил Бернеда.

– У вас вроде были танки, – заметил кто-то.

– Не танки, а бронемашины. Но да, были.

– Могли бы и нам привезти парочку. (Под деревьями раздался смех.)

– Увы, машины были не наши. Хотя не уверен, что янки найдут им лучшее применение.

– Нам даже разрешили назвать их, как мы хотим, – добавил Бласко.

– Ну на самом деле не разрешили, но мы все равно назвали. Посмел бы кто-нибудь нам что-то сказать, черт подери!

– Брат говорил, одна машина называлась “Дон Кихот”.

– Да, – подтвердил Бласко. – Видели бы вы лица французов, когда они увидели наши названия! Они ничего не понимали.

– Ну, мы их тоже не понимали. Они думали, мы американцы, и потому говорили нам “хеллоу” или “йес, йес”.

Хлоя и Паскуаль с улыбкой переглянулись. Давно уже они не чувствовали такого заразительного веселья в большой и пестрой компании партизан из самых разных мест. Это было чудесно. Пять лет вели они борьбу в горах, отряд уменьшался день ото дня, и теперь, когда между вновь прибывшими стали налаживаться дружеские отношения, Паскуаль и Хлоя наконец ощутили, что их усилия были не напрасны.

Но чувства были противоречивы, потому что многим предстояло погибнуть в ближайшие дни; они это знали и уже научились с этим жить. Один из ветеранов взял гитару и заиграл прилипчивую песенку, напоминавшую о лучших временах.

Хлоя освободилась от руки Паскуаля, взяла винтовку и отошла от общей компании. Она часто так делала, и Паскуаль относился к этому с пониманием. Всякий раз, когда можно было отдохнуть и отвлечься, в Хлое словно срабатывал переключатель, возвращавший ее в жестокую реальность. Например, так происходило, стоило кому-нибудь взять гитару, чей звук приводил Хлою в глубокое волнение. Годы шли и наслаивались шрамами от ран, но гитарные аккорды по-прежнему мучили ее, как и книги, попадавшие ей в руки. Почему она не может отделаться от воспоминаний о том парнишке, которому однажды спасла жизнь в своей пещере, и его глупых фантазиях? Где-то он сейчас? Почему ей не все равно? Помнит ли он ее? Нет, это маловероятно. Прежде всего, потому что при расставании она сказала ему: “Не хочу тебя больше видеть”. Как могла она быть такой жестокой? Он всем рискнул ради нее, и… нет. Хлоя покачала головой, отгоняя нелепые бесплодные мысли и запоздалые сожаления. Она вошла в свою палатку в дурном настроении и взяла из рюкзака все необходимое, чтобы почистить оружие, чему собиралась посвятить ближайший час. Хлоя сняла ботинки и куртку и уселась, положив на колени свою винтовку, намереваясь натереть до блеска каждый из тысячи двухсот с лишним миллиметров ее длины. Почему любые воспоминания о Гомере выбивают ее из колеи?

Она как раз почистила прицел, когда кто-то откинул полог палатки. Заглянул Паскуаль:

– Можно?

Хлоя кивнула и подвинулась, давая ему место, но не отрываясь от своего занятия.

– Что с тобой? – спросил Паскуаль, ложась подле нее.

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Все эти люди… Они пришли, потому что верят во что-то…

– Для начала, они верят в тебя.

– А если мы ошибаемся?

– Если мы подведем их, мы подведем и себя тоже. Никто их не обманывает. Они прекрасно знают, что стоит на кону и чем они рискуют.

– А ты, Паскуаль, чем рискуешь?

– Не понимаю…

– За что ты борешься? За кого сражаешься? Почему ты еще здесь, Паскуаль?

– Не хочу опять спорить на эту тему. – Он встал, собираясь уйти.

– Почему не хочешь?

– Потому что ты ее поднимаешь, только когда тебе хочется ссоры!

– Это ты сразу раздражаешься, если я хочу поговорить.

– А зачем? Почему тебе всегда нужно обсуждать это?

– А почему тебе не нужно?!

– Потому что речь идет о моей семье, черт подери!

– Если они для тебя так много значат, какого черта ты не с ними? Ты уже несколько лет воюешь в горах, как будто это кому-нибудь нужно, а твои жена и родители ждут во Франции. Если бы у меня была семья, похожая на твою, я бы ни секунды не сомневалась! Я бы ушла к ним.

