– Ну как? – спросила Аделина.

– Это ее голубь… и он весь грязный. Но, я думаю, прилетел он с хорошей вестью… Ты на пароходе поплывешь? Владелец как раз его готовит. У Айзека Базби скакун наготове.

Молодой Бланчфлауэр вполголоса обратился к Филиппу:

– Вы считаете, что миссис Уайток должна отправиться с нами? Вдруг мы обнаружим, что парусник перевернулся и… пуст?

– Моя жена, – гордо ответил Филипп, – не из тех женщин, которых не берут с собой.

Два часа спустя свежевыкрашенный и готовый к летнему обслуживанию пароходик беспорядочно плавал по озеру в поисках лодки с пропавшими детьми. На борту находились капитан и его экипаж из двух людей, Филипп с Аделиной, Уилмот и Айзек Базби, Бланчфлауэр и Титус Шерроу.

Тайт обладал самым острым зрением. Он стоял на носу и спустя несколько часов поисков первым увидел парусник.

– Нашел! – закричал он. – Нашел! Вон, смотрите!

Но маленькой лодки пока больше никто, кроме него, не видел. Все столпились на носу парохода. Аделина забралась на сиденье, Филипп ее поддерживал. Наконец она заметила шлюпку, и в ней три маленькие, еле живые фигурки.

– Они мертвы! – закричала она, вырываясь из рук крепко державшего ее Филиппа.

– Не смотри туда, – сказал он. – Не смотри.

Двигатель парохода замедлил ход. Когда два судна почти поравнялись, Тайт прыгнул за борт. Раздался всплеск воды, и он быстро поплыл к шлюпке. Пароход встал.

– Дети! Дети! – кричала Аделина. – Я здесь! Поднимите головы!

К ней повернулись три маленьких бледных личика. Она вместе со всеми на пароходе видела, как Тайт перелез через борт шлюпки… И именно он поднял детей одного за другим, и передал в протянутые с парохода руки.

– Этот полукровка – отличный парень, – заметил Бланчфлауэр, обращаясь к Филиппу. – Все четко сделал, я такого раньше не видел.

– Он будет щедро вознагражден, – сказал Филипп.

– Как замечательно, – продолжал Бланчфлауэр, – что он обнаружил мою лодочную станцию и предположил, что дети убежали на лодке.

– Он вообще замечательный парень, – согласился Филипп. – Вот и мистер Уилмот подтвердит. – Филипп продолжал разговор, но думал о другом. Он неотрывно смотрел на три безжизненные фигурки, промокшие и едва в сознании. Именно он принял каждого из рук Тайта в свои и перенес в каюту.

– Гасси… Ник… Эрни… – повторял он. – Папа здесь… вы в безопасности. Мама здесь… скажите что-нибудь.

Но лишь стоны срывались с посиневших губ. Николас первым откликнулся на происходящее.

– Тайт… – с трудом произнес он, но не смог продолжить.

– Да… да… Тайт нашел вас. Он первым увидел шлюпку, – сказал Филипп.

– Хорошо, что вы нас нашли, – сказал Николас и улыбнулся.

– Какой у него хриплый голос! – воскликнула Аделина. – Ах какой у него несчастный вид!

– Но он улыбнулся, – заметил Филипп.

Юный Бланчфлауэр нес Гасси. Она казалась ему красивой и романтичной. Переступая через порог маленькой, пахнувшей краской и мастикой каюты, он подумал: «Надо же, я будто жених из былых времен, вношу украденную невесту в пределы своего замка!» Он был безнадежный романтик, этот юноша.

Пароходик, совершив свою первую за сезон вылазку, развернулся и направился домой. В каюте стояли два скользких дивана из конского волоса, и детей, завернутых в одеяла, положили на них. Больше всего родители волновались за Эрнеста. Несмотря на многократные глотки бренди, его продолжала бить дрожь. Он был в полубессознательном состоянии. Аделина держала его на руках. Филипп смотрел за двумя старшими детьми: растирал им руки и ноги, успокаивающе гладил по спине. На палубе Тайт Шерроу сидел на корточках под теплым приятным солнцем. Выражение глубочайшего покоя лежало на его лице, словно вуаль. Уилмот почему-то избегал его.

Владелец парусника, Питер Бланчфлауэр, сошел с парохода на свое суденышко. Он был благодарен судьбе, что оно к нему вернулось в целости и сохранности – правда, еще и в грязи. Он шлепал по воде, в которой плавало то, что осталось от путешествия детей. Он нашел пустую жестянку и начал вычерпывать воду.

– Хотите, я вам помогу? – перегнувшись через перила парохода, спросил Уилмот.

– Только, сэр, если вы сами этого хотите.

– Вы держите путь на лодочную станцию?

– Да. Ветер попутный. Мы приплывем раньше остальных – ведь от пристани им придется добираться сушей. Не откажусь от вашей компании, сэр.

