Попав в вагон, Клим Пантелеевич обратил внимание на весьма симпатичную даму в форменной одежде с надписью: «Охрана метро». Её строгий внешний вид будто говорил: «Со мной лучше не связываться». Война только недавно закончилась, и ещё сотни тысяч женщин продолжали занимать профессии сильного пола. Людей было немного, и сам вагон отличался новизной и необыкновенной чистотой. Пахло лаком и свежим деревом. Во всю длину располагались удобные, мягкие, оббитые коричневой материей сиденья. Пол был устлан специальным покрытием, скрывающим шум обуви. Электрическое освещение создавало ощущение ясного дня.

Усевшись, Ардашев вновь развернул газету. Бульварная газетёнка «Нью-Йорк дейли ньюс» сообщала, что остров Слёз[56] у Нью-Йорка переполнен приезжими выходцами из других стран настолько, что представитель пароходных обществ вынужден был предупредить: на 1921 год все места пароходов абонированы, несмотря на то что, по данным иммиграционной службы, в США рвутся около трёх миллионов итальянцев и столько же поляков. На второй странице рассказывалось, что «сто пятьдесят любителей радиотелеграфа будут состязаться в перехвате сообщений из Британии. Они будут ловить слова, отправленные через Атлантический океан. Связь будет осуществляться на двухсотметровых волнах, которые будут передаваться с любительских станций в Саутгемптоне в восемь часов пополудни двадцатого октября. Проведение состязания пройдёт под покровительством нобелевского лауреата, изобретателя радио мистера Маркони, проживающего на борту собственной паровой яхты Elettra длиной двести двадцать футов[57] и стоящей сейчас на причале Саутгемптона. Это судно учёный купил на аукционе в прошлом году, модернизировал и переоборудовал в плавучую лабораторию. Она стала для него не только домом, но и местом работы… Патруль береговой охраны США застрелил четырёх контрабандистов и арестовал три паровых катера и два парусника с нелегальным грузом шотландского виски стоимостью почти в миллион долларов… Пикантное происшествие разыгралось на днях в одном из кинотеатров на Бродвее. Швейцар обратил внимание на одинокого господина, в отчаянии заламывающего руки у входа. Он задал вопрос: „Сэр, не могу ли я вам чем-нибудь помочь?“ Незнакомец попросил воды. Швейцар принёс. Осушив стакан, джентльмен честно признался, что по окончании сеанса собирается застрелить одну неверную парочку, находящуюся на просмотре фильмы, – свою жену и её любовника, – и тут же продемонстрировал заряженный барабан кольта сорок пятого калибра. Швейцар не стал дожидаться трагедии и сообщил директору синематографа о ревнивом муже. На минуту в зале зажгли свет, и управляющий сообщил зрителям о находящемся у входа Отелло. Он посоветовал желающим покинуть залу через чёрный ход сразу после того, как свет потушат. После демонстрации фильма выяснилось, что кинотеатр покинули двенадцать парочек…» «Нью-Йорк таймс» приводила речь Герберта Гувера в Конгрессе Соединённых Штатов, где он призывал оказать продовольственную помощь той части голодающей России, которая находилась под властью большевиков. Во многих губерниях голод уже начал свирепствовать. Он заявлял, что простые люди не должны умирать с голоду оттого, что над ними установлена кровавая диктатура коммунистов. А помочь народу России можно и нужно даже без официального признания советского правительства. «Продовольствие, которое мы хотим направить в Россию, является излишком в Соединённых Штатах. Мы сейчас скармливаем молоко свиньям, сжигаем кукурузу в топках. С экономической точки зрения посылка этого продовольствия для помощи России не является потерей для Америки».

Войта беспокойно ёрзал и покашливал, заглядывая Климу Пантелеевичу в газету. Когда его терпение иссякло, он наклонился и промолвил:

– Простите, что мешаю читать, шеф, но, мне кажется, я знаю, кто такой Морлок.

– Да? – удивился Клим Пантелеевич и повернулся к собеседнику. – И кто же?

– Я убеждён, что Морган Локхид, исчезнувший в пустыне Мохаве, и есть Морлок.

– Вполне возможно.

– Значит, это он упёк нашу красавицу в тюрьму, а потом, присутствуя на суде, написал девятое письмо, согласны?

– Этого нельзя исключать.

– Но ведь и Баркли тоже был в зале. И он не мог не узнать Моргана, так? И почерк его он тоже не признал. Отсюда вытекают три гипотезы: первая – девятое письмо написал не Морган Локхид, тогда Морлок и Морган Локхид – разные лица, вторая – письмо написал Морган Локхид, который и есть Морлок, но Баркли не хочет это признавать, и третья… – Войта наморщил лоб и выпалил: – Письмо изготовил Баркли, он и есть преступник, и никакого Морлока на самом деле не существует. Он – выдумка Баркли.

– Но тогда непонятно, с какой целью он всё это устраивает.



– А вы видели документы Баркли на получение золота?

– Нет.

Пражане долго не могли поверить, что дело серьезно и война действительно может начаться; только когда в конце мая экс-император Фердинанд покинул Прагу, а на следующий день пражские хранилища государственной казны получили приказ вывезти всю наличность в Вену, жители заволновались и хозяйки штурмом брали бакалейные лавки, сколько их в Праге было, чтоб запастись продовольствием прежде, чем обрушатся бедствия войны.

– А что, если Морган Локхид и есть получатель золота. Это было известно Эдгару Сноу, Лилли Флетчер и, возможно, Алану Перкинсу. Но Баркли решил прикарманить золотишко и стал убивать тех, кто знал об истинной принадлежности золота. Правда, Лилли он не убил. Дал пожить немного до приведения в исполнение казни на электрическом стуле. Именно этим и объясняется чрезвычайно маленькая сумма залога на вчерашнем суде. Банкир не хотел, чтобы она вышла на свободу.

Еще два года назад, по походу против Шлезвиг-Голштинии, было известно, что прусская армия вооружена новым типом огнестрельного оружия, так называемыми игольчатыми ружьями, или «казенками», заряжающимися с казенной части и в пять раз более скорострельными, чем австрийские ружья, заряжаемые с дула. Это была очень серьезная невыгода австрийцев, но в Вене никто не ломал над этим головы. Не нужны нам ни «казенки», ни «дуловки», мы побьем пруссаков шапками да мокрыми тряпками, — заявил тогда один молодой элегантный офицерик, из тех, что несут службу в прихожих августейшего семейства и без сучка без задоринки получают очередные чины вплоть до фельдмаршала. Офицерик произнес эти слова в адрес старого генерала, обстрелянного бойца, участника сражений под Сольферино и Кустоццей, который в присутствии этого офицерика отважился высказать мнение о преимуществе прусского оружия и с сожалением напомнить о роковом идиотизме, с каким австрийское военное министерство десять лет назад отвергло изобретение молодого чешского оружейника по имени Сильвестр Крнка. Оружейник предлагал скорострельную винтовку, заряжаемую с казенной части, то есть как раз то самое, чего фатально недоставало австрийской армии сегодня, накануне войны. И винтовка Крнки была отвергнута, хотя великолепно выдержала строгие испытания перед комиссией экспертов — отвергнута якобы из опасения, что солдаты будут зря жечь порох, а главное, потому, что «установлено в достаточной мере, что ружье, заряжаемое с казенной части, совершенно непригодно для военных целей».

– Вы хотите сказать, что никто не крал у Баркли документов, они и сейчас находятся у него, но он не может их показать, потому что получатель золота другой человек?

— Вот теперь нам пруссаки и покажут, как оно непригодно, — добавил опрометчивый генерал.

– Совершенно верно!

– Но кто тогда приходил на грузовой склад Бруклинского порта за пятью тоннами золота?

Будучи одернут, старый солдат впал в немилость и был забыт и посрамлен, в то время как автора победоносного высказывания относительно шапок и тряпок прославляли и восхваляли как героя — в особенности после того, как его заносчивые слова получили высочайшее одобрение и утверждение из уст самого императора, который, услышав о них, довольный, кивнул головой и соизволил высказаться, что действительно войны выигрывают отнюдь не новыми техническими изобретениями, не «казенками» и подобной чепухой, а железной дисциплиной, храбростью и верностью. Тогда офицерика повысили в чине и наградили орденом, а боеспособность шапок и тряпок стала непререкаемым догматом. С императорского двора и из салонов высшей аристократии крылатое словцо проникло в венские кафе, трактиры и пивные, а оттуда разлетелось по всем концам монархии, попав и в Прагу. И там ему все поверили, повторяли его до омерзения и развивали разными оптимистическими вариантами, вроде: да мы одной пушкой на границе целые полки побьем! Или: на них только топни, они наутек, — и тому подобное.

– Морган Локхид. Но ему его не выдали, ведь мы отправили с борта парохода сообщение по беспроволочному телеграфу, что груз № 3390, прибывший в порт Нью-Йорка на судне «Балтимор», следует задержать до решения вопроса о его принадлежности.

Однако солдат, двинутых на защиту империи, снабдили не мокрыми тряпками и не шапками, а всем мыслимым и немыслимым вооружением и снаряжением, вплоть до парадных мундиров для триумфального шествия по Берлину, а также кипятильниками для подогревания кофе, притороченными к ранцам, и сверх того — шанцевым инструментом, как-то: пилой, костылями и лопатой, так что бедняги смахивали на огромных, марширующих на задних лапах черепах. После неудачной войны в Италии, то есть на протяжении почти семи лет, военные учреждения трудились над реорганизацией австрийской армии, и труды эти не имели иного результата, кроме того, что груз, который солдаты должны были таскать на спине, невыносимый еще, как мы знаем, в пору Мартинова солдатства, был значительно увеличен; далее, егерские полки получили новые головные уборы, похожие на небольшие шляпы почтовых служащих с петушиными перьями и маленьким изображением почтарского рожка; да вместо команды «Kehrt euch», то есть «кругом», ввели новую команду: «Front zurück», то есть буквально «фронт назад». Утверждали, что команда «Kehrt euch» могла действовать на солдат деморализующе, поскольку соблазняла их вкладывать в нее скрытый смысл относительно «поворота кругом» от боевого настроения к пораженчеству. Та же армия, которой будут командовать «Front zurück», станет сражаться как лев, без всяких поворотов ни кругом, ни в стороны, без нездоровых посторонних мыслей.

– Что ж, получается, Баркли и собаку свою задушил, и сам жене про адюльтер поведал? А она из-за этого чуть горничную не зарезала? А потом в Праге насыпал себе сульфата морфия в виски, чтобы умереть? – с хитрым прищуром спросил Ардашев.

Войта расправил усы и с торжествующим видом спросил:

Тупость бюрократического аппарата проявлялась где только было возможно; не было такой глупости, которую отказались бы совершить. После того как двадцатого июня было объявлено состояние войны и с союзницей Пруссии, — Италией, — на итальянский фронт назначили эрцгерцога Альбрехта, прежде командовавшего чешскими войсками и превосходно знавшего чешский театр военных действий, но не знавшего итальянский; зато в Чехию послали фельдцейхмейстера рыцаря Бенедека, который до сих пор командовал итальянскими войсками; он знал Италию как свои пять пальцев и понятия не имел о чешской территории. Такая странная замена совершилась без всякой причины; тем-то и глупа глупость, что действует беспричинно. Бенедек чувствовал себя несчастным в навязанной ему роли, просил освободить его, ссылаясь на незнание местных условий и современной стратегии — напрасно. И в то время как все твердили догмат о шапках и мокрых тряпках, он, командующий, был уверен в неизбежном поражении своих войск.

– А кто знает, что это случилось на самом деле? Да, может, у него и жены никакой нет, и собаки… Он всё это выдумал. А с морфием – да, слегка перестарался, но зато какой эффект! Он – потерпевший, жертва преступления. – Войта хитро подмигнул и добавил: – Я предвижу ваш вопрос насчёт того американца, жившего в берлинском отеле и оставившего квитанцию об оплате доставки еды в номер с сочетанием букв «M. Woo…», и, отвечая на него, скажу: да, это был американец, но не Морлок вовсе.

А прусский генерал Мольтке хорошо знал слабости своего противника. «Глупость австрийских генералов можно учитывать как факт», — сказал в свое время молодой Бонапарт, и Мольтке ее учитывал. Дерзость его тактического плана стоила бы ему головы, если бы ему противостоял равный по силам полководец. А именно, Мольтке вторгся в Чехию тремя оторванными друг от друга, самостоятельными колоннами, так что Бенедек мог без особенного труда разбить их одну за другой прежде, чем Мольтке успел бы осуществить свой главный тактический принцип — «getrennt marschieren, vereint schlagen», то есть «раздельно в походе, совместно в атаке». Но Бенедек ничего подобного не сделал, он выждал, пока прусские войска не соединились по плану Мольтке, а тогда отправил в Вену паническую депешу:

– А как вы объясните вырванный лист в книге регистрации посетителей этого отеля?

«Настоятельно прошу ваше величество любой ценой заключить мир. Разгром армии неизбежен».

– И тут всё понятно: портье заселил какого-то гостя, а деньги присвоил. И чтобы скрыть это, вырвал лист с записями.

– Скажите, Вацлав, вы помните ту минуту, когда выбежали ко мне в тамбур вагона после исчезновения Эдгара?

8

– Конечно, как сейчас это вижу.

В многословном манифесте, посредством которого император Франц-Иосиф со всех углов и заборов объявлял «своим народам», что долг монарха повелел ему призвать к оружию войска, была одна фраза, замечательно бестактная, вызывавшая недоумение и оскорбительная для всех ненемецких народов, каковых в Австрии насчитывалось большинство:

– Перед этим вы находились в купе с Баркли?

«Таким образом, стала неизбежной худшая из войн — война немцев с немцами».