– Все не так просто.

– Все очень просто. Собираешь свои манатки и уходишь. Никто тебя не упрекнет.

– Чего ты так боишься? Что я останусь сражаться за страну или что я останусь сражаться за тебя? – Паскуаль вздохнул, в его взгляде читалась любовь, какой он ни к кому больше не испытывал. Хлоя была столь удивительной, необычной и сильной, что иногда он и сам забывал, что ей всего двадцать два. – Видишь ли… я не планировал влюбляться в разгар войны, но так случилось, и точка. Ты знаешь, что я люблю тебя. И ты знаешь, что все эти годы я воюю бок о бок с тобой, потому что не могу тебя бросить. Я не скрываю этого и не собираюсь никогда скрывать. Может, ты чувствуешь то же самое, а может, и нет, я тебя об этом никогда не просил, но это ничуть не изменит моих чувств к тебе.

Хлоя пристально посмотрела на него. У нее в душе шла бесконечная схватка между болью и любовью, которые вызывал в ней Паскуаль. Но именно в гуще сражения Хлоя чувствовала себя лучше всего. А это сражение было из тех, где можно принимать даже самые плохие решения, потому что их последствия простирались не далее завтрашнего дня. Ведь назавтра оба могли погибнуть. Хлоя отложила винтовку и притянула Паскуаля к себе.



С утра небо было грозовым. Объявили начало операции “Вернем Испанию”, и члены Сопротивления принялись за дело. План был составлен безупречно.

В течение следующих дней произошли первые столкновения с полицией и гражданской гвардией на пограничных пунктах. Как и предполагалось, войти в долину было несложно, лишь в некоторых населенных пунктах, в частности в Бусосте и Саларду, им попытались оказать сопротивление, но ничего такого, с чем Невидимки не могли бы справиться. Превосходство их сил было очевидно, и вскоре они захватили первые казармы. Но по мере продвижения вперед они чувствовали: что-то не так. Их принимали не как спасителей. Скорее, наоборот. Холодность местных жителей по отношению к ним была почти оскорбительной. Или никто не предупредил людей о надвигающейся революции? Почему никто не приветствует Невидимок? Почему целые деревни не поднимаются вместе с ними? Разве люди не понимают, что они пришли освободить их от ярма фашизма и диктатуры? Но большинство жителей прятали глаза и укрывались в своих домах или садились на велосипеды и телеги, чтобы скорее уехать подальше. Люди боялись? Некоторые даже советовали Невидимкам развернуться и уйти туда, откуда пришли.

Хлоя шагала впереди отряда, наблюдая реакцию жителей с некоторой недоверчивостью:

– Да что здесь, черт возьми, происходит?

– Они знают что-то, чего мы не знаем, – озабоченно заметил Паскуаль.

– Может быть, мы ошиблись. Может быть, люди уже устали воевать, – присоединился к разговору Бернеда, на груди которого сиял Военный крест.

– Нам говорили другое.

– При всем уважении… Кто это говорил? Группка лидеров коммунистов и республиканцев, находящихся в изгнании в тысячах километров отсюда?

Бернеда был прав, но если начать сомневаться в полученных сведениях на этом этапе, то вся операция теряет смысл. Вскоре они дошли до туннеля у Вьельи. Его строили уже несколько лет и еще не достроили, но все же это был удобный маршрут.

– Так, занимаем позиции, как решили. Запад, восток и центр.

Приказы отдавала уже не Хлоя, но Беляночка. Партизаны рассеялись по окрестностям, кроме батальона, которым она командовала лично, готовясь пересечь туннель.

– Мы правда полезем в эту мышеловку? – спросил Бернеда.

– Представь, что на другом конце туннеля сыр, – ответил Паскуаль.

– Это-то меня и волнует, приятель. Никто не оставляет сыр на виду просто так, чтобы другие его съели.

– Думаешь, это ловушка?

– Что-то мне тут не нравится. И сдается мне, что и вам тоже.

– Другие идут вперед, и мы не можем оставаться на месте. Франкисты еще не отошли с позиций, потому что не знали, с какой стороны нас ждать. Каждая минута нашего простоя – это им подарок, чтобы мобилизоваться, – подбодрила Хлоя. – Мы должны занять Вьелью и взять под контроль горные перевалы. А туннель – это наши ворота. Это наш шанс!