Ловко перемахнув через перила, Уилмот тоже сошел в шлюпку. Вдвоем они привели в порядок парусное снаряжение. Айзек Базби сверху наблюдал за их действиями.

– Я считаю, вы в равной с Тайтом Шерроу степени заслуживаете вознаграждения, – сказал он хозяину парусника.

Бланчфлауэр поднял голову, и его лицо на весеннем солнце показалось особенно открытым, скромным и привлекательным.

– Я ничего не сделал, – не вынимая изо рта зажатой в зубах веревки, сказал он.

– Я, пожалуй, соглашусь. Вознаграждение нужно поделить, – сказал Уилмот. Он считал, что ему было бы спокойнее на душе, если бы Тайту досталось не полное вознаграждение. Во всем этом спасении ему виделось что-то сомнительное, вот только что именно, он сказать не мог.

Однако Бланчфлауэр упирался, отказываясь от каких-либо притязаний на вознаграждение. Тайт стоял поодаль – гибкая темная фигура, переливающийся на солнце торс – и слушал отстраненно, будто все это было ему чуждо.

Как раз в это время пароход и лодка в разных направлениях двинулись по бурлящему весеннему озеру: пароход возвращался в Стед, а парусник, подгоняемый бризом, на лодочную станцию. Филипп успел крикнуть Уилмоту и Бланчфлауэру, что приглашает их на ужин. Поэтому, водворив лодку на место и сообщив Аннабелль новость о спасении, они вдвоем пешком отправились в «Джалну».

– Даже не могу себе представить жизни лучше, чем та, что ведете вы и Уайтоки, – по пути заметил Бланчфлауэр. – Когда у меня будет отпуск, я хотел бы приехать сюда и расположиться лагерем у вас на реке – если можно, конечно.

– Добро пожаловать, – сказал Уилмот, которому молодой человек показался подходящей компанией. Он даже поделился с ним, что много лет назад написал роман, но так и не нашел в себе мужества отправить рукопись издателю. Бланчфлауэр, закоренелый читатель, с жаром заверил его, что ничего не порадует его так, как возможность прочитать этот роман.

Когда они дошли до «Джалны», семья уже вернулась, у дверей стоял экипаж врача, а дети были уложены в постели. Им дали теплого молока с хлебом, правда, Николас глотал с трудом – у него воспалились миндалины. Маленький Эрнест лежал с блаженной улыбкой на лице просто потому, что мог держать за руку маму и смотреть припухшими глазами в ее заботливое лицо. Он не заметил ни ее бледности, ни темных кругов под глазами. Будто его оглушила радость безопасности своей постели и мамы рядом. Николас устроился на диване в библиотеке, Неро расположился рядом на коврике, и папа был поблизости. Время от времени Филипп спрашивал: «Все в порядке, старик?», и Николас кивал, чувствуя, как к глазам подступали слезы, и протягивал к Филиппу руку.

Августа приняла горячую ванну, выпила мясного бульона и легла в постель. Она слышала, как над головой воркует голубь. Она несказанно устала, и ей хотелось просто тихо лежать, наслаждаясь тем фактом, что ее и мальчиков спасли от таящейся в озере опасности.

Она задремала, но проснулась от того, что кто-то стоял у постели и смотрел на нее. Это был Бланчфлауэр с чашкой горячего кофе в руках.

– Ваша мама несла вам кофе, – пояснил он, – но выглядела такой утомленной, что я предложил помочь. У меня сестренка ваших лет, – добавил он.

Она не пыталась скрывать от него свою слабость.

Подложив руку под спину, он помог ей немного подняться и приложил чашку с кофе к губам. Она стала пить.

Больше никогда в жизни не пила она ничего вкуснее. Больше никогда в жизни юноша не казался таким прекрасным. Ей даже хотелось поцеловать ему руку. Вместо этого она прошептала:

– Я совершила побег.

– Я тоже… однажды, – сказал он и поправил ей одеяло. – Я убежал… в Канаду.

– Я этому рада, – прошептала Гасси. Когда она в следующий раз открыла глаза, его уже не было, но облик этого человека успешно изгнал из ее фантазий образ Гая Лэси.

XXVI. Тайт и Белль

Спустя неделю Уилмот сидел за письменным столом в своей маленькой гостиной, но не писал, а думал, положив голову на руки. Думал он о Бланчфлауэре, который прочитал рукопись романа Уилмота, написанного десять лет назад, и отозвался о нем восторженно. Уилмот его мнение ценил. И Аделина Уайток даже пообещала, со всей своей природной восторженностью, взять рукопись с собой и доставить прямо в логово лондонского издателя. Она обрадовалась возможности сделать это ради друга и настроена была вполне решительно.