– Да.

– А теперь ответьте: Баркли покидал купе перед покушением на Эдгара или нет?

Император обращался к своим народам и одновременно давал понять, что этот военный конфликт никого, кроме немцев, не касается; австрийская армия состояла преимущественно из солдат ненемецких национальностей — славян, венгров и итальянцев, а император накануне решающих битв сообщал им, что воевать они будут не за свои, а за немецкие интересы. Что же подвигло его на такой безумный шаг? Вероятно, та же причина, по которой, как уже было сказано, венское правительство отправило специалиста по северному театру военных действий на юг, а специалиста по югу — на север.

В Венгрии это необдуманное заявление вызвало совершенное охлаждение, всеобщее недовольство и настолько отвратило всех от лояльных фраз касательно шапок и тряпок, что венгерские солдаты целыми ротами начали перебегать к неприятелю еще до генерального сражения.

Войта опустил глаза, силясь вспомнить, но не смог. Он тёр виски и молчал.

Чехи же проявили готовность закрыть оба глаза на роковые слова монарха, оставить их без внимания, и более того: долгие годы находившиеся в оппозиции к венскому правительству чехи теперь вдруг взяли его сторону; его заботы стали их заботами, и настроение, охватившее Чехию, можно без преувеличения назвать воинствующим патриотическим восторгом. Чехи моментально сделались патриотами Австрии; следует, правда, наперед сказать, что длилось это недолго и в истории Австрийской империи такой взрыв чешского энтузиазма был последним.

– Этот момент выпал из моей памяти, – признался он. – Естественно, утром он выходил пару раз, но всякий раз возвращался. – Помощник поднял глаза на Ардашева и прошептал: – Неужели не понятно, что Баркли и потерял в тамбуре золотую восьмигранную монету с выставки в Сан-Франциско? Она выпала у него из кармана, когда он набросился на Эдгара. И Перкинса он отравил, после того как мы оставили его одного в ресторане «Беранёк» на Виноградах. Это и понятно. Ему стало скучно, поэтому он и поехал к Алану. Пил с ним, а потом всыпал ему в виски снотворного с примесью калифорнийской ядовитой смеси, предварительно отрезав кончик пакета маникюрными ножницами, чтобы в будущем обвинить Лилли. Разве нет? Мне кажется, загадка разгадана. И всё сходится!

Что послужило причиной такого настроения? Просто то, что пруссаки были еще неприятнее чехам, чем австрийские немцы, и то, что эти пруссаки готовились вторгнуться в их, чешскую, землю. Сотни лет чехам отказывали в праве называть землю, на которой они живут, своей родиной; теперь им представилась возможность сражаться за эту родину, и это наполняло их восторгом. Пражская организация «Сокол» постановила сформировать собственный отряд для защиты родины и была горько оскорблена, когда венское правительство без всяких объяснений запретило это. А жители селений у подножья Крконошских гор произвели нешуточные военные приготовления, чтобы «встретить пруссаков как полагается». Как во времена гуситских войн, крестьяне «прямили» косы, обивали цепы железными полосами, и затея эта была пусть романтическая, но никак не наивная, потому что если регулярная австрийская армия не желала или не умела помешать неприятелю пройти пограничные перевалы, то это собиралась сделать горстка сельских цепников. Однако правительство пресекло и эти попытки; кабинет министров высказался в том духе, что не следует доверять оружие чешскому гражданскому населению.

– Сходится, да не совсем. Зачем тогда он обратился к нам за помощью?

Тем не менее энтузиазм не остывал, не увядал, и проводы добровольцев происходили при огромном стечении народа. На афишных тумбах наслаивались один на другой патриотические лозунги, приказы, запрещения, призывы и воззвания, город содрогался от грохота подвод и орудийных лафетов, от лошадиного топота, от грома турецких барабанов; роты солдат под ликующий рев улицы с трудом продирались сквозь возбужденную толпу; каменный мост над путями Главного вокзала с рассвета до ночи облепляли зеваки, глазеющие вниз, на непрерывно отходившие эшелоны, набитые солдатами с бантиками на груди, с зелеными ветками, сунутыми за кокарды кивера. Крики «Наздар! Слава! Да здравствуем мы!» заглушали шум поездов и пронзительные вопли военных фанфар; чу — из одного вагона донеслось протяжное пение: «Где родина моя?..»

– Ответ готов: чтобы у Алана, Эдгара и Лилли не было в отношении него никаких подозрений. Лилли, видимо, ещё на пароходе стала о чём-то догадываться и сообщила ему, что решила от него уйти. Она и ушла, – горько усмехнулся он, – но ненадолго.

Но чем больше отъезжало войск, тем недовольнее становился народ — отчего так долго все тянется, отчего опять больше слов, чем дела, отчего до сих пор нет никаких известий о блестящих победах наших ребят, о разгроме пруссаков. Вся жизнь протекала на улицах под открытым небом — домой уходили лишь для того, чтоб забыться коротким нервным сном; все думали каким-то общим восторженным мозгом, чувствовали общей истеричной душой, до сумасшествия восприимчивой и нетерпеливой, склонной к внезапным взрывам восторга и отчаяния. Гимназистов прежде времени распустили на каникулы, и по пражским улицам потащились сельские телеги с чемоданами и перинами школьников, а в окнах школ, превращенных в казармы, появились головы только что записавшихся добровольцев, счастливых, даже одуревших от преклонения и любви, которыми их буквально душили. Достаточно было одному из молодцов крикнуть: «Ничего, мы им покажем, где раки зимуют!» — и улица разражалась ликованием, девушки в окнах посылали воздушные поцелуи; было легко, слишком легко стать прославляемым героем, и сама эта легкость была упоительной. Не менее легко было ослеплять остроумием. Кто-то наспех сложил насмешливый куплетец о Бисмарке; куплетец, если судить здраво, был попросту идиотским, но имел необычайный успех; дня не прошло после его сочинения, как его уже распевали на всех улицах, во всех трактирах, где пожилые горожане шумно воевали над пивными кружками:

– Вацлав, вы забыли главное: Баркли появился в нашем агентстве после рекомендации, полученной от управляющего «Легиа-банком» пана Шипа, который сказал ему, что мы лучшие не только во всей Чехословакии, но и в Европе. Зачем ему было так рисковать? В Праге хватает частных сыскных контор, сидящих без работы. Обратился бы к ним. И заплатил бы меньше, и шансов на обман детективов было бы больше, но он выбрал нас. Согласитесь, этот банкир не похож на идиота.



Ах, Бисмарк, лысая башка!
Вся слава — на три волоска,
В три волоска вплели венок,
Не потеряй, смотри, дружок!



Войта вдруг стукнул себя ладонью по лбу и воскликнул:

9

– Я всё понял: Морган Локхид и Крафт в Стокгольме – одно и то же лицо! А Морлок – это совсем другой вымогатель, и Баркли тут ни при чём.

Клим Пантелеевич повернулся к уху помощника и прошептал:

Наконец-то, наконец события начали разворачиваться. В середине июня газеты сообщили, что пруссаки вторглись в Саксонию и что вечером к пражскому вокзалу подойдет первый транспорт с ранеными. Каменный мост над путями грозил рухнуть под тяжестью толп, и если раненые саксонцы избежали смерти на поле боя, то теперь их вполне могли смять на пражских улицах. Бедняги были ошеломлены восторженной встречей, не понимали, за что их так чествуют пражане, и пражане этого тоже не понимали. А на другой день в Прагу прибыл саксонский король Иоганн и остановился в отеле «У золотого ангела» на Целетной улице, где за несколько дней перед тем поселилось его семейство — королева с необозримой толпой принцесс и принцев, а также государственный министр Саксонии барон фон Бойст, роковой человек, которому удалось уничтожить Саксонию, сделав ее союзницей Австрии в войне с Пруссией и которого, как мы увидим далее, ждала еще одна роковая роль, а именно уничтожение Австрии.

– Я был бы вам крайне признателен, если бы вы не говорили так громко, да ещё на русском языке. Последние пять минут на нас с подозрением косится эта симпатичная мадам в форме охраны метро. Глядишь, ещё за большевиков нас примет и сдаст полиции. После сентябрьского взрыва на Уолл-стрит коммунистов тут не любят.

В следующие дни на улицах Праги появились бледно-голубые мундиры саксонских солдат — уже не раненых, здоровых, вполне боеспособных; тогда в городе воцарилась напряженная, невыносимая тишина. Что происходит? Вошли ли пруссаки в Чехию? Мы побеждаем? Или терпим поражение? Газеты молчали. Двадцать пятого июня пришла весть о том, что австрийская армия одержала победу в Италии под Кустоццей; во второй половине дня в специальном выпуске была опубликована телеграмма о продвижении пруссаков по территории Чехии.

– Ой, простите, шеф, – прикрыв ладонью рот, прошептал помощник, – я и не заметил. Каюсь!

Итак, стало по крайней мере ясно, что пруссаки перешли пограничные горы и Бенедек не отразил врага. Но он, без сомнения, поступил так умышленно, чтобы заманить пруссаков в ловушку и там истребить, уничтожить, превратить в кашу, изрубить в котлету — вместо того чтобы (гениальный стратег!) просто отогнать их от границы и дать неприятелю, невредимому, лишь слегка поцарапанному, возможность собраться с силами и ударить вторично. Бенедек, твердила толпа, он себе на уме, верьте ему, старая лиса хорошо знает, что делает, да и наши ребята не лыком шиты. И в самом деле — уже вечером подоспело известие, будто где-то под Мниховым Градиштем произошла битва и неприятель частью побит, частью взят в плен, причем до последнего человека.

– Что касается документов на получателя золотого карго, то они скоро придут, и мы всё узнаем. Но, выдвигая разного рода гипотезы, вы неизбежно скатываетесь к тривиальному гаданию на кофейной гуще. А моё правило, как вам известно, иное…

– Никогда не торопиться с выводами и выкладывать мозаику совершенного преступления до тех пор, пока на место не станет последний кусочек, – со вздохом закончил фразу помощник.

Днем позже все эти слухи были подтверждены первыми телеграммами о победах австрийского оружия. «День закончился в нашу пользу!» — извещали официальные афиши, вывешенные на заборах. «Сражение было великолепно. Иозефов, 26 июня в 5 часов пополудни». На другое утро: «Сражение в окрестностях Скалице и Находа решительно благоприятно для нас. К 11 часам успех безусловно склонялся на сторону австрийцев». Через несколько часов: «Пардубице, 27 июня. Наши войска отразили неприятеля и заставили его отступить. Сегодня утром между Находом и Скалицей произошла битва против 60000 пруссаков. Наши побеждают». И — на другой день: «Вчерашняя битва под Находом была весьма тяжелой. Победа за нашими войсками. Пруссаки отражены и отброшены за границу. Их потери значительны».

– Вы абсолютно правы.

Ардашев поднялся.

– Вот и наша станция. Выходим, друг мой.

Нельзя было не верить столь определенным сообщениям. Отзвуки ликования пражских улиц были слышны даже на вершине Петршинского холма. Австрийское оружие одержало победу на чешской земле, благодаря чешским войскам. Теперь-то уж венское правительство не посмеет больше игнорировать права чешского народа и отклонять чешские требования, теперь-то мы дождемся автономии, теперь-то Вена поймет наконец, как мы нужны и важны. С конца июня тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, с этого славного исторического месяца начнется жизнь нашего народа, — жизнь полная, ничем не ограниченная, в одном ряду со всеми цивилизованными и свободными европейскими народами; только теперь, почти через двести пятьдесят лет, будут устранены последствия нашего поражения на Белой горе. Такое мнение разделяли самые заядлые скептики, самые недоверчивые пессимисты. Невозможно было не заразиться всеобщим радостным опьянением. Театры — и чешский и немецкий — объявили в тот вечер бесплатное представление. Оба здания ломились от публики, но играть было нельзя, зрительный зал то и дело разражался кликами в честь победителей.

Выбравшись на свет божий, Клим Пантелеевич остановился и, указав на небоскрёб, украшенный рекламой The Procter & Gamble Company, сказал:

– Вот и добрались. Нам на самый верх, на двенадцатый этаж[58]. Пятьсот шестьдесят второй офис.

Однако в последующие дни известия не поступали, газеты печатали только какие-то побасенки, вроде того, что будто бы в бою под Находом один солдат в разгар атаки увидел вдруг в траве четырехлистник клевера, поддался искушению и наклонился сорвать его, а в этот самый момент над головой его просвистела пуля, и так обыкновенный клеверный четырехлистник спас его молодую жизнь. Или о том, что будто в Иозефовский лазарет принесли тяжело раненного драгунского офицера, некоего В. фон Г., вместе с его спасителем — собакой. Дело было так: после битвы В. фон Г. пропал без вести, и его верный слуга отправился искать его на поле боя с не менее верной собакой, которая, руководясь безошибочным инстинктом и нюхом, нашла тяжело раненного хозяина под грудой мертвых тел. Самое трогательное и занимательное во всей этой истории было то, что совершенно то же самое приключилось с господином В. фон Г. семь лет тому назад, в бою под Сольферино: он так же был ранен и завален трупами и так же разыскан исключительно благодаря своей собаке.

– Надеюсь, там есть лифт, – с опаской вымолвил Войта. – Хотя и они иногда падают.