И Хлоя вошла в туннель, уверенная, что другие последуют за ней. Она была сыта войной по горло и хотела покончить с ней как можно скорее. Не для того она шла, чтобы развернуться вспять из-за какого-то дурацкого ощущения, которое легко могло возникнуть просто от страха. Если нет настоящих причин, отступление не выход.



О ходе этой операции позже отчитался генеральный секретарь Коммунистической партии Испании Сантьяго Каррильо: “На выходе из Вьельского туннеля нас ждали генерал Москардо и несколько десятков тысяч солдат, танки и артиллерия; все вместе они представляли собой силу, которой нам нечего было противопоставить. Оставаться в Аранской долине не имело никакого смысла, нас легко выбили бы оттуда, а наступать по Вьельскому туннелю, как планировали некоторые, было все равно что лезть в ловушку”.

19. Мечты завоевателя

Барселона, 30 апреля 1945 года


В центре мастерской сверкал чудесный, хотя еще не готовый “мерседес-бенц 540 G4”. Механики двигались в ритме песен: радио орало на полную мощь. Мои ноги тоже плясали, хотя я лежал под машиной, занятый подвеской. Все работали без перерыва до самого звонка, возвещавшего конец рабочего дня, или пока музыка не замолкала, внезапно прерванная специальным сообщением государственного радио Испании. Например, таким, как в тот день: “Положение на европейском театре военных действий сумбурно, события развиваются с головокружительной быстротой. Необходимо отметить ужасающие сражения на улицах Берлина и смерть фюрера, Адольфа Гитлера, на командном посту в Рейхсканцелярии. Отступление армейских частей и прекращение организованного военного сопротивления свидетельствуют, что капитуляция немцев – вопрос нескольких часов и желанный мир близок. Фельдмаршал Герд фон Рундштедт, руководивший последним отчаянным наступлением немцев на Западном фронте, попал в руки союзников после бесплодной попытки продолжить невозможную борьбу…”

Я вылез, весь перепачканный машинным маслом. Почесал бороду – пара лет прошла, пока она стала такой, как надо. На левом запястье я носил часы, всегда показывавшие 12.10, а на шее – монету-медальон. Я посмотрел на товарищей, они молча стояли вокруг радио спиной ко мне. Точно? Гитлер умер? Ну и хорошо… Я пожал плечами и снова заполз “мерседесу” под брюхо. Мне до чертиков надоели войны, смерть, союзники, коммунисты, фашисты, нацисты, предатели, диктаторы, шпионы, партизаны-маки… Я обнаружил, что быть счастливым не так уж и сложно. Надо просто не обращать внимания на некоторые вещи и выстраивать собственный мир.

Тем временем устанавливался новый мировой порядок: то же радио сообщило, что двумя днями ранее расстреляли Муссолини. Это было правдой, но никто не торопился радоваться. Как и последнему известию о Гитлере. В тот момент мы еще не знали, хорошо это для нас или плохо. А доходившие крохи информации подвергались такой цензуре сверху, что это была не столько информация, сколько дезинформация.

Бесспорно было то, что немцы, превратившие Европу в груду развалин, тем не менее умели делать потрясающие вещи. Например, восьмицилиндровый рядный мотор с компрессором из легкого сплава, который я в тот момент созерцал.

– Сеньор Эсприу! – Громовой голос шефа перекрыл музыку, которая снова грохотала в мастерской.

Это был отставник, сумевший приобрести в собственность старый гараж. Связи с командованием и давнишнее политиканство обеспечивали ему преимущество по сравнению с другими мастерскими, и многие армейские автомобили проходили через наши руки. Хотя у армии имелась своя мастерская, работали там почти сплошь юнцы, делавшие первые шаги в профессии механика, а не каждую машину можно было доверить неопытным рукам.

– Сеньор Эсприу! – нетерпеливо повторил шеф.

Это была моя новая фамилия. Я пользовался ей больше четырех лет, но так до конца и не смог привыкнуть. Монтойя, Толстяк, помог мне заново начать жизнь в Барселоне, как они и договаривались с капитаном Аматом на какой-нибудь непредвиденный случай вроде того, что, к несчастью, произошел в Эндае. Монтойя дал мне новую личность и новую работу механиком. Он знал о моем опыте в автомастерской во время военной службы, и это помогло ему пристроить меня в гараж старого полковника, обожавшего каудильо.