Сейчас Уилмот пытался выбросить из головы явное состояние тревоги мулатки Белль. Раньше она постоянно улыбалась и буквально светилась счастьем. Теперь же на ее подвижном лице читалось беспокойство и подавленность. У нее были воспаленные глаза, будто она не спала ночей и много рыдала. А должна бы быть счастливой, как никогда. Ведь она замужем за человеком, которого явно и, можно сказать, слепо обожает. Да, слепо, и при этом она свободна – как может быть свободна женщина, влюбленная в Тайта. В придачу ко всем остальным причинам для ее счастья предложенное Филиппом Уайтоком вознаграждение было выплачено Тайту в полном размере. Полукровка сначала решил хранить наличные у себя под матрасом, и так прошли первые две ночи. На третью ночь, однако, Уилмота разбудили истерические рыдания Белль. И были они не истерикой невоспитанного полудикого существа, а плачем женщины с разбитым сердцем на глубинах отчаяния.

Уилмот вскочил и без стука вошел в спальню к молодым. В комнате было темно, если не считать света луны. Было видно, что Тайт прижимает Белль к груди, и она размахивает руками, пытаясь освободиться из его объятий.

– Так, что у вас здесь происходит? – жестко потребовал ответа Уилмот.

Белль с головой залезла под одеяло, но кровать сотрясалась от ее рыданий. Тайт поднялся и стоял лицом к Уилмоту, его бронзовую фигуру скрывала ночная сорочка. Они вышли в другую комнату.

– Я терпел, сколько мог, – сказал Уилмот. – Но теперь всему этому надо положить конец.

– Белль захворала, босс, – сказал Тайт.

– Она ждет ребенка?

– Босс, – с укором в голосе сказал Тайт, – не думаете же вы, что я причиню вам такое неудобство… Нет… Белль захворала, потому что она уж очень религиозна. Все время обвиняет себя в грехе. Всю себя истерзала выдуманными грехами.

– Есть ли у тебя предположения касательно ее выдумок?

– Нет, ни одного.

– Сам к ней пойду, – сказал Уилмот. – Возможно, мне она расскажет.

– Умоляю вас, босс, этого не делать. Это ее только распалит… Ей нужно сменить обстановку. Моя бабушка искусно лечит больных – травами и хорошим советом. Если вы сумеете обойтись без нас, босс, я отвезу Белль в гости к бабушке, в индейскую резервацию.

На самом деле сейчас перспектива обходиться без смуглой пары была Уилмоту очень по душе. Раньше он находил удовольствие в присутствии дома красивой мулатки. У нее был мягкий характер, веселый нрав, и она очень заботилась, чтобы ему было комфортно. А теперь перемена в ней вызывала лишь уныние! Белль ужасно изменилась внешне, но еще больше – в душе. Когда пара отбывала на старом грязном рыдване, который невесть откуда взялся, Уилмот провожал их отъезд вздохом облегчения.

Но каким пустым, совершенно покинутым казался дом! Даже шум реки, продирающейся сквозь камыши, наводил на мысль об одиночестве. Уилмот переносился мыслями в те дни, когда им с Тайтом было достаточно компании друг друга. Конечно, его приглашали ужинать в «Джалну», в дом настоятеля, к Лэси и к Базби, но он все равно скучал по Тайту. Во-первых, он очень привык к его физическому присутствию, к плавным, но таким явно мужским движениям, его серьезному мелодичному голосу. Уилмот дал Тайту крышу над головой, когда тот был почти неграмотным подростком. В нем он нашел восприимчивого ученика, с такой любовью к книгам, с такими, казалось бы, амбициями, что они вдвоем без умолку говорили о его изучении юриспруденции, мечтали, что он станет знаменитым юристом. Но это были лишь разговоры. Ну какие в этой стране были шансы у юриста-полукровки? Да Тайт и не был по-настоящему амбициозен – не более, чем когда-либо был сам Уилмот. Жизнь, которую они вели, подходила им идеально. Они были идеальными компаньонами.

По правде сказать, Уилмот испытывал ревность к роли Аннабелль в жизни Тайта. Даже ее отличная стряпня не возмещала потери компаньона.

Тайт не сказал, когда они с Аннабелль приедут обратно. Иногда с их отъездом, если неделя выдавалась дождливой, Уилмота посещали сомнения, что они вообще вернутся. Ему казалось, что в их прощании была какая-то законченность, какой-то итог.

Однажды вечером, когда дождь прошел и Уилмот на своей плоскодонке собирался отплыть от причала, свойственный голосу Тайта серьезный приглушенный тон прозвучал у него прямо за спиной.

– Босс, я вернулся.

Услышав это, Уилмот остолбенел и на секунду лишился дара речи.

– Где Белль? – наконец спросил он.

– Она по-прежнему в резервации, босс.

– У твоей бабушки?

– Нет, босс… у моего кузена. Я ее продал.

– Как ты мог?.. Это же противозаконно.

– Только не по законам индейцев, босс.

– Белль, наверное, убита горем. Это гнусно – так с ней обойтись.

Тайт легко спрыгнул с причала в плоскодонку.