Событие весьма утешительное, но встревоженный народ требовал более содержательных и серьезных сообщений и не удовлетворился ни на другой день, когда газеты оповестили, что дух нашего доблестного войска чрезвычайно высок, ни тогда, когда кардинал князь Шварценберг устроил великолепный крестный ход, дабы испросить у неба победу австрийскому оружию. Улицы примолкли. «Ты что-нибудь знаешь? Слыхал что-нибудь новое?» — «Нет. А ты?» Таким шепотом сменились крики о победах «наших ребят». Тягостная неизвестность охватила притихший город. Быть может, неприятель отступает, может, собирает свои рассеянные части, уклоняется от боя, не давая нашим войскам стяжать новую славу? А может быть, после блестящих успехов наши ребята выбились из сил и счастье временно склонилось на сторону пруссаков; но может быть и так — это даже правдоподобно, — что сообщения о наших победах были преувеличены, они вовсе не были столь блестящи и несомненны, как нам пытались внушить власти.

– Не волнуйтесь, друг мой. Если бы они падали, то американские небоскрёбы никогда бы не появились. Мистер Отис придумал безопасный и надёжный тормоз, срабатывающий при обрыве тросов. Он был так уверен в своём изобретении, что пошёл на рекламный трюк: в одном из торговых залов Нью-Йорка он установил две опоры по тридцать девять футов[59]. Между ними двигалась подъёмная платформа с разными грузами. И посередине, среди бочек и ящиков, стоял облачённый во фрак и цилиндр изобретатель. На вершине сооружения находился его помощник с длинным и острым мечом. Паровая машина поднимала платформу на самый верх. Но стоило ей дойти до крайней точки высоты, как ассистент Отиса картинно рубил натянутый канатный трос. Толпа замирала от страха, платформа летела вниз, но через пару метров замирала. А сам Отис, сняв цилиндр, галантно раскланивался перед изумлённой публикой. Так что не переживайте, мистер Отис хоть и умер, но его безопасное изобретение нас надёжно оберегает.

Так рассуждали, в этом искали объяснения самые мрачные пессимисты. И никому не приходило в голову, никто не предполагал, никто не допускал и тени подозрения, что известия о победах были не преувеличены, а выдуманы от начала до конца, что австрийская армия разгромлена и разбита повсюду, где бы она ни встретилась с неприятелем — под Находом и Чешской Скалицей, под Мниховым Градиштем и Ичином, у Двора Кралове и Свиништян, и что Бенедек отступает по всей линии, отчаянно ища точку, где бы он мог зацепиться и в последний раз попытать свое «старое военное счастье», как он говорил безнадежно и безрадостно.

– Спасибо, шеф, успокоили, – выдохнул бывший пражский полицейский и вслед за Климом Пантелеевичем поспешил в здание.

Первого июля, когда в Праге закрылись все правительственные учреждения, когда высокопоставленные бюрократы тихонько начали покидать город, и первый между ними — управляющий делами наместничества, граф Лажанский, укатил в Пльзень, предоставив Прагу «защите всевышнего», а в особенности когда навострила лыжи императорско-королевская полиция, — Прагу объял страх. И тогда настало великое время для первой чешской экспедиторской фирмы Мартина Недобыла: зажиточные горожане платили за проезд до Пльзени по пятидесяти, затем по восьмидесяти, а под конец и по сотне гульденов.

В лифт Вацлав шагнул точно на эшафот. Под правым глазом у него забилась жилка нервного тика. Подниматься пришлось в компании с ещё одним американцем, жевавшим жевательную резинку. Но первая остановка случилась на четвёртом этаже, когда к попутчикам присоединилась миловидная особа. Ардашев и Войта тут же сняли шляпы, выразив тем самым своё почтение, а ехавший с ними господин даже не шелохнулся. Симпатичная дама, слегка улыбнувшись, вышла на восьмом этаже. Когда кабина вновь поехала вверх, молчаливый господин заключил:

– Вижу издалека приехали, джентльмены.

10

– А что, заметно? – небрежным тоном бросил реплику Войта.

Не стоит, разумеется, особо отмечать, что, когда в начале всех этих событий объявили набор добровольцев в армию, Мартин Недобыл на сей раз не пошел записываться; он не проявил даже того понимания общего высшего интереса, какое выказали чешские крестьяне, бескорыстно, восторженно и самоотверженно предложившие армейской казне своих лошадей и свои повозки, причем в таком количестве, что пустырь возле Инвалидного дома на Карлине в те страшные дни был забит деревенскими телегами, съезжавшимися со всех сторон непрерывным потоком, так что армейские начальники не успевали записывать и принимать их.

– Ещё бы! – усмехнулся тот. – У нас не принято раскланиваться перед каждой кралей в лифте, где находятся деловые конторы. Этот старый обычай сохранился разве что в отелях да частных особняках.

— Дудки, — лаконично и зло ответил Мартин своему зятю, сиречь Борну, который в те дни с утра до вечера ходил в форме городского стрелка и ежедневно обучался на Стршелецком острове ружейным приемам; полный энтузиазма и в последний раз в жизни лояльный к империи, Борн осмелился уговаривать своего юного тестя принести жертву на алтарь отечества хотя бы некоторые из своих фургонов. «Дудки», — ответил Мартин, и эта резкость была ничто в сравнении с тем, что сказала пани Валентина, — а именно, что войну эту выдумали не они с Мартином и для того-де платят они бешеные налоги, чтоб у армии было вдоволь своих повозок, и бедняга Мартин один раз уже сильно обжегся, попробовав сунуться в армию, у него до сих пор вся спина в рубцах (Валентина, обычно не стеснявшаяся в выражениях, теперь, когда дело касалось ее возлюбленного мужа, деликатно назвала это место спиной), и кони с фургонами у него не краденые, и не хватало еще отдавать их кому-то, а тем более австрийской казне.

На десятом этаже незнакомец удалился. Только когда кабина с шумом и лязганьем шестерёнок закончила свой путь на двенадцатом этаже, Войта понял, что ничего страшного с ним не случилось. Уже в вестибюле, слегка повеселев, он сказал:

Все это и еще гораздо больше высказала Борну пани Валентина, и он не решился настаивать. Но его интерпелляция пробудила у нее опасение, что, если они не отдадут фургонов добровольно, армейские чины их попросту реквизируют; тогда она отправилась к доктору Легату, у которого брат служил советником в Земском комитете, и через его посредство добыла официальное удостоверение, что экспедиторская фирма Недобыла имеет важное военное значение, а посему в интересах высшего интереса — «es liegt daher im Interesse des höchsten Interesses» — не следует ограничивать или прерывать деятельность фирмы. Валентина, правда, знала, что этот документ не имеет большой, а точнее — какой бы то ни было юридической силы, поскольку Земский комитет совершенно неправомочен в военных делах, — но она знала также, что в тревожные времена любая справка с круглой печатью, любая официальная бумажка в состоянии творить чудеса. С этой-то бумажкой в руке проследовала Валентина из Земского комитета к нотариусу, чтобы изготовить несколько копий, для каждого кучера по одной. Так решала дела, так действовала Валентина, — уже не милостивая пани с Жемчужной улицы, а энергичная приказчица мужнина заведения, его правая рука, сотрудница, мозг мозга его.

– Вы не подумайте, шеф, что я боюсь лифтов. Это не так. Нам ведь не раз с вами приходилось ими пользоваться. И в Праге, и в Берлине. Но одно дело – лифт в пятиэтажном здании, а другое – в небоскрёбе.

Какое счастье — обрести свою веру! Пани Валентина обрела ее в вере Мартина, и были у нее две статьи веры. Во-первых, Валентина уверовала в блестящую будущность Мартиновых участков под Витковом и продала немалую толику своих акций Западной железной дороги, чтобы прикупить хутор Опаржилку по ту сторону Комотовского пруда. О сносе городских стен, от чего подскочили бы цены на землю, правда, еще ничего не было слышно, — но не прошло и трех месяцев супружеской жизни Мартина с Валентиной, трех месяцев жарких любовных утех, как некий житель Карлина, владелец многих доходных домов, купил недалеко от участка Валентины хуторок по названию Малая Проуткова и начал строить там дом городского типа, — трехэтажный, поделенный на множество квартир, состоящих каждая из одной небольшой комнаты, то есть предназначенных для беднейших съемщиков; это был новый доходный дом, первая ласточка, зародышевая клетка нового города.

Не обращая внимания на оправдания помощника, Ардашев заметил:

– А со шляпами мы попали впросак. Не знал я здешних обычаев.

Клетка эта, казалось, размножалась делением. Уже в следующем, шестьдесят пятом году неподалеку (а именно на краю заброшенных виноградников Большая и Малая Шевчиковы) поднялся целый квартал таких же доходных домов. Строительство велось с большим размахом, под руководством плутоватого пражского архитектора; строили дешево, на живую нитку, «из песка и воды», как неприязненно отзывался о стройке Мартин, желавший, чтобы его город, город его мечты, был самым красивым и прочным. Но, увы, город рос не таким и не мог быть таким: сильно пересеченная местность не позволяла замахиваться на широкие авеню с дворцами, а местоположение этого района, к востоку от Праги, предопределяло стать ему жилищем бедноты. Но все же лед был сломан, цены на землю поползли вверх, и Мартин утопал в блаженстве.

– Ничего страшного! – махнул рукой Войта. – Мы же не какие-нибудь там шпионы!

— Сколько? — спросит, бывало, Валентина, заметив на лице его тихую, не сходящую улыбку довольства.

– Ваша правда, – выговорил Ардашев, и лёгкая улыбка пробежала по его лицу.

— Пятьдесят, — ответит Мартин.

К бывшему пражскому полицейскому вернулось обычное расположение духа, и он уверенно зашагал первым. Увидев дверь под номером 562 и вывеску: «Сlipping agency»[60], Вацлав пропустил вперёд Ардашева.

Это означало, что ему опять сделали предложение, и — словом, цена на их землю поднялась еще на пятьдесят крейцеров за квадратную сажень. Тогда супруги молча падали друг другу в объятия и пребывали в них долго.

Попав в небольшой коридор, Клим Пантелеевич остановился в нерешительности. Перед ним было три двери с разными надписями: «Clipping service»[61], «Clipping morgue»[62] и «Clipping bureau»[63]. Частный детектив, ненадолго почувствовав себя богатырём на распутье из русских народных сказок и остановившись перед последней, с табличкой: «Mr. Sam Ashley», стукнул для приличия в дверь и вошёл.

Другой, еще более значительной статьей новой Валентининой веры было процветание первой чешской экспедиторской конторы в Праге, открытой Мартином. Однажды, как мы помним, когда она случайно застала его в Комотовке, он сказал ей, что обмозговал все до последней точки — так и было в действительности. Еще перед свадьбой Валентина отдала в его распоряжение весь свой основной капитал, и Мартин арендовал для своего предприятия двухэтажный дом на Сеноважной площади; дом был, правда, стар и непригляден — он стоял за Индржишской башней, на месте, где много позже вырос дворец общества сахароваров, неуклюжий, неудобный старинный чешский дом с толстыми стенами, с множеством закоулков, окна крошечные, на лестнице темно, скрипят источенные червем половицы, пищат и возятся крысы; Валентина даже испугалась, когда жених с гордостью показал ей свое приобретение, и обвинила его в неуместном скряжничестве — однако Мартин сейчас же успокоил ее сразу несколькими аргументами. Во-первых, облупившийся фасад можно легко и дешево починить, оштукатурить, и дом получится как игрушка. Далее: до Главного вокзала рукой подать, что для экспедитора неоценимая выгода, и Комотовка недалеко с ее конюшнями, пастбищем и запасным складом. Затем: экспедиторское дело — не галантерея и не парфюмерия, тут ни к чему шик и блеск; экспедиторство — ремесло серьезное, многотрудное, тут не поработаешь в лайковых перчатках да в цилиндре, потому как, нарядись экспедитор в перчатки и цилиндр, заказчик не поверит в его солидность и надежность, и поэтому известная замшелость, известная старообразность дома самым благоприятным образом воздействует на разумных людей. Арендованное Мартином домовладение, пусть невзрачное, имеет зато все, что нужно: большой двор, сухой склад и подвалы, довольно места для конторы и упаковочной, для двух конюшен, из которых каждая свободно вместит по три пары лошадей, есть место для сенного сарая и для мастерской, где будут чинить фургоны, и для собственной кузни, и въезд достаточно широк, и колонка своя… Мартин не докончил: упоминание о собственной колонке совершенно убедило Валентину, и она прервала его защитную речь примирительным поцелуем и сняла все свои возражения.

Вдоль стен небольшой комнаты тянулись каталожные шкафы, как в читальном зале библиотеки или полицейском управлении, с множеством выдвижных ящичков; на каждом из них были написаны какие-то буквы и цифры. А прямо перед детективами за американским кабинетным бюро сидел невзрачный человек неопределённого возраста с проплешиной и бритым лицом. Подняв левое плечо, он что-то вырезал из газеты. Служащий поднял голову и спросил:

– Что вам угодно, джентльмены?

Мартин «обмозговал» все до последней точки, и, в общем, он ни в чем не ошибся; однако для того, чтобы идеальные его замыслы и планы могли воплотиться в жизнь, потребовалась помощь Валентины, причем не только ее деньги, но и личное ее участие в деле — и Валентина не отказала в этом. Благодаря ей отец Мартина, до той поры упрямей мула, стал мягким как воск. Когда Мартин впервые — по железной дороге, конечно, — привез Валентину в Рокицаны представить родителям и ввести в семью, батюшка и матушка несколько испугались ее, оробели; матушке Валентина показалась слишком старой, батюшке — больно уж сиреневой; матушке — излишне полной, батюшке — чересчур важной; матушке — щеголихой, батюшке — очень уж городской, и обоим — слишком накладной, дорогой и капризной. Но когда выяснилось, что Валентина умеет говорить по-ихнему, когда она, по привычке, сняла свой городской наряд и переоделась в матушкино платье, когда увидели, что она, пусть богатая и роскошная, а умеет и корову подоить, — оба старика были завоеваны. Они и оглянуться не успели, как Валентина уже величала их «маменька» и «папенька», матушке она помогла чистить картошку, а батюшке, зная от Мартина, что старик в последнее время страдает извечным возчицким недугом — астмой, привезла из Праги картузик кореньев, которыми надо было курить и вдыхать дым, отчего старому Недобылу действительно полегчало. Одним словом, Валентина делала все возможное, чтобы привлечь стариков на свою сторону, и это ей удалось в такой мере, что она очаровала не только их, но и самого Мартина, чья любовь, если это возможно, возросла, а желание усилилось.