– Я, шеф! – крикнул я, снова вылезая из-под машины.

– Когда эта красотка будет готова?

– Скоро, шеф. Была проблема с карбюратором, и…

– Мне неинтересны ваши истории, Эсприу. Отремонтируйте, и точка. – Шеф приосанился и откашлялся. Это означало, что сейчас он обратится ко всем работникам мастерской. – Слушайте все! Отставить работу! Через неделю в город приезжает генералиссимус. В Барселоне с ним будет весь цвет правительства. Каудильо вручит награды вернейшим из приверженцев и встретится с народом. А вы, наверное, думаете: зачем я это рассказываю? Может, и вам вручат награды? Конечно, нет, сборище клоунов! Но, как вы знаете, нам представилась уникальная возможность подготовить для каудильо одно из новейших и ценнейших его приобретений. В этом великолепном автомобиле он объедет улицы города, чтобы жители могли его поприветствовать как полагается. Так что нет нужды говорить, что я с вами сделаю, если все не будет в идеальной готовности к этому великому дню! Ясно вам, мартышки?

– Так точно, шеф! – ответили мы хором и немедленно вернулись к работе.

Шеф поманил меня пальцем:

– Ну-ка, сколько вам осталось?

– Чуть-чуть, шеф. Укрепить пассажирскую дверь, поменять тормоза…

– А что с тормозами?

– Серийные, шеф. – По его рыбьему выражению я понял, что нужны еще объяснения. – Серийные тормоза не особо предназначены для…

– Шеф! – перебил Перес, тощий тип в огромных очках, появившийся в мастерской пару дней назад. – Шеф, домкрат сломался, мы не можем поднять машину…

– Хоть хером своим поднимайте, – бросил шеф, не оборачиваясь.

– Д-да, шеф, – покорно ответил тот и отошел, втягивая голову в плечи.

Никому не дозволялось перебивать полковника. Бедняге еще предстояло это усвоить.

– Так вот, серийные тормоза не особо предназначены выдерживать вес добавленной нами брони.

– Тогда на кой они вообще нужны?

– Это незаметно, пока скорость не превышает семидесяти километров в час. Но мы говорим о моторе в сто пятьдесят лошадиных сил плюс еще семьдесят пять добавочных. Итого двести двадцать пять лошадиных сил, шеф.

– Откуда вы это взяли?

– Из учебников, шеф.

– Понятно… Оставьте тормоза в покое, ладно? Думаете, каудильо будет тут гонять по улицам? Сделайте так, чтобы она не разгонялась больше семидесяти, и все.

– Как прикажете, шеф.

Несмотря на грубость, шеф ценил меня больше, чем склонен был показывать на людях. Он любил музыку и уже слышал меня в нескольких кабаках низкого пошиба. Хотя некоторые из этих заведений можно было счесть недостойными приличного женатого человека вроде него, я никогда на эту тему не высказывался. Думаю, это тоже играло свою роль в наших отношениях. Был ли это своеобразный шантаж? Возможно. Но ему так было спокойнее, а мне не составляло труда хранить секреты. Кроме того, я не хотел терять работу – вид разобранных деталей, ожидающих, чтобы кто-то их собрал, действовал на меня успокаивающе. Пока я собирал и подгонял их, у меня в голове рождались новые песни. Так я проводил большую часть дня: руки перепачканы в масле, а в голове звучит музыка. А еще, думаю, благодаря этому я не забывал, кто я и откуда. Я не боялся испачкаться и обожал работать руками, строить, чинить, как мой дед-кузнец. А еще читать и писать… как отец. А еще петь! Как мама.

Отец бы огорчился, узнав, что из всех работников мастерской один я нигде не учусь. Он хотел бы, чтобы я поступил в университет. Но такая жизнь осталась в прошлом. Она принадлежала кому-то другому. Тому Гомеру, у которого была семья и родители, озабоченные его будущим. Трудно объяснить, как мало меня волновало будущее после всего, что я пережил. Я жил настоящим, причем с энтузиазмом. Я снова стал получать удовольствие от жизни. Я не учился. Но каждый вечер пел и играл на гитаре везде, куда меня пускали и где разрешали подняться на сцену. Чаще в каком-нибудь притоне в Равале[35], но если повезет, то и в окрестностях проспекта Параллел. Мое имя начинало звучать в лучших ночных заведениях, хотя, чтобы добиться этого, пришлось потрудиться.