– Босс, – сказал он, – Белль – рабыня. Она привыкла, что ее продают и покупают.

– Ты совсем не думаешь о ее чувствах. Как этот твой кузен будет с ней обращаться?

– Он будет обращаться с ней очень хорошо. Он добрый… вдовец, трое маленьких ребятишек. Ему нужна жена, босс. А нам – нет.

– Вся эта история отвратительна. Убирайся из лодки! – Уилмот повысил голос. Его охватила ненависть к жестокому полукровке.

– Белль – религиозная молодая женщина, – сказал Тайт. – Мой кузен – религиозный человек. Я приложил все усилия, чтобы стать религиозным, босс.

– Ты лицемер, Тайт.

– Наоборот, босс. Я очень искренен. Я поступаю и думаю, как хочу, в то время как другие только хотят как-то поступить и что-то подумать. Больше всего я бы хотел служить вам – думать о том, что вы говорите.

– Убирайся из лодки! – повторил Уилмот.

Вместо ответа Тайт подобрал валявшуюся здесь же, на причале, удочку. Там же стояла банка с наживкой. Тайт выбрал червяка и аккуратно насадил его на крючок. Плоскодонка дрейфовала вниз по течению. Тайт забросил удочку с наживкой сбоку, и почти сразу на нее поймался отличный лосось.

– Сколько лет этому твоему кузену? – требовал ответа Уилмот.

– Шестьдесят, босс.

– Сколько он тебе заплатил? – Уилмоту с трудом дались эти слова.

Тайт задумчиво смотрел на рыбу.

– Кузен заплатил мне сорок долларов наличными, босс. Кроме того, он выделил мне два акра земли с гравийным карьером. Он из состоятельных индейцев, босс. О Белль хорошо позаботятся. С мужем ей очень повезло.

От берега реки поднимались мягкие ароматы начала лета. У самой кромки воды цвела калужница. И Уилмот уже меньше злился на Тайта. Пытаться его изменить бесполезно. Он был так же текуч и так же стабилен, как и сама река.

Будто послушная тень, он скользил по дому, восстанавливая нарушенный Уилмотом порядок. По вечерам они вдвоем садились ужинать. Узкий молодой месяц поднимался над рекой и сиял им серебряным светом.

– Мне кажется, босс, – заметил Тайт, – что мы с вами не из тех мужчин, что женятся. Нам так хорошо в компании друг друга. А женщина была бы лишней (последнее слово он сказал по-французски).

XXVII. Еще одно путешествие

Беглецы так ослабли, когда их привезли домой, и так обрадовались этому, что даже не задумывались, выпадет ли на их долю возмездие за смелую выходку, но по мере восстановления сил их ожидания страшного наказания росли. Они сильно ошибались.

– Молодняку, по-моему, уже и так пришлось много пережить, – сказал Филипп Аделине, и та согласилась. Она и сама была так счастлива, что они целы и невредимы, что отмахнулась от всего, что нарушило бы душевное спокойствие.

По-настоящему радостный день наступил, когда дети смогли вместе со взрослыми сесть к столу, который накрыли к чаю. Были там и Уилмот с Бланчфлауэром – молодого человека приняли в семейный круг.

– Дети очень изменились, – заметил Уилмот. – Мне кажется, повзрослели. – Он смотрел на них и ласково улыбался, а это случалось нечасто.

Филипп бросил на детей благодушный взгляд.

– У них зверский аппетит, – сказал он, – но все потеряли в весе. Эрнест решительно исхудал.

– Морское путешествие пойдет им на пользу. Вернутся розовощекими, – сказал Уилмот.

– Взять, к примеру, Гасси. – Ярко-голубые глаза Филиппа остановились на дочери. – Желтая, как цыпленок.

Бланчфлауэр бросил на Августу полный восхищения взгляд.

– Мне кажется, – сказал он, – что лицо мисс Гасси имеет нежный оттенок слоновой кости.

От его замечания мальчики затряслись от давившего их смеха. Августа не поднимала длинных ресниц.

– У меня ум за разум заходит при мысли о том, сколько мне еще предстоит сделать до отплытия. Вы только подумайте – одеть шестерых! – вставила Аделина.

– Я насчитал, что вас пятеро, – не согласился Уилмот.

– Как же, а малыш? – воскликнула Аделина. – Больше никогда не выпущу детей из поля зрения.

– Ох и тяжело вам с ним будет! – сказал Уилмот.

Филипп подмигнул ему.

– Как же, вы забыли, что по пути сюда я взял на себя всю заботу о Гасси? Правда, Гасси? Я делал все – все до последнего – для этого младенца.

Мальчиков снова начал давить смех.

Филип, увидев, что они уже покончили с чаем, велел им встать из-за стола.

– И не вздумайте выходить из комнаты! – крикнула им Аделина. – Мой долг – заботливо растить тех немногих детей, что у меня остались, – повернувшись к Бланчфлауэру, добавила она.