– Я бы хотел заказать получение вырезок из газет, касающихся убийства лидера профсоюза докеров Бруклинского порта Мэтью Хилла, а также нам понадобится информация о любых событиях, произошедших на Сорок второй улице и Пятой авеню 5 октября этого года. И главное, я хочу знать, что пишут газеты о настоящих и номинальных хозяевах Бруклинского порта и непосредственно о семье дона Винченцо Томмазини. Да… и какая в тот день была погода, меня тоже интересует.

— Хороша, а? — сказал он отцу, выйдя с ним вечером за порог, во двор, где пахло лошадьми и холодным вечерним дымком; в это время Валентина с матушкой, перебивая друг друга, вели в избе оживленный разговор — о повидле, о черничном варенье, о мариновании грибков и огурчиков, а также о том, как — рецепт Валентины — сохранять сливы в винном уксусе, чтобы можно было и среди зимы делать кнедлики со свежими сливами, посыпанные творогом и маком.

– Это большая работа, и она будет стоить двадцать с лишним долларов, – сухо выговорил клерк и, протянув левой рукой бланк, добавил: – Заполните, пожалуйста, и отнесите в кассу. С вас возьмут по прейскуранту. Если вы хотите получить заказ по почте, то это будет дешевле, нарочным – дороже. Не забудьте указать адрес. В коридоре есть стол и чернильница с пером. Там вам будет удобно. Знаете, – он слегка поморщился, – вы ошиблись дверью. Я занимаюсь отбором и анализом информации. С клиентами общаются в отделе обслуживания. Но раз уж вы попали ко мне, то я решил вам помочь.

— Хороша? — спросил Мартин, и отец кивнул:

– Благодарю вас, сэр, вы очень любезны.

— Хороша.

– Всего доброго, джентльмены, – почти не двигая губами, произнёс человек в канцелярских сатиновых нарукавниках чёрного цвета.

Через некоторое время он повторил: «Хороша!», затем пригладил и подкрутил свои белые, как крылья голубя, усы, после чего в третий раз молвил: «Хороша!»

Оказавшись в коридоре, Войта изрёк:

И Мартин чуть не лопался от гордости и счастья.

– Неприятный субъект. Глаза мутные, как у мёртвой рыбы.

Два дня провела Валентина в Рокицанах под крышей Мартинова дома, и это были два дня бурного, непрекращающегося успеха; одно лишь облачко, с точки зрения матушки довольно огорчительное, омрачило этот успех: красавица нареченная Мартина познакомилась и сдружилась не только с достойными, безупречными соседями Недобылов справа, с торговцами лошадьми, она завоевала и опутала не только пани-маму Ружичкову, но сблизилась — подумайте! — с угрюмыми соседями слева, с теми самыми, которые распяли господа Иисуса Христа.

– Да, вы правы. Точно кадавр – оживший труп из морга, – окуная перо в чернильницу, согласился Ардашев и принялся заполнять бланк.

Матушка Недобылова буквально ахнула от испуга, когда выглянула в окно и застала свою будущую сноху за оживленным разговором со старухой Коминиковой, сгорбленной, крючконосой и высохшей, как баба-яга. И разговор был, видно, очень интересный, потому что клюка, с которой, как уже было рассказано, старая Коминичиха так ловко обращалась, прямо жила в ее руке, словно срослась с нею; уже не клюка это была, а какой-то чудовищно длинный тощий палец, и Коминичиха размахивала им перед грудью пани Валентины, как обычно в беседе размахивают указательным пальцем.

Минут через десять частный детектив протянул кассиру – такому же малоприятному человеку, как и предыдущий собеседник, – озвученные им двадцать три доллара. Взамен была выдана квитанция и заверения, что заказ будет исполнен всего за один день.

Видела это не одна матушка Недобылова, но и пани-мама Ружичкова, которую, как нарочно, черт понес полоскать белье на речку, — и к вечеру уже весь городок был извещен, что Мартинова невеста водит компанию с той, которая колотит христианских детей, бросая в них клюку, а по субботам, справляя шабаш, читает «Отче наш» задом наперед. Несколькими годами позднее легенда о проступке Валентины была дополнена преувеличенным утверждением, будто Мартиново богатство пошло именно оттуда, из домишка старой Коминичихи. Однако кое-что в этом утверждении было справедливо.

– Быстро же они работают! – покачал головой Войта. – За сутки столько накопать! Вся полиция Праги, включая достопочтенного инспектора Яновица, за неделю бы столько сведений не накопала.

Дело в том, что когда Валентина завязала с Коминиковой разговор об их торговле козьими и козлячьими шкурками, она сказала:

– Думаю, у них хороший архивный каталог новостей. И очень большой. Вы обратили внимание, что даже в комнате их внешне малоприятного аналитика повсюду стоят каталожные шкафы? Видимо, в самом помещении архива для них уже нет места.

— Ну, знаете, никто меня не убедит, что так и надо делать, а иначе никак нельзя… Да ведь это же сущая нелепица — продавать шкуры в Лейпциг, а потом чтоб наши же покупали их в Лейпциге, — до чего нескладно!

– И кассир такой же отвратный тип, как и тот, что нас встретил, – пробурчал Войта, опускаясь в лифте. – Такое ощущение, что тут собрались одни ожившие мертвецы… Как их?

– Кадавры.

Коминикова возразила: мол, нескладно-то оно нескладно, да так уж повелось; по всей Австрийской империи скупщики отправляют товар в Лейпциг, она сама, Коминикова, знает таких скупщиков дюжин пять, по большей части это люди из ее и мужниной родни — и все они имеют дело с Лейпцигом, и только с Лейпцигом, потому что Лейпциг платит — не много, ой-вей, куда там, скудно платит Лейпциг за такой ценный, кровавым потом добытой товар, — но хоть платит надежно, хоть быстро выплачивает ту малость, ту чепуху, которую дает за товар, так что всегда заранее знаешь, что, правда, ничего за свои труды не получишь, зато уж знаешь это с точностью до крейцера. Они, Коминики, дерут шкуру с дохлых коз, а Лейпциг дерет шкуру с живых Комиников, но тут уж ничего не изменишь, потому что ни в Праге, ни в Вене никто не занимается скупкой невыделанных козьих кож. Перчаточников в Чехии хоть пруд пруди, вон хотя бы вся Книнская область только перчаточным промыслом и кормится, но кожа для каждой лайковой пары, что попадает к мастеру, а потом в магазин, обязательно должна сначала проделать путь из Чехии в Лейпциг, а уж из Лейпцига обратно в Чехию. Такой уж тут «браух», обычай такой.

– Точно!

Вот примерно все, что поведала старая Коминичиха Мартиновой невесте, и это смиренномудрие старухи, жестоко испытанной и битой жизнью, не заронило в голове пани Валентины никакой мысли — разве только ту, что если быть евреем — несчастье, то быть бедным евреем — настоящая катастрофа. Но не толковать же до бесконечности о козьих шкурах — и Валентина спросила Коминичиху, что это за блюдо такое «шоулет», говорят, оно очень вкусное, только тяжелое, и от него живот пучит. Тут Коминичиха, такая разговорчивая, вдруг замкнулась и ответила неприязненно, что, насколько она знает, «шоулет» в самом деле вещь вкусная, а только сама она не помнит, каков он на вкус, а уж тем более не знает, из чего его готовят, потому что такие бедняки, как они, Коминики, не в состоянии позволить себе подобную роскошь; и о том, что от «шоулета» живот пучит, она тоже ничего не знает, а знает только, как живот от голода подводит, как в животе урчит и кишка кишке кукиш кажет.

В этот момент Клим Пантелеевич уже не слышал помощника. Его мысли были заняты другим: он никак не мог понять, что его насторожило, когда он получал квитанцию… Частный детектив тут же вынул из кармана маленький бумажный прямоугольник с выведенными чернилами цифрами в двадцать три доллара, печатью фирмы и фамилией кассира. Внимательно разглядев платёжный документ ещё раз, он всё понял. Кассира звали М. Woolf.

Вот и вся беседа между пани Валентиной и старой Коминиковой, возбудившая столько пустых пересудов в Рокицанах; далекая от того, чтобы стать причиной крупного богатства Недобыла, она не была даже ни достаточно приятной, ни откровенной в общечеловеческом смысле. Только годом позже, когда Мартина начала занимать идея комиссионной торговли, которую можно бы завести при экспедиторской конторе, и он стал подыскивать подходящий для этого артикул, пани Валентина припомнила свой разговор во дворике Комиников, и по ее замыслу Мартин устроил в Комотовке оптовый склад невыделанных кож. Однако это дело, хотя и довольно успешное, отнюдь не сделалось главным источником недобыловских доходов, оно было лишь одним из ручейков, притекавших в их кассу. Таким образом, значение всей этой мышиной возни оказалось совершенно несоизмеримым с решительным и решающим успехом, которого Валентина добилась у родителей Мартина.

III

Загвоздка заключалась в том, что если б старик заупрямился, — что он делал охотно и часто, — все планы его сына пошли бы насмарку, поскольку Мартин, как нам известно, еще не достиг совершеннолетия и ему надо было ждать еще полтора года, пока закон признает его взрослым и правомочным. Отложить на полтора года то, что давалось ему в руки уже теперь, упустить восемнадцать драгоценных месяцев, исполняя дурацкую прихоть отца, — а отец имел право до двадцатичетырехлетнего возраста придерживать сына при своем ремесле, которое дышало на ладан, — было равносильно отказу от всего задуманного. Но могущественному очарованию Валентины и ее деньгам, которые она готова была вложить в Мартиново дело, удалось сломить упрямство старика, и вот однажды вечером, за штофом сливовицы, Леопольд Недобыл, растроганный, с дрожащим подбородком, согласился перед богом и властями предержащими освободить Мартина из-под своей отцовской воли и признать его совершеннолетним. Старик, правда, еще поломался, когда Валентина, привыкшая ковать железо, пока горячо, принесла бумагу и чернила, дабы отец письменно подтвердил таковое свое благородное решение, но все-таки сделал, как она хотела, — после того как Мартин, письменно же, обязался взять в аренду его, старика, фургон и лошадей, внеся одновременно восемь сотен и выплачивая затем по триста пятьдесят гульденов в год, причем вплоть до смерти обоих родителей, Леопольда и Марии Недобылов, независимо от того, кто протянет дольше — родители или кони. На этом последнем пункте батюшка стоял твердо и сам сформулировал его, как приведено.

Обратный путь до отеля Ардашев предложил проделать по воздушной железной дороге, чтобы рассмотреть Нью-Йорк с высоты пятиэтажного дома. Он не стал говорить Войте о своей догадке относительно мистера М. Вульфа – кассира Агентства газетных вырезок. К тому же это могло быть простым совпадением и к Морлоку не иметь ни малейшего отношения. «Вацлав со своими поспешными выводами может с лёгкостью завести расследование в тупик, – мысленно рассудил Клим Пантелеевич. – Вне всякого сомнения, он вполне успешный исполнитель, но первые роли – не для него. Слишком торопится с выводами, и ему иногда не хватает терпения».

Договор этот положил конец старинной рокицанской извозной фирме; едва-едва не настал конец и молодой, сыновней фирме, не успевшей еще родиться. А произошло это потому, что Мартина страшно взбесило отцовское, как ему казалось, вымогательство, и он бледнел и краснел, переписывая и подписывая документ, а очутившись наедине с Валентиной, дал волю своему негодованию и принялся упрекать свою нареченную, почему она поддержала старого живодера; ах, не следовало ему так говорить, нет, не следовало! Валентина ему всыпала по первое число. Она, мол, всегда знала, что он за грош готов себе колено просверлить, но чтобы он был таким бесчувственным эгоистом, каким он показал себя сейчас, — это для нее новость. Значит, он только о себе и думает, о себе да о своем деле, и ничего другого нет в его башке, он даже не позаботился обеспечить старых родителей, дать им покойную старость, фу, срам какой! Неужели она, чужая, жалеет его родителей больше, чем он сам? А как он думает, на что им жить, когда он уйдет, отделится, после того как батюшка отдал ему все свои сбережения на покупку Комотовки, которую Мартин называет своей собственностью? У бедных стариков ничего не осталось, кроме упряжки, да и ту Мартин хочет получить задаром! Она, Валентина, собиралась выйти за Мартина потому, что считала его порядочным человеком, но теперь она видит, как сильно в нем ошиблась.

Надземка в четыре параллельные линии пересекала город. Рельсы были установлены на особых помостах, поддерживаемых рядами чугунных колонн на весьма приличной высоте. В зависимости от рельефа она везде была разной, но в наивысших точках доходила до уровня шестиэтажного дома. Примерно через каждую милю на перекрёстках улиц были устроены станции для посадки и высадки пассажиров, вынужденных то спускаться вниз по высоким лестницам с многочисленными металлическими ступенями, то подниматься вверх, чтобы занять своё место в вагоне. Поезд, работавший теперь, как и метро, на электричестве, но тянувший всего четыре вагона, с грохотом мчался мимо отеля «Уолдорф-Астория», стоящего на Парк-авеню, вокзала «Гранд-Сентрал» и пересекал Бауэр-стрит – улицу, известную в прошлом веке дешёвыми мюзик-холлами, салунами, публичными домами и дансингами. Бродвей, затмивший её бурлеском разнообразных развлечений, превратил Бауэр-стрит в трущобы порока для бедняков. Америка – страна конкуренции. И кажется, что не только люди, но и дома соперничали друг с другом, споря, кто простоит дольше, а кого снесут ради сооружения нового каменного Гулливера.