Больше двух лет я выступал вместе с “Равальскими канарейками” – одной из лучших групп Барселоны. Каждую субботу мы собирали полные залы в заведениях вроде “Амелии”, где люди развлекались и веселились до самого утра.

Джаз вошел в нашу жизнь, чтобы наполнить ее радостью, сколько бы чиновники, жаждущие уморить нас скукой, ни клеймили его нечестивой и дьявольской музыкой. Джаз был под запретом. А что не было?

Нам было плевать. Так же как и толпам охочей до веселья молодежи, набивавшейся в залы, потевшей, трясшей чубами и качавшей бедрами под свинговые ритмы. Что нам могли сделать? Задержать? Это и правда иногда случалось. Ничего страшного. Проводишь ночь в кутузке и, как правило, выходишь на следующий день. На всех нарушителей камер не хватало, а мы всего лишь играли джаз, так что нас быстренько выпроваживали, чтобы освободить место для настоящих врагов режима. Для музыканта основная опасность заключалась не в том, что и как ты пел, а в том, на каком языке ты это делал. Была даже поговорка: “Джаз спел – на ночь сел, спел по-каталански – до смерти в каталажку”[36].

Из всех моих песен лишь одна была на каталанском. Песня для Хлои. Мое посвящение ей. Но проблем не возникало, поскольку я исполнил ее на публике всего раз – тогда, в таверне Хуанчо. Слишком многое было с ней связано, а мне не хотелось изливать душу прилюдно. Песня принадлежала нам и больше никому. Песня одиноких ночей на балконе. Песня, обращенная к звездам. Песня для Хлои, только для нее.

Едва выйдя из мастерской в тот день, я первым делом направился к Монтойе. Я заглядывал к нему не реже раза в неделю. Толстяк сидел на Виа-Лайетана в огромном кабинете с видом на собор. Я по-прежнему плохо себе представлял, что именно он делает и какая у него должность, но он все время занимался какими-то государственными делами, и через его руки проходила куча секретной информации. Он обычно намекал мне на разные секретные слухи. А я обычно проносил ему в кабинет какую-нибудь сдобу с начинкой. Секретарша-зануда следила за ним строже, чем жена и врач вместе взятые.

– Вы знаете, что пронести сюда булочку сложнее, чем перейти границу?

– Когда соберешься переходить границу, скажи мне, и ты поразишься, насколько это просто, – ответил он, с обожанием глядя на принесенный мной пакет.

Хотя мы никогда об этом не говорили, я знал, что он вовлечен в хитрые игры, из-за которых его легко могли расстрелять, стоило о них проведать не тому человеку. Монтойя оказывал услуги тем и этим, но был весьма своеобразным двойным агентом, поскольку нельзя было сказать, что он работает на республиканцев. Он просто устал от ситуации и был раздосадован нарушением обещаний. Целыми днями он говорил о демократии тут и демократии там, о том, чтобы при помощи выборов и политических партий вернуть власть людям. Изначально предполагалось, что Франко восстановит порядок, и он это сделал, но потом Франко принялся строить то, что строил, а такого Монтойя не ожидал. Страх нового мятежа, новой войны был постоянным, и стратегия государства состояла в том, чтобы ограничить нашу свободу, не дать думать самостоятельно. Нас пичкали враньем при помощи радио, кино, пропаганды, прессы. Хотя некоторые еще продолжали борьбу против цензуры, это было слишком рискованно: ничего не стоило оказаться в тюрьме, а то и на кладбище. Тюрьмы были забиты предполагаемыми преступниками, поскольку презумпции невиновности не существовало. Разумеется, оставались и те, кто не сдался и продолжал вооруженную борьбу. Эти интересовали меня больше других, поскольку, так или иначе, я цеплялся за мысль, что если Хлоя жива, то наверняка сражается в рядах партизан-маки. А у Монтойи всегда были про них известия.

– Гомер, ты знаешь, что я не могу делиться с тобой конфиденциальной информацией. И не смотри на меня так… К тому же у меня есть грандиозная новость.

– У вас на первом этаже открыли кондитерскую?

– Ох! Это не повод для шуток. – Он состроил обиженную мину, я рассмеялся.