– Я не знал… простите, – с полным сострадания лицом пробормотал он.

У нее к глазам подступили слезы.

– Это все мои истерзанные нервы, – ответила она. – Я забыла, сколько у меня детей.

– Четверо, все живы-здоровы, – рассмеялся Филипп, – и мы благодарны Богу, что их не больше.

– Младший у нас такой милый! – Ее глаза светились гордостью. – Блондин, весь в отца. А рыжих нет – сразу ясно, что я скромная женщина. Ах, мои измотанные нервы – они совершенно расстроились. Вы не поверите, а ведь я сильно изменилась. Я стала другой, так ведь, Гасси?

Для Гасси это уже было чересчур. Она подошла к матери и посмотрела на нее сверху вниз. Ее взгляд выражал огорчение и жалость. Она была рослая девочка, но Аделина усадила ее себе на колено и лучезарно улыбнулась всем присутствующим. Уилмот, протянув руку, усадил к себе на колено Николаса, своего любимца. Увидев это, Эрнест тут же забрался на колени к Филиппу и взял еще один скон. Бланчфлауэр решил, что никогда еще не встречал такой любящей семьи.

– Я слышала, – сказала Аделина, – что Тайт Шерроу вернулся без Белль и что они расстались. Это правда, Джеймс?

– Я расскажу, когда молодняк отправится спать, – ответил Уилмот.

– Ну пожалуйста, расскажите сейчас, – попросил Эрнест. – Мы обожаем сплетни.

Филипп громко расхохотался:

– Вы даже не знаете, что такое сплетни.

– Мы их много слышим, – сказал Николас, – но на озере ничего интересного не услышали. Расскажите нам!

– Нет… нет. – Уилмот легонько столкнул его со своего колена.

Филипп взглянул на часы:

– Настало время всем троим отправляться в постель. Доктор Рамзи велел вам, молодняку, еще две недели ложиться спать к заходу солнца. Так что пожелайте всем спокойной ночи и отправляйтесь к себе.

Встав во весь рост, Августа сначала наклонилась поцеловать мать, потом Филиппа, за ним – Уилмота. Когда очередь дошла до Бланчфлауэра, она нерешительно остановилась.

– Давай, Гасси, поцелуй его хорошенько. – В голосе Аделины были смеющиеся нотки.

Копна шелковистых волос Августы упала на Бланчфлауэра. Она едва коснулась его лба губами, еще бледными после пережитых ею испытаний.

Уже в своей комнате она подумала: «Почему, ну почему я не поцеловала его как следует! Но стоило мне это сделать, все бы смеялись надо мной».

Какое это было райское наслаждение – находиться дома, в безопасности. Какое это было блаженство – проснуться ночью и почувствовать под собой устойчивую кровать. Слышать, как дождь стучит по крыше, зная, что до тебя он не доберется.

Следующие несколько недель были заполнены подготовкой к путешествию по суше и по морю. Трое мальчиков родились в Канаде, Августа – в Индии, но она совсем не помнила своего первого плавания.

Было решено, что дети еще не окрепли для уроков. Уилмот, в свою очередь, с удовольствием наслаждался теплой погодой, новой густой растительностью, обилием рыбы в речке, звенящим в лесу птичьим пением и, не в последнюю очередь, возвращением Тайта в качестве холостяка. Он методично отгонял от себя мысли о способе достижения этого статуса.

Из тех, кто имел отношение к предстоящему путешествию, Неро меньше всех понимал, но больше всех чувствовал. Ему ничего не говорили, но он все и так знал. Например, что он слишком большой, чтобы спрятаться в ручной клади. Он надеялся, что сможет потеснее прислониться к чему-нибудь, что сопровождало путешественников в дороге, и они случайно возьмут его с собой. Когда первый дорожный сундук спустили вниз и поставили в прихожей, он сел, прислонившись к нему всем своим мохнатым телом. Когда появились другие сундуки и чемоданы, он обнюхал каждый из них по очереди и решил их все взять под охрану. Но когда члены семьи, одетые в дорогу, явились в прихожую, Неро поднимал на них молящие глаза, и этот взгляд мог бы растопить каменное сердце. Но все были так поглощены своими собственными делами, что едва замечали пса. Время от времени он тяжело вздыхал. В последний день перед отъездом Тайт Шерроу принес жесткий кожаный ремень и прицепил его к ошейнику Неро. Тайт был сильным, но и он устал тащить Неро по лесу к дому Уилмота. Только месяцы спустя преданный ньюфаундленд вернется в «Джалну», если не считать ежедневных посещений дома, дабы удостовериться, что все в порядке, и, возможно, урвать у миссис Ковидак второй обед.