То была сильная буря, настолько сильная, что едва не смела Мартиновы воздушные замки — зато очистительная и полезная, потому что в дальнейшем Мартин тщательно следил за собой, остерегаясь опостылеть Валентине своей жадностью, к которой, безусловно, был склонен.

На коротких остановках вагон оказывался так близко перед зданиями, что в больших окнах офисов можно было не только разглядеть служащих, но и помахать им рукой. Но и минусов у этого вида транспорта хватало: полное отсутствие мер безопасности в случае крушения поезда и падения пассажирских вагонов с высоты, сильное затемнение улиц, шум и приличное количество мусора, летящего вниз с высоких платформ.

11

Итак, мечты о том, чтобы завести такую же экспедиторскую контору, как та, что он видел в Вене по дороге на приятный пост в Штадлау, стали явью; несовершеннолетний юноша сделался женатым мужем, взрослым и уважаемым человеком, преуспевающим и сильным. Дом на Сеноважной площади, арендованный Мартином, а через полтора года купленный за две тысячи восемьсот гульденов и перестроенный снизу доверху, как две капли воды походил на свой венский образец. И на его дворе с рассвета до ночи не прекращалось движение, будто был он малым вокзалом, и под арку его ворот въезжали повозки всех форм и размеров, тяжелые и легкие, крытые и открытые, рессорные и без рессор, запряженные ломовыми лошадьми с могучими крупами и копытами, сытыми и чищенными, в красивой, украшенной медными бляхами, сбруе.

Подойдя к отелю, детективы увидели Баркли, нервно жевавшего сигару у самого входа. Его лицо было помято, как утренняя постель. Рядом стоял тот же роскошный «Паккард». За рулём виднелась голова водителя.

Начали дело — мы говорим во множественном числе, потому что с самого начала нельзя представить дело Мартина без Валентины, — начали с шестью парами лошадей: к родительским коням Мартин купил у бывшего пльзеньского возчика еще шесть битюгов; а через два года, еще до войны с Пруссией, фирма насчитывала уже тридцать коней, то есть пятнадцать пар. На первых порах держали восемь постоянных работников — пять кучеров да трех грузчиков. Валентина же была в одном лице и приказчицей, и кладовщицей, и надсмотрщицей, и счетоводом, а Мартин ездил с фургонами, как привык, — и даже ездил куда больше, чем привык, — от раннего утра до позднего вечера. Но через два года штат фирмы вырос до пятидесяти человек. Разбитая, ветхая в пору их свадьбы, Комотовка изменилась: не успел год с годом встретиться, а дыры в крыше исчезли, в окнах заблестели новые стекла, появились новые конюшни и сараи. Задумав устроить в доме казарму для бессемейных кучеров, Мартин отказал было прежним арендаторам, вернее, сторожам Комотовки, семейству Пецольда, но оставил их по просьбе Валентины, у которой сохранялось сентиментальное воспоминание об их первой встрече. Сын бабки Пецольдовой бросил работу на уксусном заводе в Карлине и принял у Недобыла должность грузчика. Итак, Пецольды остались на месте, а под кучерскую казарму была приспособлена деревянная, с каменным низом, пристройка. Так Комотовка разрослась, обстроилась, и дом на Сеповажной площади сильно изменился к лучшему: помещения на первом этаже расширили, соединили, устроили световой колодец, от подвала до чердака провели каменную лестницу.

– Где вас дьявол носит, господа сыщики?

– Занимались поиском Морлока, – окинув миллионера недобрым взглядом, ответил Войта.

То были годы успеха — но и непрерывной, напряженной работы, что вовсе не мешало Мартину и Валентине жарко любить друг друга и падать в объятия от счастья, что они встретились в этом мрачном и враждебном мире, что жизни их зазвучали полно, как высоко раскачавшиеся колокола. Мартин хорошо разбирался в лошадях и в извозном деле, у Валентины же обнаружился неожиданно коммерческий и организаторский талант. Она являлась в контору к шести утра, чтоб распределить дневную работу — и все без заметок, без бумажек, по памяти; кучера и грузчики говорили о ней: «Наша пани-мама носит расписание в прическе». Ее называли пани-мамой, как богатых сельских хозяек, — и вполне заслуженно. Как заправская пани-мама, ходила она в сапогах и в платочке, зимой носила овчинный полушубок, летом — рабочее полотняное платье с передником жестяной жесткости — все сиреневое было изгнано и появлялось разве что по воскресеньям. Валентина входила во все дела — от вывоза навоза из конюшен, который, тщательно прилопаченный, прикрытый парусиной, продавался в крупные пригородные имения, — до обширных дел с провинциальными городами; она торговалась с кучерами, которые всячески сопротивлялись ее бдительному и неутомимому стремлению использовать их как можно основательнее и рациональнее, — Валентина всегда старалась сделать так, чтобы они не возвращались порожняком, чтоб каждый шаг коней, каждый поворот колес приносил бы какую-то пользу.

– Ну и как успехи?

– Если бы мы его нашли, он бы уже предстал перед вами – живой или мёртвый, – проговорил Ардашев. – А если серьёзно, то мы практически идём по его следу. Не хватает кой-какой информации. И потому я собираюсь заглянуть в Публичную библиотеку Нью-Йорка. Надеюсь, добросите на своём автомобиле, или мне придётся добираться на метро?

Эта захватывающая деятельность пошла ей на пользу. Валентина была словно роза, пересаженная из бесплодной глинистой почвы в чернозем. Пока она ходила в сиреневых платьях, стянутая корсетом китового уса, не зная, куда девать себя и свое время, не имея иной цели, кроме как выдать замуж падчерицу, — она потихоньку толстела, старела, и лицо ее нередко обезображивалось выражением скуки и досады. Зато теперь, когда ей не хватало суток, когда вместо одной служанки, с которой можно было скандалить, приходилось ругаться с полусотней здоровенных мужиков, когда вместо тесной квартиры на Жемчужной улице в ее распоряжении оказалось заведение, растущее изо дня в день, — теперь Валентина стремительно наверстывала бесплодные годы своего замужества и вдовства и полной грудью вдыхала атмосферу новой своей жизни, запах конского пота и колесной мази. Кожа ее загорела и натянулась, кровь быстрее побежала по жилам, воля окрепла, разум просветлел, шаг стал пружинистым, Валентина помолодела, похудела, сделалась еще красивее от работы, в которой чувствовала себя как рыба в воде.

Баркли усмехнулся и сказал:

Разумеется, ее поведение вызвало удивление и толки в узком кружке родных и знакомых.

– Конечно, подвезу, но с учётом пробок пешком быстрее. Библиотека в пятнадцати минутах ходьбы, на пересечении Пятой авеню и Сорок первой улицы. Но я приехал за вами совсем по другому поводу. Помнится, вы просили добыть для вас пару надёжных пистолетов, и мой секретарь нашёл одного ковбоя, который согласился мне их продать, но вот выбирать придётся вам самим. Я ни черта не смыслю в оружии. Продавец нас ждёт в Бруклине.

— Что ж, кровь то всегда сказывается, — молвила как-то раз пани Баби своему мужу. — Как была служанкой до первого замужества, так опять служанкой работает.

– Отлично. Едем, – бросил Ардашев, садясь в машину.

— Работает — да в своем хозяйстве, — парировал Смолик. — А это, милая моя, большая разница. Тебе бы тоже не мешало поработать, а не валяться в постели до девяти, — ты только в зеркало на себя взгляни, как пухнешь!

Вскоре «Паккард» сорвался с места и, насколько позволяло движение, понёсся по улице. Слава богу, в это время дня пробок уже не было.

— Что с тобой толковать, — сказала Баби. — Разве ты понимаешь тонкое обращение и благородное воспитание, ты ведь из того же теста, что и Валентина.

– Мистер Баркли, – заговорил Войта, – всё забываю вас спросить, как обстоит дело с вашей женой? Суд уже был?

Смолик покачал головой.

— Хотел бы я быть из того же теста, да не получается. Будь я из того же теста — ходил бы нынче в миллионерах.

– Дело закончили миром. Пришлось заплатить Бетти пять тысяч долларов как компенсацию за причинённый ей физический и моральный вред. Но Марго теперь состоит под надзором полицейского инспектора. Откровенно говоря, джентльмены, – Баркли прокашлялся, – лучше бы её посадили. Эта бешеная кошка устроила мне вчера скандал лишь потому, что я назвал её Лилли. Во-первых, я здорово надрался и мало чего соображал, а во-вторых, мне до сих пор жалко нашу малышку Флетчер, заточённую в каменное узилище с решётками и конвоем. Я пытался это объяснить Марго, но куда там! Она кричала точно чайка, у которой разворошили гнездо. Но самый подлый свой поступок она сделала в моё отсутствие – наняла новую горничную. Ей пятьдесят пять. Она слегка хромает, бельмо на правом глазу, и у неё есть усы. Да! Вы не поверите – самые настоящие, как у старых индианок! И я даже подозреваю, что она их фабрит… Утром я поднялся, набросил халат и зашёл в гостиную выпить апельсинового соку. И тут я узрел это чудовище. Сначала я подумал, что пьяный бред продолжается и старая уродина в чепчике, белом фартуке и с черной щетиной под носом мне просто снится. Но нет! Это было наяву. И жена ни за что не хочет её рассчитать. Стерва. Теперь вместе со мной живут два чудовища – Марго и Милашка. Да, я так её и величаю – Сutie. Надеюсь, она не вытерпит сарказма и скоро уволится сама.

Подобное же мнение, но, конечно, более сложно, высказал в одну из сред в Лизином салоне доктор Легат.

Баркли щёлкнул крышкой золотых швейцарских часов и дал команду остановиться. Водитель выключил двигатель, вынул из саквояжа небольшой раскладной столик, бутылку Jack Daniel\'s, три стакана и пачку солёных орешков.

— Пани Валентина тревожит меня, — заявил он, — потому что она слишком способна, слишком одарена. Талант необходим для жизни, как кислород, талант нужен даже для того, чтобы очинить карандаш или перо, — но точно так же, как кислород, чтобы не быть опасным для жизни, всегда разрежен азотом, и талант должен быть умерен некоторой долей глупости, чуточкой благодатной человеческой бездарности, в противном случае он может уничтожить, спалить вокруг себя все. Безоговорочно талантливым людям место за решеткой и в смирительных рубашках, ибо они социально опасны. Я с ужасом думаю, что вырастет через десять лет из Недобыловой конторы, если только какая-нибудь помеха не положит предела рвению Валентины. Ну и аппетит у этой дамы! Верите ли, с тех пор как Недобылы начали дело, они проглотили уже три старинные, хорошо поставленные извозные фирмы в тех краях, куда еще не долетело губительное дыхание железной дороги: одного извозчика в Штеховицах, второго в Новом Книне и третьего — в Добржише. А ведь дела этих возчиков шли хорошо, в нашей сберегательной кассе помещались их немалые сбережения — теперь же они чуть ли не разорены.

– Угощайтесь, джентльмены, – предложил банкир, и шофёр молча разлил напиток.

Почти так оно и было. Но и Смолик и доктор Легат преувеличивали; они обижали Мартина, относя весь успех на счет его блестящей, необычайно одаренной супруги; ведь без опыта Мартина, без его упорства, и настойчивости, и веры никогда не возникло бы их предприятие; но, с другой стороны, несомненно, расцвет его не был бы таким бурным, если бы Валентина не сыграла знаменитую штуку с карлинским экспедитором Иерузалемом — о котором мы упоминали уже трижды — и не вырвала у него из рук развоз пльзеньского пива.

Миллионер пояснил:

– Как вы помните, я стараюсь не употреблять алкоголь раньше полудня. Но уже одна минута первого, и можно смело поднять стаканы за скорое освобождение мисс Лилли Флетчер.

В Пльзени тоже распространился чешский патриотизм, поэтому когда Валентина обратилась к одному из директоров пивоваренной компании, хорошо известному ей еще по тем временам, когда ее первый муж вел торговлю хмелем, и предложила ему приватно десять процентов от чистой прибыли, если ему удастся добиться, чтобы развоз пива был поручен чешскому предприятию Недобыла, — вопрос был решен быстро, без затруднений, без набивания цен, словно по мановению волшебной палочки. А это был славный кусок! Бедному Иерузалему, имевшему в Карлине собственную пристань и суда, оставили только доставку пива по реке в Мельник, Литомержице и Дечин; все прочее — развоз со Смиховского вокзала в бесчисленные пражские пивные и в деревни, куда не подходила железная дорога, отошло к Недобылу. А чтоб не возвращаться пустыми, фургоны его на обратном пути везли в Прагу что только можно было и за любую цену — камень, железо, дрова, фрукты, картофель, растительное масло. Так что доктор Легат был недалек от истины, когда говорил, что Валентина проглотила трех возчиков, еще державшихся против железной дороги.

– За её свободу выпью с удовольствием, но только совсем немного. Ещё много дел, – выговорил Клим Пантелеевич и сделал глоток.

Накануне прусской войны строительство за городскими стенами Праги шло так оживленно, пражане в таком количестве переселялись в новые районы — будущие предместья Винограды, Летна, Нусле, — что пять крытых мебельных фургонов Недобыла едва справлялись. Не только людей — и строительные материалы развозил он по новым улицам, к домам, выраставшим посреди поля. Доход это приносило очень малый: за перевозку тысячи кирпичей строители платили по полтора гульдена, — и Мартин брался за это только потому, что в зимние месяцы перевозки сильно сокращались, а он не мог держать коней без дела. Но, занимаясь убыточными операциями, Мартин испытывал блаженство при мысли, что каждый кирпич, каждый камень, доставленный на стройку, ускоряет рост новой части города за стенами, а тем самым повышает стоимость его Комотовки и Опаржилки.