За эти годы Толстяк стал важной частью моей жизни. Конечно, ему далеко было до капитана, но он и не претендовал на то, чтобы кого-то заменить. Я был уже взрослый и вполне мог сам о себе позаботиться, но Монтойя помогал мне как мог. Например, он предпринял необходимые шаги, чтобы квартира капитана Амата отошла мне. Благодаря такой любезности в двадцать три года у меня уже имелись собственное жилье, оплачиваемая работа и первые успехи в области музыки.

– А я-то… позвал тебя, чтобы сообщить, что вчера ужинал кое с кем, кто заинтересовался твоей музыкой… – Толстяк наслаждался моментом.

– Не хочу выглядеть самонадеянным, но… такое часто случается.

– Приятель, великая Мария Яньес говорила про тебя. Она сама подняла тему, я тихо сидел.

– Что?! Мария… Прекрасная Дорита слышала обо мне?

– Она не только слышала, она хочет с тобой познакомиться.

– Как? Когда?

– Я знал, что ты разволнуешься, поэтому сказал ей, что в этом нет необходимости.

– Да как вы могли!

– Ты же не хочешь просто встретиться с ней за кофе. Ты хочешь – и всегда хотел – подняться на сцену в “Мельнице”. Или я ошибаюсь?

– Да, конечно, но… – Я увидел, что Монтойя самодовольно улыбается. – Стойте! Не может быть! Вы договорились о прослушивании?

– Нет. Прослушивания для любителей. В следующую субботу ты вечером выступаешь в “Мельнице”, – сказал он как ни в чем не бывало.

– Но… это невозможно. В субботу вечером… это же нужно быть…

– Так же невозможно, как пронести сдобу в этот кабинет, – ответил он, с сожалением доедая булочку.

В Барселоне не было хоть сколько-нибудь известного человека, с кем не знался бы Монтойя. Из чего я сделал вывод, что…

– Неужели… – прошептал я, словно кабинет был нашпигован микрофонами. – Прекрасная Дорита… тайный агент?

– Что ты несешь! – Он отвесил мне подзатыльник. – Хватит городить чепуху. Она моя подруга. Точка. Чертенок. Иди репетируй, а то буду из-за тебя дураком выглядеть.

– Да, сеньор. Большое спасибо. Простите, что я снова об этом, но…

– Нет. Ответ на твой вопрос “нет”. Я ничего не знаю ни об этих твоих Невидимках, ни об этой твоей девице.

– Но вы сказали, что…

– Я сказал тебе все, что знал.

– Но это было полгода назад.

– Они сейчас изо всех сил заметают следы произошедшего во Вьелье, понимаешь? Не хотят, чтобы люди узнали. Мне стоит огромного труда добыть хоть какие-то сведения.

– То есть сведения все же есть…

– Чертенок… Видишь, до чего ты меня довел? Из-за тебя я пью с утра. Послушай. То, что я скажу, тебя не обрадует, но не забывай, что это все не точно. Сам знаешь, как бывает. Здесь птичка напела, там, говорят одно, потом…

– Сеньор Монтойя, ради бога…

– Я только знаю, что партизаны-маки вошли со стороны Аранской долины с намерением завоевать Испанию. Несчастные глупцы… Люди сейчас живут трудно, и они думали, что по этой причине народ их поддержит. Это была чудовищная ошибка человека, который не понимает, что происходит в стране. Точнее, в том, что от нее осталось после трех лет войны и голода. Партизаны встретили изможденных и обнищавших людей, которые меньше всего на свете хотели снова браться за оружие.

– Поэтому они снова отступили в горы, так? – спросил я с надеждой.

– Большинство отступили, да. Но некоторые решили в лоб атаковать целую армию, поджидавшую их с другой стороны Вьельского туннеля.

Это сообщение меня сразило, поскольку я хорошо знал, что Хлоя не из тех, кто отступает.

– И… что с ними произошло? – Я сглотнул.

– Их уничтожили, Гомер, – ответил Монтойя мрачно, подливая себе рома. – Разом покончили со всем Сопротивлением. Их окружили и заперли в туннеле.

– А пленные?.. – глухо спросил я.

Монтойя тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой.

Я сходил с ума. Неужели я никогда больше не увижу Хлою? Я не переставал верить, что судьба снова сведет нас, как бы все ни сложилось… Мне впервые пришло в голову, что так думать мог только беззаботный простак. Разве мало у меня было возможностей убедиться, насколько жизнь жестока?

– Слушай, может, ее там не было.

– Если бы вы знали ее так же хорошо, как я, то не сомневались бы, что она была в первых рядах.