Что касается птицы Августы – теперь это уже определенно была голубка, – она сблизилась с голубями и сооружала гнездо, полагаясь на умелую помощь со стороны дородного джентльмена, который и раньше оказывал ей особые знаки внимания. За два дня до отъезда семьи голубка снесла яйцо, которое занимало все ее мысли. Оно значило для птицы больше, чем глубокая привязанность, которой Гасси одаривала ее многие месяцы.

Дети почти полностью оправились после пережитых трудностей, но в некоторой степени изменились – больше всех Августа. Она еще подросла, и детское тело обрело новые, недетские формы. Ее большие глаза, которые всегда тяготели к задумчивому выражению, теперь часто казались витающими в облаках и даже грустными. Она была погружена в свои мысли, но, наверное, не смогла бы сказать, о чем думает. Иногда на ее губах играла таинственная улыбка. Она разводила руки и с интересом их рассматривала, но тут же сжимала их в кулаки, будто трагическая актриса, и убирала за спину. Подтрунивания отца, задевающие слова матери стали почти невыносимыми. Ей хотелось расплакаться. В то же время ее переполняла благодарность за великодушие, которое родители проявили по отношению к их побегу. Она с ужасом ждала морского путешествия, одна мысль о движении корабля вызывала у нее морскую болезнь.

Заметно изменился и Николас. Он был смелее и, кажется, забыл, каким бедствием закончился его морской побег. Он бравировал тем, какую опасность ему пришлось пережить, и немного этим кичился. На корабле не оставалось не исследованного им уголка. Чувства благодарности из-за снисходительности родителей он не испытывал, но демонстрировал ее желанием взять под свою опеку малыша Филиппа, водить его по палубе и носить на руках в разные части корабля. И везде они были любимцами. Аделина пообещала, что когда они доберутся до Англии, она пригласит к малышу подходящую няню.

Мальчики не были похожи внешне, но кто бы ни увидел, как они двигаются, ни услышал их смех, все признавали в них братьев. Малыш Филипп стремился делать все, что делал Николас, а Николас подражал отцу: его походке, речи, военной выправке.

На второй день плавания Эрнест, который среди круговорота жизни на корабле, посреди движения моря и пассажиров вел довольно одинокую жизнь, брел по прогулочной палубе, где в шезлонгах полулежали дамы, приходя в себя после приступа морской болезни или просто наслаждаясь соленым воздухом. На одной из них Эрнест задержал взгляд. Она кого-то напоминала – кого-то, кто ему нравился очень-очень давно, когда он был совсем маленький. Теперь же он, одетый в подпоясанную ремнем рубашку почти до колен, полосатые чулки и шнурованные сапожки, считал себя заядлым путешественником.

Он поспешил туда, где, прислонившись к перилам, стояла Августа.

– Гасси, угадай, кого я сейчас видел.

– Я угадывать не умею. Лучше сам скажи, – мечтательно посмотрев на него, сказала она.

– Миссис Синклер!

– Она тебя заметила?

– Нет. Я убежал. Расскажем ей, как отправились к ней в гости?

– Ради всего святого – нет.

– Можно было бы сказать, что просто передумали.

Августа склонила голову к перилам.

– Я умру от стыда, – сказала она. – Мама ей расскажет, что мы убежали из дома и нас вернули домой всех в слезах. Лично я встречаться с Синклерами не собираюсь. Запрусь в каюте и скажусь больной.

– А мне что делать?

– Что хочешь.

У Эрнеста было чувство, что Гасси избавилась от него, хотя он считал, что всегда относился к ней по-доброму. Он повернулся и поспешил вдоль палубы.

Люси Синклер сидела на том же месте.

Он подошел к ней.

– Вы меня помните, миссис Синклер?

Она изумленно посмотрела на мальчика.

– Ах, да ведь это же маленький Уайток! Вот так встреча! А родители тоже здесь?

– Да, все здесь. Кроме Гасси.

– Гасси нет? Где же она?

– Я… я даже не знаю.

В мыслях у Эрнеста образовалась уместная пустота, но он продолжал восхищенно созерцать Люси Синклер, ее отороченный бархатом фуляровый плащ, собранные в красивый шиньон волосы.

В этот момент появился улыбающийся Кертис Синклер – он сильно отличался от человека, которого помнил Эрнест.

– Ах, Кертис, – воскликнула его жена, – маленький Уайток совершенно сбит с толку твоими пушистыми бакенбардами.

– Уайток, – растерянно повторил Кертис Синклер. – Ну как же… это ведь Эрнест! Мальчик мой, все семейство на борту?

– Все, кроме Гасси, – сказал Эрнест, не сводя ясных голубых глаз с бакенбардов. Они сильно меняли внешность американца и, по мнению Люси, улучшали ее. Несомненно, его физический недостаток был не так заметен, когда такие красивые бакенбарды расходились в стороны к плечам. Выражение подвижного лица стало более уверенным. Само лицо округлилось. У Синклера был вид джентльмена, оказавшегося на пике моды.