Войта выпил, закурил «Лаки страйк» и сказал:

– Простите, мистер Баркли, но я вас иногда не понимаю. Вы вроде бы переживаете за судьбу Лилли, а сами пожалели денег на внесение залога. Тысяча долларов, по словам адвоката, не могли спасти её от тюрьмы.

Даже по вечерам супруги Недобылы не давали себе роздыху — обсуждали программу на завтра, Валентина сидела над бухгалтерскими книгами, Мартин своим самым красивым, «гуманистическим», почерком писал деловые письма, а покончив с этими занятиями, они без устали и скуки толковали о том, что бы надо починить, куда заехать, с кем поговорить, что улучшить. Валентина высказывала порой столь грандиозные идеи и так последовательно проводила свой принцип — выброшенное в окно возвращается сторицею через дверь, — что Мартину приходилось крепко сдерживать себя, чтоб не обнаружить недовольства и не быть обвиненным в сквалыжничестве, как это случилось, например, в январе шестьдесят четвертого года. Стояли такие сильные морозы, что замерзли даже фонтаны, и Пецольд, бывший рабочий на уксусном заводе, уже несколько месяцев работавший грузчиком у Недобыла, вернулся из поездки с руками, обожженными до мяса, покрытыми волдырями, с растрескавшимися ногтями. Что же с ним случилось? Да что — заехал в харчевню и, согревши желудок, попробовал согреть и озябшие руки способом, каким, он видел, это делали его товарищи, которые, облив руки спиртом, зажигали его. Тут нужна была сноровка, нужна была ловкость! Когда огонь разгорится и начнет припекать, следовало быстро спрятать руки под мышки и сильно прижать их, чтоб задушить пламя, — и тогда уже на целый день человек избавляется от хлопот, потому что подпаленная кожа-де не боится холода. Пецольд, новичок в этом деле, испугался, когда на руках у него заплясало пламя, потерял голову и, вместо того чтобы спрятать руки, замахал ими, принялся колотить ими об стену, от чего пламя только пуще разгорелось; тогда он в отчаянии бросился на улицу, к фонтану, а в бассейне, ясное дело, был сплошной лед…

– Мистер Войта, вы не можете меня понять, потому что вы не бизнесмен. У нас с вами разный взгляд на происходящее. Я смотрю на события с точки зрения рациональности трат. Моральная составляющая финансовых операций при этом меня не интересует. Лилли грамотный секретарь, блестящая переводчица и отличная стенографистка. Но только и всего. За перечисленные достоинства она получала весьма солидное жалованье. Но она мне не родственница и даже не любовница, чтобы я платил ей больше, чем она того стоит. Да, с ней стряслась беда. И я для себя решил, что готов потратить на помощь ей пять тысяч долларов. Согласитесь, это приличные деньги. Они включают в себя и гонорар адвоката за участие в суде Нью-Йорка, и последующее обжалование в окружном суде, а также залог. Однако защитник за свои услуги запросил пять тысяч, я сбил цену до четырёх. Соответственно, на залог осталась лишь одна тысяча долларов. Да, вероятно, этого оказалось недостаточно, но разве я должен за всех расплачиваться? Государство взимает с меня сумасшедшие налоги. На эти средства содержится полиция и суд. Вот пусть они тоже разбираются с делом мисс Флетчер. К слову, мистер Пальмер – один из самых дорогих адвокатов Нью-Йорка. Несмотря на его витийство, я не уверен, что судья пошёл бы ему навстречу и с десятью или даже с двадцатью тысячами долларов залога. Всё-таки тут речь идёт о нескольких убийствах. Обычно обвиняемые по таким статьям, по словам защитника, проводят за решёткой не меньше года, – равнодушно проговорил банкир и кивнул водителю. Тот убрал в саквояж остатки застолья, завёл мотор, и «Паккард» продолжил путь.

Суровое время, суровые нравы; да и холода, пожалуй, были тогда сильнее теперешних, когда сама природа словно приспособилась к нашей изнеженности. Но Валентина не желала оправдать несчастье грузчика суровостью эпохи, в которую ей суждено было родиться. Она упрекнула Мартина, что во всем виноват он: еще в прошлом году, помнится, она уговаривала его выдать на зиму кучерам и грузчикам по паре добрых теплых рукавиц, а он, скупердяй, ответил тогда, что, мол, если они такие нежные, то пусть покупают себе рукавицы сами.

Когда автомобиль зашуршал шинами по асфальту Бруклинского моста, Баркли гордо заметил:

Тогда Мартин разозлился, прикрикнул на Валентину, что нечего ей рассуждать о вещах, которых она не понимает: что делала она, пока он столько лет ездил с фургонами в мороз и непогодь, да без всяких там дурацких рукавиц? — сидела за печкой, чулки вязала; так что пусть молчит теперь. Валентина, конечно, не осталась в долгу, и ссора вышла долгой и крутой.

– Пару слов о том сооружении, по которому мы сейчас едем. Мост соединяет Бруклин и Манхэттен, он переброшен через берега Ист-Ривер. Его строили тринадцать лет и закончили в 1883 году. Совокупный вес двух опорных башен, выполненных в готическом стиле, составляет умопомрачительную цифру – 396 832 071 фунт[64]; длина – 6 083 фута,[65] ширина – 86,6 фута[66], а максимальная высота над водами реки – 136 футов[67]. Дорожное полотно моста удерживают четыре троса диаметром 1,3 фута[68], причем каждый из них состоит из почти 5 500 стальных жил. Эти несущие тросы опираются на два построенных в готическом стиле пилона, возвышающихся над водой на 280 футов[69]. На них живут филины. Никто не помнит, когда точно они там поселились.

Однако подобного рода несогласия случались не часто, и не будь маленького облачка, портившего им настроение — а именно того, что столь желанное обоим дитя все не появлялось, — супружеская жизнь их была счастливой, пусть не такой утонченной и элегантной, как у Борнов, зато полной и интересной.

– У вас хорошая память на цифры, – похвалил банкира Ардашев.

12

– Они прочно засели в моей голове. Это профессиональный навык. Я ведь бывший строитель из Сан-Франциско, а мои земляки давно мечтают о постройке моста через пролив Золотые Ворота. Сейчас между Сан-Франциско и Саусалито ходит паром. Чтобы добраться с одного берега на другой, уходит почти полчаса. Я хотел выступить подрядчиком этого строительства и, естественно, изучал технологию сооружения Бруклинского моста. К сожалению, тамошние власти эту идею пока не поддержали. Их вполне устраивает паромная переправа[70].

Когда церковные колокола города-крепости Градец Кралове оповестили о наступлении полудня, а трубы и барабаны караульных рот призвали к молитве солдат австрийских и саксонских полков, расположившихся на необъятной холмистой местности к северо-западу от города, между Лабой и речкой Быстршицей — к старинной гостинице «У города Праги» в градецком предместье съезжался австрийский генералитет, генеральнейший из всех генералитетов — командующие армейскими корпусами, генералы от кавалерии, начальники генеральных штабов, все мужи заслуженные и орденоносные, с шитыми золотом воротниками и серебряными звездочками — или с воротниками, шитыми серебром, но звездочками золотыми, служившими внешним обозначением их высоких, внушающих почтение и трепет званий. Сюда, на генеральный военный совет, созвал их всех письменными и телеграфными извещениями сам фельдцейхмейстер рыцарь Бенедек, полновластный начальник северной австрийской армии, верховный главнокомандующий, не имевший над собой уже никого, кроме самого императора Франца-Иосифа; но тот был далеко и не имел понятия о сложившемся положении.

– Простите, что перебил ваш рассказ, – извинился Клим Пантелеевич.

– Было бы интересно его дослушать, – попросил Войта.

Большинство мирного населения было выдворено из Градца Кралове, валы и степы укреплены палисадами и земляными насыпями, над которыми торчали в небо короткие черные пушки, река запружена бревнами, вбитыми между мостовых опор, чтоб вода разлилась по низине перед крепостью. Окрестности города, всхолмленные будто в предупреждение о том, что невдалеке начнутся пограничные горы, — и бесчисленные, ныне опустевшие белые деревеньки и хутора, рощицы и сады, выжженные сухим летним зноем, — все это казалось странно и неестественно измененным оттого, что по ним усердно и на первый взгляд беспорядочно суетились крохотные фигурки, мельтешившие по затоптанным полям, по невиданно ярким цветам, покрывавшим луга, холмы и ложбины. Замолкли голоса мирной деревенской жизни — не слышалось ни пенья петухов, ни собачьего лая, и пушки, зиявшие черными жерлами в сторону Быстршицы, тоже пока немотствовали. Колокола отзвонили, и оттрубили трубы, призывающие к полуденной молитве, и наступила тяжелая, гробовая тишина. К этому времени уже все генералы собрались в гостинице «У города Праги», и адъютант Бенедека, подполковник Мюллер, постучал в дверь личных апартаментов своего начальника, чтобы сообщить ему, что его ждут.

– Продолжу с большим удовольствием, – улыбнулся банкир. – Иногда мне кажется, что из меня получился бы вполне сносный экскурсовод… Итак, можно смело сказать, что самый длинный мост в мире спроектирован и построен под руководством одной семьи – Рёблинг. Проектировал сооружение Джон Рёблинг, но он вскоре погиб в результате глупого несчастного случая, и в дело включился его сын Вашингтон, но и ему не повезло: опустившись на дно в кессоне (опоры строили по совершенно новой технологии с помощью кессонов[71]), он заболел кессонной болезнью и до сих пор прикован к постели, но это не помешало ему следить за строительством с помощью телескопа и давать советы своей жене Эмили, отвечавшей за проведение работ, длившихся тринадцать лет. Их стоимость составила пятнадцать с лишним миллионов долларов, хотя некоторые называют и бóльшую сумму. В день открытия по мосту проехало больше полутора тысяч карет, фаэтонов и прошагало более ста пятидесяти тысяч пешеходов. Но недолго жители Манхэттена и Бруклина радовались. Пронёсся слух, что это сооружение вот-вот рухнет. Как-то в один из дней у какой-то слишком ажитированной особы закружилась голова, и она крикнула, что мост рушится. И толпа побежала. Началась паника, а за ней и людская давка, унёсшая жизнь двенадцати человек. Словом, горожане вновь пригорюнились – новое сооружение казалось небезопасным. Тогда мэрия нашла способ развеять опасения: цирковому антрепренёру Барнуму предложили провести по мосту всех слонов и верблюдов его цирка. Естественно, он согласился. Какой же бизнесмен откажется от бесплатной рекламы? И 17 мая 1884 года по тому месту, где мы сейчас едем, проследовал караван из двадцать одного слона и семнадцати верблюдов. Причём один из слонов по кличке Джамбо был поистине гигантским. Его рост составлял 33 фута[72], а вес превышал 22 000 фунтов[73]. Кстати, Вашингтон Рёблинг ещё жив – ему восемьдесят три года, а вот его жена Эмили умерла семнадцать лет тому назад.

– Однако вы забыли упомянуть о том, что внук Джона Рёблинга, проектировавшего мост, погиб на «Титанике», – добавил Ардашев. – Его звали тоже Вашингтон Рёблинг.

Его ждут… Сказать-то просто, и понятно, что его ждут, когда он сам созвал их, но что он может им сообщить, какую генеральную мысль, какую полководческую идею предстоящей битвы, если ни одна не приходит в голову! Какой стратегический план развить, если нет у него никакого? Он созвал их потому, что они ожидали, чтобы он созвал их; теперь они ожидают услышать от него что-нибудь основополагающее, тактическое, что-нибудь из военной науки, например о движении обхвата, о взаимодействии, или что-нибудь вроде «такой-то корпус ограничивает свое движение с тем, чтобы ни одна его часть не оказалась южнее такой-то линии, между тем как такая-то дивизия прикрывает такое-то соединение, чей фронт обозначен такими-то ориентирами…». Да, но как все это сказать им, как говорить с ними на их профессиональном жаргоне, если он его не знает? Презирая смерть, броситься во главе своих войск в жестокую сечу, увлечь людей примером доблести — вот его дело, в этом он разбирается, так он воевал восемнадцать лет назад в Италии, под Мантуей, под Маркарией, так повел атаку на Куэтатон и одержал победу, так отличился под Гойтом, Моэтарой и Новарой, покрыл себя славой под Сольферино — всегда в первых рядах, всегда с обнаженной саблей, лицом к лицу со смертью. Но — движение обхвата, и взаимодействие, и прикрытие флангов и прочая новомодная тактическая дребедень — нет, увольте, господа! — Однако никто не думал увольнять его.

– Откуда вам это известно? – изумлённо заморгав глазами, осведомился банкир.

— Вас ждут, ваше превосходительство, — сказал подполковник Мюллер, и Бенедек, примирившись с неизбежностью, прилежно склонившийся над картами, разложенными по столу, словно не мог оторваться от разработки своего плана, нетерпеливо помахал адъютанту сухощавой старческой рукой: ладно, ладно, сейчас приду.

– Я читал список пассажиров, погибших в той катастрофе.