– Храбрая женщина…

– Глупая девчонка! – воскликнул я, пытаясь совладать с болью. Я уже шел к двери.

– Послушай… Ты же знаешь, я всегда рад помочь тебе…

– Спасибо… И спасибо за “Мельницу”. Мне даже не верится… – Я попытался изобразить радость, но вряд ли убедительно.

– Эй! – окликнул меня Монтойя, заставив обернуться. – Ни пуха ни пера. – И ласково улыбнулся.

Я долго брел наугад. В голове теснились воспоминания о лучших моментах, проведенных с Хлоей, и я непрестанно задавался вопросом, какой была бы моя жизнь, реши я тогда остаться в пещере. Может, Хлоя была бы сейчас жива. Да и капитан Амат тоже. Может, ее отца не убили бы. Может, мы жили бы счастливо, работали на их ферме. Может, может, может…

Наверное, я шел целую вечность, потому что когда наконец поднял голову, то поразился, увидев, куда забрел. Передо мной раскинулось великолепное поле Лес-Кортс, стадион футбольного клуба “Барселона”. Вокруг оглушительно шумела стройка, начатая несколько месяцев назад: стадион расширяли, чтобы увеличить вместимость трибун до шестидесяти тысяч зрителей, благодаря чему он становился самым большим и шикарным в Испании.

– Мы еще строим новый козырек вон там, это будет что-то. Передовая технология, мировой уровень. Если мы и после этого не начнем выигрывать, то я уж не знаю… Буду тогда болеть за “Европу” или “Эспаньол”, честное слово.

Я не первый раз приходил к Полито. Как и многие в то время, он работал на стройке. Спрос на строителей был высок, ведь нужно было восстановить все, что перед тем так упорно разрушали. Барселона в который раз возрождалась из пепла, и Полито был среди тех, кто укладывал кирпичи.

Любопытно наблюдать, как города возрождаются, вырастают заново. В середине XIX века был такой генерал Бальдомеро Эспартеро[37], сказавший, что Барселону нужно взрывать каждые пятьдесят лет. И по правде говоря, его завет аккуратно исполняли. Но Эспартеро не понимал, что сердце города – его жители. Он мог бы взрывать Барселону хоть каждые десять лет, но всякий раз упирался бы в одну и ту же стену. Сколько бы город ни били, ни увечили, ни расстреливали – сердце оставалось невредимым. А пока сердце города бьется, он будет возрождаться снова и снова.



Мне нравилось приходить к Полито под конец рабочего дня. Я покупал бутерброды на полдник, и мы поднимались на какую-нибудь балку на самой верхотуре, откуда был виден весь город. И если я был не в настроении болтать, ничего страшного. Полито справлялся за двоих.

– И это еще не все, приятель. Пусть нам запретили каталанский язык – если бы я его знал, я бы расстроился; пусть нам изменили эмблему и порядок слов в названии – звучит, кстати, жутко[38]. Но чего им у нас не отнять, так это победы в лиге. Честное слово, в этом году она у нас в кармане. Так что хочешь не хочешь, придется отмечать. Можешь сказать Лолин? А то она мне уже не верит, когда я говорю… Да что с тобой сегодня такое? – Полито так долго говорил без умолку, что его голос окончательно смешался для меня с шумом города.

– Ничего.

– Ага, ничего. Позволь напомнить, я женатый человек. “Ничего” – одно из самых опасных слов, которые я слышал. Из той же серии, что “Ни с места!”, “Руки вверх!” и – самое страшное – “Делай что хочешь”.

– Что? Прости, мне…

– …плевать, что я говорю. Вижу, вижу. Ты же не собираешься прыгать, правда? Потому что шлепнешься ты капитально, хотя, конечно, сразу попадешь в историю “Барсы” – то есть я хотел сказать, футбольного клуба “Барселона”. Команды, на эмблеме которой теперь вместо четырех красных полос две[39].

– Никогда не замечал, чтобы тебя так волновала каталонская символика.

– Ха, сам знаешь, мне это все до лампочки. Политика? Нет, спасибо. Но футбол – это уже другое. Тем более когда замахиваются на эмблему. Это наш символ, черт их дери.

– Скажи спасибо, что разрешили оставить красный цвет.

– Черт, правда. Об этом я не думал…

– Мне тут на днях предложили билеты на воскресный матч.