К ним как раз приближались Филипп и Аделина, которые под руку гуляли по палубе. Увидев Синклеров, Аделина вскрикнула от восторга.

– Какая удачная встреча, – сказал Филипп, – и какой сюрприз! Даю слово, Синклер, вы потрясающе выглядите. Долго их отращивали?

– Не так долго, как кажется, – поглаживая бакенбарды, ответил Синклер.

– Я слышала, что в Лондоне это повальное увлечение, – заметила Аделина. – Ужасно хочется убедиться, что они настоящие.

– Не отказывайте себе в удовольствии, которое я могу предоставить, – улыбнулся Кертис Синклер.

– Вам тоже надо отрастить бакенбарды, офицер Уайток, – перебила Люси Синклер. – На вас они будут роскошно смотреться.

– Желтые бакенбарды, – сказала Аделина. – По-моему, ничего менее привлекательного и не сыскать.

– Мне хватает и усов, – сказал Филипп.

На палубу вышел Николас, который держал за пухлую ручку младшего Уайтока. Синклеры их ласково поприветствовали, отметив, что мальчики подросли и похорошели.

– А жаль, что вы не взяли с собой Гасси. Она очаровательный ребенок.

– Она с нами, – сказал Филипп. – Должна быть где-то здесь.

– А Эрнест сказал, что ее нет на борту.

Филипп протянул длинную руку и схватил Эрнеста за воротник.

– Что за чепуха? – В его голосе звучала угроза.

– Где твоя сестра? – требовательно спросила Аделина.

– Ее нет. Наверное, упала за борт, – дрожа, проговорил Эрнест.

– За борт! – воскликнула Аделина пронзительным голосом. На них начали посматривать находившиеся рядом пассажиры.

– Прикажите спустить спасательную шлюпку, – крикнула Люси.

– Может, она у себя в каюте, – предположил Эрнест. – Я сбегаю, посмотрю. – Он исчез. Аделина бросилась за ним. Дверь в каюту оказалась заперта. Она стала колотить в нее и звать дочь по имени.

Дверь открылась, на пороге стояла Августа.

– Мама, – сказала она дрожащим голосом, – я не могу предстать перед Синклерами… после того, что сделала… Пожалуйста… пожалуйста, позволь мне остаться здесь.

– Ах, как же меня перепугал этот маленький негодник! – Аделина принялась трясти Эрнеста за плечи, а Гасси умоляла ее перестать.

– Я сама виновата, мама. Не наказывай его, пожалуйста. Эрнест это сказал, чтобы защитить меня.

– Тебе бы гордиться таким приключением, – сказала Аделина. – Синклерам было бы приятно думать, что вы отправились к ним в гости.

– Нет… нет. Это было так… глупо, – сказала Гасси. – Не говори им, пожалуйста!

– Ну что за дети? Все нервы мне измотали своими проделками!

– Так я побегу наверх, скажу, что с Гасси все в порядке? – тихо спросил Эрнест.

Когда он уже выбегал, в каюту вошел Филипп. Аделина стала охотно, но довольно сбивчиво рассказывать. Эрнест слышал ее голос, когда уже легко бежал по коридору. Жизнь показалась ему ужасно интересной. Обнаружив, что Синклеры полулежат на тех же шезлонгах, а Николаса с младшим Уайтоком нигде не видно, он устроился возле шезлонга Люси.

– Возможно, Гасси и упала за борт, но я спас ее. Она хотела погостить у вас в Чарлстоне, но на озере был шторм. Так вот, я спас и ее, и Николаса. Только никому не говорите. Награды мне не нужны. Гасси плачет, потому что боится, что я об этом расскажу. Я вообще не хочу быть героем, просто мне нравится спасать членов семьи.

– Как же ты спас Гасси? – спросила Люси Синклер.

– Прыгнул за борт, – благодушно ответил он. – Хорошо, что я отличный пловец. И спас ее дважды. Только никому не говорите.

Удивленные и озадаченные Синклеры пообещали молчать.

Вернулись Филипп и Аделина.

– Ну и характер у нашей дочери! – воскликнула Аделина. – Ветер в голове. Я не успеваю уследить за ее настроением. – Она опустилась в шезлонг.

– Я считаю, что у вас удивительная семья, миссис Уайток, – сказала Люси Синклер. – Мы с мужем восхищаемся ею безмерно.

– Да, они у меня бойкие ребята, – вздохнула Аделина. – Николас пошел в мою семью. Эрнест и малыш – типичные Уайтоки. А вот Гасси не похожа ни на кого, кроме причудливой самой себя.

В это самое время Гасси, оставшись одна в каюте, заперла дверь, открыла чемодан и вытащила подзорную трубу. Это был подарок Бланчфлауэра прямо перед отплытием. Она рассказала ему, как потеряла свою трубу, – рассказала без стеснения и без всяких намеков. И тогда он поведал ей, что перед его отъездом из Англии дядя подарил ему подзорную трубу – полузабытая, она лежала на полке в гардеробе без дела и без внимания. И не примет ли Гасси ее, спросил он, в качестве прощального подарка, как небольшой знак его к ней расположения. Она скромно приняла подарок, но решительно скрыла его от семьи. Это было ее бесценное сокровище.