Войта швырнул в открытое окно окурок, унесённый ветром в реку, и сказал:

А в сводчатом зале гостиницы, с черно-коричневыми стенами и потолком, прокуренными крестьянами и возчиками, которые с незапамятных времен сиживали тут за кружками пива, собрались носители самых громких имен австрийской аристократии — эрцгерцоги, графы и бароны, важные, воинственные фигуры, старики, в большинстве своем плечистые, толстощекие, гордо выпятившие грудь, осанистые, с импозантными усами и бородами, надменные и торжественные; на первом месте — генерал-майор граф Гондрекур, командир Первого армейского корпуса, которым ранее командовал граф Клам-Галлас, но был отрешен от должности за то, что приказал трубить отступление, когда наши уже побеждали, чем и вызвал поражение австрийских войск под Ичином; далее барон Габленц, командир Десятого корпуса, граф Тун, барон Пидолл, начальник саперов, граф Фестетикс и другие, все вежливо-высокомерные и выжидательно-натянутые по отношению к незначительному рыцарю — фельдцейхмейстеру, которого каприз императорской военной канцелярии поставил им в начальники.

– Подозреваю, что Бруклинский мост – популярное место среди самоубийц.

– К сожалению, да. Из-за них тут часто перекрывают дорогу. Наверное, это проблема для всех высоких мостов. В среднем не проходит и четырёх дней, чтобы какой-нибудь чудак не ринулся вниз. Некоторые умудряются забираться на самый верх опорных башен, пугая филинов. Но какой смысл туда карабкаться, если, для того чтобы сломать о воду конечности, достаточно всего лишь перемахнуть через перила и пролететь сто тридцать шесть футов. Недавно прочёл в газете, что врачам удалось спасти одну мисс, прыгнувшую с Бруклинского моста и сломавшую себе не только конечности, но и рёбра. Почти год она пролежала в гипсе. Наконец её выписали из больницы. Она тут же вызвала такси, и знаете, куда она первым делом поехала?

И при виде их, иронически-чопорных, колесом груди, увешанные орденами, Бенедек с удовлетворением ощутил прилив дикой ярости, того же слепого бешенства, которое гнало его туда, где сильнее всего полыхало пламя битвы и делало его, как он воображал, неуязвимым. А, вы хотите услышать от меня инструкции о движении обхвата, о взаимодействии, о продвижении туда-то и туда-то, — подумал он, — но ведь если я дам вам самые прекрасные инструкции — вы все равно не выполните их, наплюете на них и будете действовать по собственному разумению, о высокорожденная чернь! — каждый на свой страх, как сделал граф Штернберг, которого я отправил с депешей к саксонскому кронпринцу, — от этой депеши зависел исход боя под Ичином, а он преспокойно сунул депешу в карман и уехал погостить к родным в Миличевский замок! И что же — он будет наказан? Привлечен к военному суду? Расстрелян? — Ничего ему не сделают! Но погодите, бездельники, еще не всем дням конец, и лев Мантуи и Сольферино еще не потерял зубов!

– На мост? – предположил бывший пражский полицейский. – Небось хотела вновь испытать те же самые чувства…

Раздраженным, чуть ли не лающим тоном пригласил он сесть генералов, стоявших в небрежных позах, и заговорил короткими, отрывистыми фразами, то выкрикивая слова так, что отдавалось под закопченным сводом, то понижая голос до старческого, еле слышного шепота, кашляя и нервно покручивая острые, торчащие вверх, кончики усов. Можно было бы легко устранить последствия наших поражений и поднять упавший дух армии, — сказал он, — если бы господа офицеры подчинились той самой дисциплине, какую они требуют от солдат, и если бы они меньше критиковали, меньше рассуждали, чем это у них в обычае, зато больше бы слушались и воевали. Все только и заняты, что тактическими выкладками, каждый воображает себя маленьким Наполеоном, всем хочется обхватывать, предупреждать, заставать врасплох и все такое, а как подойдет надобность издать ясный и вразумительный приказ, сказать: ты поведешь свою роту туда-то и продержишься там во что бы то ни стало, — тут господа офицеры почему-то теряют все свое красноречие. Но теперь всем этим нравам конец: он, Бенедек, с этого момента будет с нелицеприятной строгостью требовать самой железной дисциплины, потому что одной лишь дисциплиной можно остановить процесс разложения нашей армии, а остановить его безусловно необходимо.

– Да, и она их получила сполна, вновь шагнув вниз. Но на этот раз Господь её не спас.

Выкричавшись, Бенедек опросил генералов, каково самочувствие солдат и хватает ли воды для лошадей. Получив удовлетворительные ответы, он закончил свое выступление словами, что армия, изнуренная кровопролитными схватками последних дней, остро нуждается в нескольких днях отдыха, чтобы собраться с силами для новых сражений.

– Whom gods would destroy, they first make mad[74].

— Благодарю вас, господа, — нетерпеливо добавил он, видя, что ошеломленные генералы все еще сидят после окончания его речи, не в силах поверить, что совет закрыт, что верховный главнокомандующий созвал их только затем, чтобы поговорить о дисциплине и спросить, хватает ли воды для лошадей.

– Вы правы, мистер Ардашев. Сойти с ума – самая страшная участь, – проговорил Баркли и добавил: – А мы уже почти на месте.

Озадаченные генералы взглядами спрашивали друг друга, как отнестись к этому. Граф Гондрекур пожал плечами, как бы говоря: «Ничего не поделаешь», — и встал; начали подниматься и остальные — нерешительно, неохотно. В это время в дальнем углу зала раздался резкий, энергичный голос молодого Эдельсхайма, самого младшего из высших офицеров, будущего реформатора австрийской кавалерии, который уже тогда, едва достигнув сорока лет, пользовался в армии блестящей репутацией.

«Паккард» колесил по улицам, полным сумрака из-за стоящих в плотном ряду зданий, закрывающих солнце. Тротуары и мостовые были завалены отбросами уличной торговли. Сделав два поворота, автомобиль замер перед семиэтажным зданием из красного кирпича, у дверей которого валялись кучи тлеющего мусора. Не обращая внимания на людей, в нём копошились крысы. Пахло гарью.

— Объясните нам, ваше превосходительство, — взволнованно воскликнул он, — как можно давать армии несколько дней отдыха, когда неприятель так близок, что самое позднее завтра неизбежно произойдет столкновение!

– Посигналь, – велел Баркли водителю.

Бенедек недовольно махнул старческой рукой.

После трёх звуков клаксона серые твари разбежались, и дверь отворилась. Показался худой и высокий, как жердь, человек со шрамом на правой щеке. Его левый глаз был прикрыт и впал в глазницу. По его лицу было понятно, что список его судимостей был длиннее, чем имена поминаемых на воскресной службе в православном храме. Незнакомец приблизился к машине, прокашлялся и голосом простуженной жабы спросил:

— Как любят рассуждать эти юнцы! — сказал он и отвернулся к окну, давая этим понять, что не желает более никаких замечаний или вопросов.

– Простите, сэр, вы, случаем, не мистер Баркли?

13

– Это я, – прохрипел банкир.

Прусские армии генерала Херварта фон Биттенфельда, принца Фридриха-Карла и кронпринца Фридриха-Вильгельма двигались в Чехию тремя отделенными друг от друга колоннами, а главнокомандующий, фельдмаршал граф Хельмут фон Мольтке, подобно шахматисту, играющему заочно с противником, находящимся в сотнях километров, управлял движением колонн по телеграфу, из Берлина; как только колонны сблизились, он сел в поезд и отправился следом. Собрались в Чехию и король Вильгельм с Бисмарком. Император Франц-Иосиф, памятуя о неудачной попытке принять на себя верховное командование в пятьдесят девятом году, в Ломбардии, на сей раз, как известно, мудро оставался в Вене; в Пруссии же, где не было ничего важнее армии и воинской жизни, присутствие монарха на поле боя почиталось чем-то естественным и необходимым с точки зрения нравственности и этикета.

– Джентльмены тоже с вами?

Прибыв в Ичин, король остановился в гостинице «У золотого льва», и там, в присутствии племянника, командующего Первой армией Фридриха-Карла, прозванного «Красным Принцем» за то, что всегда носил красный гусарский мундир, долго беседовал с Мольтке. Под крики и стоны раненых, долетавшие из соседнего костела, преображенного в лазарет, Мольтке, спокойный, с недвижным, резко очерченным лицом, по которому никогда нельзя было узнать, что он думает и чувствует, постукивая по карте острым кончиком грифеля, подробно ознакомил короля с положением.

– Да.

Фронт Первой армии, находящейся под командованием присутствующего здесь принца Фридриха-Карла, касается линии Горжице — Милетин, что в двадцати километрах от крепости Градец Кралове. Вторая армия кронпринца Фридриха-Вильгельма достигла Двора Кралове, Полабская армия генерала фон Биттенфельда приблизилась к Цидлине, что также в двадцати километрах от Градца. Вследствие страшной усталости войск, прежде всего Первой армии, пришлось в последние дни замедлить продвижение. Армии имеют стратегическую, но отнюдь не тактическую связь; известные стратегические интервалы между ними практически не грозят никакой опасностью, тактически же даже весьма выгодны, ибо в том случае, если мы застигнем неприятеля в таком положении, что не сможем опрокинуть его фронтальной атакой, нам все равно придется разделить наши армии, чтобы обхватить противника с флангов. Если же, наоборот, неприятель сам атакует одну из наших армий, то соседняя армия, расположенная на расстоянии полдневного перехода, сможет оказать эффективную помощь, напав с фланга на атакующего неприятеля.

– Тогда прошу за мной, – выговорил он и не торопясь зашагал обратно.

Так говорил Мольтке, хладнокровный, точный, самоуверенный, и речь его изобиловала как раз теми словами, которые так раздражали его противника рыцаря Бенедека; престарелый же король Вильгельм и его красный племянник внимали этим словам с наслаждением и полным пониманием.

В одном из подвалов, куда незнакомец привёл посетителей, находился целый склад стрелкового оружия, хранящегося в шкафу. Был тут автоматический пистолет МП-18, из которого был убит лидер профсоюза докеров Бруклинского порта, и автоматическая винтовка Браунинга с сошками, и американская магазинная винтовка Enfield, и французская автоматическая винтовка Рибероля. Неплохо были представлены револьверы: армейский «Арми спешиал», «Айвер Джонсон», бельгийский наган – и разнообразные самозарядные пистолеты, в том числе маузер, кольт, шестизарядный пистолет Шмайссера, австрийский OWA, «Кобра» и много чего ещё.

— Ну, а неприятель, где он и что замышляет? — спросил король, но Мольтке возразил, что позволит себе осветить этот пункт, когда дойдет до него в своем докладе.

– Прошу, джентльмены, – предложил хозяин.

А через полчаса, дойдя в своем докладе до этого пункта, Мольтке сознался, что все затруднение в том и заключается, что о неприятеле ничего не известно. Патрульная и разведывательная служба — самое слабое место прусской кавалерии; у наших войск, и в первую голову у его высших командиров, — тут Мольтке строго взглянул на Красного Принца, — нет, во-первых, достаточного понимания кардинальной важности рекогносцировок, а во-вторых, соответственного специального обучения и опыта. После победного окончания этой войны, когда мы начнем готовиться к завоеванию Франции, надо будет энергично и беспощадно устранить этот неприятный недостаток. А пока что, в данной ситуации, нам приходится довольствоваться одними догадками. По движениям, которые до сих пор производила австрийская армия, можно заключить, что Бенедек отошел на тот берег реки Лабы и занял выгодные позиции между крепостями Иозефов и Градец Кралове, которые будут прикрывать его фланги. Предположение некоторых наших командиров, будто Бенедек не перешел реки, а оставил ее у себя за спиной, следует отвергнуть как совершенно неправдоподобное, потому что, хотя Бенедек и проявил себя неважным стратегом, ничто не дает нам основания полагать, будто он потерял рассудок и стремится к тому, чтобы в случае поражения его солдаты были сброшены в реку и утоплены как щенята.

Клим Пантелеевич остановился на любимом оружии – самозарядном браунинге 1903 года, а Войте понравился небольшой карманный чешский пистолет CZ Fox.

Говоря так, Мольтке слишком переоценил своего противника, но вскоре он будет выведен из заблуждения.

– Хороший выбор, джентльмены, – кивнул продавец. – Возможно, вас заинтересуют кобуры для скрытого ношения?

В тот же день майор кавалерии фон Унгер во главе небольшого разъезда, высланного на рекогносцировку, проехал, не подозревая того и не замеченный никем, совсем близко от австрийских патрулей, выдвинутых к речке Быстршице, и, поднявшись на пригорок, до крайности изумился, узрев перед собой расстилающийся вширь и вдаль огромный лагерь австрийского войска, со сложно извивающейся Лабой и черным, угловатым силуэтом Градецкой крепости в тылу, — необозримый муравейник людей, лошадей, повозок и орудий, сливающийся вдали в одну неразличимую движущуюся массу. Но тут уж и австрийцы заметили на фоне неба ошеломленного всадника в остроконечной прусской каске, и из деревни Садовой с визгом и ревом, сабли наголо, выскочил эскадрон уланов и галопом пустился за майором, который обратился в бегство со всем своим отрядом. Возможно, пруссаки были лучшие наездники, или кони их были резвее австрийских, но после недолгой дикой скачки австрийцы далеко отстали, и только один из преследователей, неизвестный герой невысокого роста, невзрачный и худощавый, догнал майора и рассек ему саблей полу развевавшегося плаща; майор же, обернувшись, выстрелил из пистолета и выбил его из седла.

– Нет, обойдёмся, – ответил Ардашев.

Баркли расплатился. Убрав оружие в пальто, Клим Пантелеевич и Войта вышли на улицу. Уже в машине, возвращаясь на Манхэттен, банкир осведомился:

Таким образом, был отчасти разгадан секрет Бенедековой стратегии, — я говорю «отчасти» потому, что, когда в одиннадцать часов вечера взволнованный начальник генерального штаба Первой прусской армии примчался в открытой коляске, на загнанной паре лошадей, в притихший Ичин, чтобы доложить Мольтке дислокацию австрийских войск, старый стратег, внезапно разбуженный от крепкого сна, придя в себя и переварив невероятную новость, рассудил, что Бенедек, несомненно, задумал предпринять на заре решительное наступление на прусские позиции; иначе никак нельзя было объяснить, зачем он расположился на открытом пространстве перед рекой, отрезавшей ему путь к отступлению, когда до прекрасно защищенных и почти неприступных позиций рукой подать. То, что Бенедек не замышлял ничего, кроме «нескольких дней отдыха» для своих войск, не могло присниться старому маршалу даже в хмельном сне. Как мы знаем, Мольтке помнил формулу Наполеона, что глупость австрийских генералов можно учитывать как факт, но полагал, что всему есть границы, даже этой глупости, — однако мы увидим далее, что это суждение было ложным и едва-едва не стоило ему головы.

– А чего же вы от кобур отказались?

Вскочив с кровати и сунув ноги в шлепанцы, в ночной рубашке сел Мольтке к столу писать приказ на ближайшие, ночные, часы.

– Хорошо бы мы выглядели, если бы, успев сбросить пистолеты, попались бы полиции с кобурами под мышкой, – хохотнул Войта.

– Ах да, вы правы. – Банкир повернулся к Климу Пантелеевичу и спросил: – Вы ещё не передумали посетить Публичную библиотеку?

План его был прост: пруссаки предупредят предполагаемое наступление австрийской армии, двинувшись на них еще раньше. Первой армии Красного Принца предписывалось атаковать в лоб, армии генерала фон Биттенфельда — обрушиться на левое крыло, а кронпринцу двинуться со своей Второй армией из Двора Кралове, чтобы обойти с фланга правое крыло австрийцев.

– Надеюсь успеть провести там несколько часов.

За несколько минут до полуночи из Ичина выехали по трем разным дорогам три спешных курьера в Двор Кралове, отстоящий примерно на сорок километров; каждый курьер вез в поясе по одному экземпляру краткого письменного приказа кронпринцу. И хотя местность была им незнакома, а ночь безлунна, а неприятель близок — все три курьера достигли цели в срок.

– А вы, мистер Войта, тоже собираетесь дышать книжной пылью?

14

– Вацлав останется с вами, – ответил за помощника Клим Пантелеевич. – С сегодняшнего дня он будет сопровождать вас повсюду. Вечером, когда поедете домой, добросьте, пожалуйста, моего помощника до гостиницы. Утром вам придётся также терпеть его общество.

Задолго до рассвета, между вторым и третьим часом пополуночи, в лагерях и станах Первой прусской армии и армии генерала фон Биттенфельда, называемой Полабская, затрубили тревогу, забили барабаны, раздались призывы к оружию, и все это сопровождалось растерянным галдежом. Похожие на пьяных чертей, разбуженные среди ночи, еще одурманенные сном, дрожащие от холода солдаты закопошились в туманной темноте, которую едва разгоняли дымные огни лагерных костров; кашляя, стуча зубами, солдаты хватали свои ранцы, ремни, каски и оружие. Однако хаос длился недолго: прошли какие-нибудь три-четыре минуты, как мечущиеся фигуры уже послушно сомкнулись в четкие правильные ряды.

– С этим нет никаких проблем. И вы правы: так мне будет спокойнее. От Морлока всего можно ожидать. Может, стоит и за вами присылать автомобиль?

Тяжкие массы прусского войска, немые, безропотные, как машина, начали свой марш.

– Было бы неплохо, если бы я имел возможность воспользоваться машиной по звонку в банк.

– Окей. С завтрашнего дня закреплю за вами «Виллис-Найт». Это вполне сносный городской трудяга.

Утро занялось ненастное. На рассвете, когда запели птицы, которых не могло спугнуть угрюмо-безмолвное движение молчаливых отрядов, ночной туман стал оседать в виде мелкой, назойливой измороси, позже перешедшей в частый дождь. Местами низкое небо совсем сливалось с серой землей, по которой разбросались разорванные клочья холодных паров. Деревья, как мокрые метлы, стряхивали с ветвей пригоршни холодных капель. Солдаты шагали медленно, беззвучно передвигая натруженные ноги по мокрой траве, по затоптанным хлебам; все знали, что подходит решительный час и многие из них сегодня простятся с жизнью. Движение часто прерывалось — лафеты тяжелых орудий увязали в рыхлой земле картофельных и капустных гряд.

– Благодарю вас.

В начале седьмого часа утра голова обеих армий достигла холмов западнее Быстршице, параллельных высотам, поднимавшимся на том ее берегу, между деревнями Липа и Хлум, как раз посередине прямоугольного пространства, занятого армией Бенедека, представляя собой стратегический и наблюдательный центр австрийцев. Последние же лишь двадцать минут тому назад заметили приближавшегося неприятеля и затрубили тревогу, когда авангард Восьмой прусской дивизии уже вступил в брошенную деревушку Дуб, неподалеку от Садовой, расположенной на крайней северо-западной точке наших позиций. Чуть позднее четыре прусских кавалериста-наблюдателя поднялись на высоту, скрывавшую расположение австрийцев, — и тогда на австрийской стороне, возле белой остроконечной колокольни костела в Хлуме, ясно видимое на зеленом фоне, вспухло круглое облачко, а через несколько секунд донесся и раскат первого пушечного выстрела. Величайшая битва девятнадцатого века, битва под Градцем Кралове, которую иные чужестранные историографы называют битвой под Садовой, началась.

– Не за что.

15

Вскоре «Паккард» высадил Ардашева перед Публичной библиотекой, и частный детектив стал подниматься по многочисленным порожкам к зданию, построенному в середине прошлого века. Следуя указателям, Клим Пантелеевич вошёл в читальную залу Роуз. Она располагалась на верхнем этаже. Попасть сюда мог любой желающий независимо от гражданства или наличия паспорта. По росписи потолков, лепнине, величию и дороговизне убранства библиотека могла бы поспорить с Лувром. Через огромные овальные окна с двух сторон в помещение проникал солнечный свет. На столах стояли медные электрические лампы с зелёными абажурами и чернильницы с перьями на мраморных подставках.

В половине восьмого утра фельднейхмейстер Бенедек сидел еще у себя в гостинице «У города Праги» и писал письмо горячо любимой жене своей Юлии, в котором сообщал ей, что если его не покинет прежнее военное счастье, то все кончится хорошо, и если начнется битва, то он, Бенедек, всеми своими помыслами и чувствами будет с нею и с императором Францем-Иосифом; в эту минуту в дверь ворвался, едва постучав, его личный слуга и доложил о генерале Баумгартене, недавно назначенном начальником австрийской оперативной службы.

— Ничего, не горит ведь, — ответил Бенедек и, отчитав хорошенько слугу за то, что тот не умеет как следует стучаться в дверь и вообще ведет себя взбалмошно, не по-военному, спокойно закончил письмо, присыпал песочком, сложил троекратно, заклеил и надписал адрес. Лишь после этого он принял Баумгартена — и бровью не повел, великолепный в своем хладнокровии, когда выслушал доклад генерала о том, что со стороны Садовой слышны орудийные выстрелы, из чего можно заключить, что пруссаки атакуют наши позиции на Быстршице.

Стеклянные книжные шкафы занимали всё пространство от пола до потолка. Ардашеву показалось, что он находится в огромном соборе, только здесь не слышалось ни проповеди священника, ни пения церковного хора и не пахло ладаном и горящим воском. Это был храм знаний – лучший из всех храмов на свете. Библиотекари были одинаково внимательны ко всем посетителям. Клим Пантелеевич заказал книги по геологии, рельефу, животному и растительному миру пустыни Мохаве. Через полчаса ему выкатили небольшую тележку, нагруженную почти тремя десятками книг. Бывший присяжный поверенный с головой ушёл в изучение природы Северной Америки. Занятие доставляло ему удовольствие, и он вновь, как в далёком 1887 году, почувствовал себя студентом факультета восточных языков Санкт-Петербургского Императорского университета.

— Положимся на волю божию, — смиренно произнес Бенедек, пристегивая саблю и собираясь выйти.

Когда месяц выплыл из-за небоскрёба и отразился в окне читальной залы, детектив закрыл изрядно исписанный блокнот и покатил тележку к библиотечной стойке.

Дождь лил как из ведра, когда штабные генералы с Бенедеком во главе, со свитой из трех сотен всадников, выехали на поле битвы; канонада усиливалась, она гулко раскатывалась где-то за серой завесой дождя и тумана, сливаясь с веселой музыкой военных оркестров, наяривавших венские вальсы, венгерские чардаши и польские краковяки. Чешских песен не играли по той причине, что они очень уж грустные.

В гостиницу он возвращался пешком. Дул ветер, и накрапывал дождь. Сухие листья разлетались по городу, забиваясь под днища припаркованных к тротуарам автомобилей. Пахло бензином. По двум сторонам улицы сновали чёрно-жёлтые такси и гудели клаксонами двухэтажные автобусы. Иногда попадались и конные экипажи с поднятым кожаным верхом. Разноцветная электрическая реклама была настолько выразительной, что буквы и слова казались одушевлёнными и разумными существами. Переливаясь, как разноцветная ртуть, угасая и вспыхивая, они будто тихо посмеивались над уставшими за день прохожими, спешащими по домам.

Облачка порохового дыма, похожие на белые удлиненные воздушные шары, выскакивали в тумане — сперва поодиночке, потом постепенно сливаясь в одну длинную непрерывную полосу, в которой мгновенно взблескивало пламя, вырывавшееся из пушечных жерл. В седоватой мгле, сами серые, длинными шеренгами двигались массы войск, трудно всползая на склоны холмов, и временами, когда из-за туч выглядывало сердитое, зябкое солнце, искрились в его мимолетных лучах штыки, примкнутые к ружьям; эти массы человеческих тел беспрестанно меняли форму, они то растягивались длинными лентами, то сжимались, образуя прямоугольники, то прогибались полукружиями, переплетались или обтекали друг друга — чудовищный живой калейдоскоп. К отрядам, готовящимся в бой, обращались командиры, вылаивали что-то по-военному отрывистое, часто поминая бога, императора и отечество, кончая всегда и неизменно:

— Патрон скуси!

За яркими, освещёнными жёлтым светом окнами прятались жители со своими страстями, радостями и пороками. Добрые и злые, невинные и грешники… Но всех их объединял Нью-Йорк – самый большой и самый современный город в мире.

Тогда на земле перед каждым рядом бойцов появлялась голубая полоска брошенных бумажных гильз от патронов, солдаты заряжали ружья, забивая пули в дуло железным шомполом, и клали на полку один из медных запалов, запас которых носили в мешочке на груди. Затем, после того как военные священники давали им всем чохом генеральное отпущение грехов: прелюбодеяний, пьянства, воровства и лжи, употребления всуе имени господа или забвения святых заповедей, — отряды уходили в бой, провожаемые меланхолической музыкой Кёрнеровской молитвы «Vater, ich rufe Dich»[35], которую им на прощание играла полковая капелла.

Ардашев поправил шляпу и поднял воротник. Длинный, наполненный событиями день заканчивался, а вопросов, связанных с Морлоком, на которые частный сыщик не находил ответа, становилось всё больше.

Было уже четверть девятого, когда Бенедек со своей свитой поднялся на самый высокий из трех холмов между деревнями Липа и Хлум. В этот же самый момент или, может быть, несколькими минутами ранее, вдали на неприятельской стороне, поднялся странный шум; глухой и протяжный, сперва невнятный, шум с каждой секундой нарастал и приближался, пока не превратился в громоподобный грохот, настолько громкий, что даже орудийная пальба не могла его заглушить: то были клики десятков тысяч солдат, приветствующих своего седовласого короля, который, в сопровождении Бисмарка и небольшого кавалерийского отряда, только что, проделав трехчасовой путь верхом из Ичина, подоспел на поле брани и поднялся на высоту за деревней Дуб, позади имперского тракта, ведшего от Садовой к Градцу, — на ту самую роковую высоту, с которой вчера майору фон Унгеру неожиданно открылась панорама австрийского лагеря.

Клим Пантелеевич невольно обратил внимание на витрину с огромным, величиною со стол, макетом печатной машинки фирмы The Hammond Typewriter Co. Она подсвечивалась снизу и вращалась вокруг своей оси. Тут же бежала живая электрическая строка с текстом: «Первая в мире печатная машинка с набором двухсот разных шрифтов на любых языках мира. Вы сможете сами выбрать расстояние между буквами, а не только регулировать интервалы между строк. Отделка вишней, дубом и красным деревом. И всего за $ 100. Покупайте!» Частный детектив открыл дверь и шагнул в магазин…

Все это происходило где-то в неясной, размытой дождем и туманом, дали; а в непосредственной близости кипел бой за переправы через Быстршицу; их защищали три австрийские бригады, то есть тысяч двадцать солдат, и главной заботой их было отстоять каменный мостик в Садовой, который Красный Принц пытался захватить яростной кавалерийской атакой. Поддержанные огнем легких орудий, выдвинутых к самому берегу, поросшему кустарником, черные гусары с серебряными черепами на мохнатых шапках мчались по откосу к речке, сохраняя идеальное равнение несмотря на скользкую и рыхлую прибрежную почву; их косила шрапнель, снаряды, разрываясь у них над головой, осыпали их градом свинца, их рвали на части гранаты австрийской батареи, засевшей напротив, за Садовой, в фруктовом саду, они падали дюжинами, — но все новые и новые черные ряды выскакивали из тумана и под пронзительное пение труб, сабли наголо, катились к мосту. И получаса не продолжалась битва, а речку уже покрыли трупы, — одни плыли на спине, другие лицом вниз, там и тут торчали из воды ноги…

Глава 13