Теперь же, достав трубу из чемодана и смахнув с нее пыль огромным шелковым платком, по праву принадлежавшим ее отцу и пахнувшим его сигарами, она подошла к открытому иллюминатору и поднесла ее к глазу.

В дверь каюты громко постучали. Это был Николас.

– Гасси… выходи! Напоследок на Канаду посмотришь. Миссис Синклер умоляет тебя выйти.

– Не думаю, что имею желание выходить.

– Папа приказывает тебе выйти! И знаешь, Синклерам ничего не сказали. Давай, приходи.

Без дальнейших колебаний Гасси, ощутив прилив храбрости, с подзорной трубой в руках последовала за Николасом наверх, на палубу. На море немного штормило. Поднимался и опускался смутный каменистый берег. Между берегом и морем летали темные безумные чайки.

– Начинается качка, – сказал Кертис Синклер и встал рядом с Гасси.

– Я вам завидую, – произнес он со своим южным акцентом.

Она не поверила своим ушам.

– Но… почему? – еле слышным низким голосом спросила девочка.

– Потому что вы в первый раз в жизни плывете в Англию и у вас есть подзорная труба, – улыбнулся он.

Она предложила ему взглянуть, но он отказался.

– Нет, мисс Гасси, лучше я понаблюдаю, как в нее глядите вы. Если не возражаете, меня восхищает эта картина. – Он отошел чуть поодаль и наблюдал оттуда.

Сильный свежий ветер сдувал волосы с лица Гасси. Она поднесла трубу к глазу, обращая взор в будущее, а не на удаляющийся берег. Весь остаток путешествия она выглядела мечтательной и какой-то отстраненной.

Аделина и Филипп были рады снова попасть в компанию Синклеров. Оказалось, что они направлялись в один и тот же отель в Лондоне. Синклеры были полны жизни и, видимо, вполне состоятельны.

– Честное слово, – обратилась Аделина к Филиппу, – я запрыгаю от радости, когда мы доберемся до Лондона и я смогу нанять для малыша настоящую няню – он меня измучил.

– Он уже мальчик, а не малыш, – сказал Филипп. – Синклеры его обожают.

– Филипп, – с серьезным видом сказала Аделина, – как ты думаешь, откуда у них деньги? Я считала, что когда Юг потерпел поражение, они разорились.

– Хлопок. – Глаза Филиппа засияли. – Отец Синклера отправил хлопок в Манчестер. Теперь же Синклер едет туда для совершения дальнейших шагов. Он советует мне вложить деньги в хлопок.

– С большой радостью поехала бы с ними во Францию, – сказала она, – но дети связывают нас по рукам и ногам. Я думала, что Гасси частично возьмет на себя заботу о малыше, но – нет, она лишь бродит с этой дурацкой трубой.

– Я все устрою к твоему удовольствию, – сказал Филипп. – Даю тебе слово.

Она бросилась к нему и трижды поцеловала.

– Детям понравится у родителей в Ирландии, – после третьего поцелуя сказала она. – Я тебе не говорила, что они будут нас встречать? Я получила от мамы письмо.

– Нет, не говорила, – удивился он.

– Значит, забыла.

Он примирился с неизбежным.

– Очень мило. – Он рассудил, что это лучше, чем принимать ее родителей в «Джалне». – Только не говори, пожалуйста, своему отцу, что я собираюсь отлично заработать на хлопке, – твердо добавил он.

– Разумеется, не скажу – ведь он наверняка захочет взять у тебя в долг.

Плавание было спокойным и солнечным. Когда корабль пришвартовался к причалу в Ливерпуле, родители Аделины уже ждали их. На следующий день они все вместе с Синклерами отправлялись в Лондон.

Аделина гордилась родителями, гордилась тем, какое впечатление они произвели на Синклеров. Вообще, они мало изменились с тех пор, когда она видела их в последний раз.

Шестеро взрослых и четверо детей заняли большую гостиную в отеле «Адельфи».

– Теперь понятно, от кого дорогой миссис Уайток достались ее прекрасные глаза и… волосы, – заметила Люси Синклер, обращаясь к Ренни Корту, отцу Аделины.

– Глаза хороши, – ответил Ренни Корт, – а вот волосы… наверное, для женщины это бедствие.

– Меня они восхищают безмерно, – ответила Люси Синклер. – Ваша дочь – женщина поразительной красоты, я других таких не встречала. И дети у нее прекрасные. Я завидую ей – иметь таких детей.

– Мы с женой забираем детей в Ирландию, – сказал Ренни Корт, – погостить у нас на долгий срок.

– Как интересно! – воскликнула Люси Синклер.