Владимир Нефф

Испорченная кровь

Vladimír Neff

Zlá krev

Клеопатра





Из энциклопедического словаря Изд. Брокгауза и Ефрона т. XXV, СПб., 1895
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Роман «Испорченная кровь» — третья часть эпопеи Владимира Неффа (род. в 1909 г.) об исторических судьбах чешской буржуазии (первые две книги «Браки по расчету» и «Императорские фиалки» уже вышли в издательстве «Художественная литература»).

Клеопатра — египетская царица, старшая дочь египетского царя Птолемея Авлета, по завещанию которого была назначена, в 52 г. до Рождества Христова, 17 лет от роду, соправительницею и супругою своего девятилетнего брата Птолемея XII, но изгнана в 48 г. всесильным временщиком Ахиллой. Прибыв в Египет, Юлий Цезарь взял на себя посредничество между братом и сестрой. Клеопатра пленила своей красотой Цезаря, к которому сама явилась в Александрии, и он высказался за приведение в исполнение завещания. Когда Птолемей XII погиб во время войны с Цезарем, он передал правление Клеопатре и её младшему брату, с которым она должна была вступить в супружество. Чарами своей красоты она долго удерживала Цезаря и Александрии, устраивала пышные празднества и поднялась с ним вверх по Нилу в роскошной лодке, чтобы показать ему чудеса Египта. Сын, родившийся у неё в 47 г., был признан Цезарем и назван Цезарионом. В 46 г. Клеопатра прибыла в Рим, где поселилась в садах Цезаря и официально считалась в числе друзей и союзников римского народа. Но время междоусобных войн после смерти Цезаря она держала сторону триумвиров, но так как подвластный ей кипрский наместник Серапион оказал покровительство Кассию, то после сражения при Филиппах Марк Антоний вызвал её в Киликию для ответа. Клеопатра предстала перед Антонием (в 41 г.) в виде богини Афродиты (Венеры) и достигла над ним неограниченной власти. В битве при Акциуме Клеопатра первая обратилась в бегство со своими 60 кораблями, ложным известием о самоубийстве довела Антония до решения наложить на себя руки и после неудавшейся попытки прельстить своей красотой Октавиана отравилась ядом или, быть может, приложила к своей груди ядовитую змею. Клеопатра была последней представительницей династии Птолемеев. После её смерти (в 30 г.) Египет был обращён в римскую провинцию.

В новом романе, время действия которого датируется 1880–1890 годами, писатель подводит некоторые итоги пройденного его героями пути. Так, гибнет Недобыл — наиболее яркий представитель некогда могущественной чешской буржуазии, гибнет нелепо, во время пожара, затоптанный лошадьми, гибнет одинокий, ненавидимый не только рабочими, но я семьей. Дело его жизни проиграно, никто не заменит его, никто не придет ему на смену.



Переживает агонию и когда-то процветавшая фирма коммерсанта Борна. Кончает самоубийством старший сын этого видного «патриота» — Миша, ставший полицейским доносчиком и шпионом; в семье Борна, так же как и в семье Недобыла, ощутимо дает себя знать распад, вырождение.



Зато в полную силу заявляет о себе в этом романе чешский пролетариат. Сын Матея Пецольда, героя «Браков но расчету», погибшего по вине Недобыла и Борна, Карел Пецольд сознательно и настойчиво выступает против бесправия и угнетения трудящихся. Писатель умело показывает, как идеи классовой борьбы, подхваченные массами, становятся реальной силой.


...теперь это ничего не значило
и было в лучшем случае игрою для
безумцев: книги плесневели, сгорали,
рассыпались золою и прахом;
каменные пирамиды разваливались,
вновь становясь частью осыпи, и даже
высеченные в базальте письмена исчезали,
уступая терпению слизней. Придумыванье
реальности более не требовало записей...
Кристоф Рансмайр


Много жертв уже принесено рабочим классом, но многие лишения еще впереди; Карел, так же как уже известный нам по первым двум книгам журналист Гафнер, понимает, что им не доведется увидеть торжество своего дела. Но будущее за ними. Об этом внушительно свидетельствует празднование Первого мая 1890 года во всех странах Европы.



Владимир Нефф, верный своему принципу, и в третьей книге соразмеряет судьбы отдельных людей с масштабами истории, и напротив — исторические повороты всегда преломляются у него в частных судьбах. Писатель воссоздает достоверную и динамичную картину общественной жизни последних десятилетий XIX века — Промышленную выставку 1890 года, символизировавшую успехи чешской промышленности и сельского хозяйства, и ажиотаж вокруг нее; борьбу политических партий, возникновение бурных студенческих движений, рождение рабочих организаций, рост рабочей солидарности и т. д.



Читателя увлекает своеобразная манера автора, изящество слога и тонкая ирония, неизменно присутствующая в романе.







ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

УПАДОК ГРЮНДЕРОВ





Г л а в а п е р в а я

МЕРКУРЬЕВ ДЕНЬ

Выстроят дом в пять этажей — внушительное здание со множеством окон и дверей словно из-под земли выросло. Постройка почти готова, как вдруг — бац! — оседает злосчастный фундамент, стены валятся, как картонные, и все величавое здание рушится со страшным грохотом, превращается в развалины, в ничто, погребая под собою своих строителей и являя предостерегающий пример недопустимого легкомыслия и преступных махинаций. И з п е р е д о в и ц ы г а з е т ы «Н а р о д н и л и с т ы»
1

Дня четырнадцатого января года тысяча восемьсот восьмидесятого, в среду, — а для нас небезынтересно вспомнить, что латиняне посвятили среду, этот средний, самый будничный день недели, Меркурию, богу торговли и мошенничества, — итак, в среду, перед самыми сумерками и незадолго до того, как в салоне Ганы Борновой, супруги владельца галантерейного магазина на Пршикопах, начался один из традиционных музыкальных вечеров, на Жижкове обвалился дом.

Это была новостройка из тех, что стремительным, как тогда говорили, американским темпом вырастали в самом молодом пражском предместье, четырьмя годами раньше обретшем самостоятельность, отпочковавшись от родных Королевских Виноград, — четырехэтажное жилье для бедняков, маленькие квартирки, разделенные стенами в полкирпича. Дом этот как бы продолжал собою улицу Вавржинца из Бржезовой, наполовину уже застроенную; он строился на краю небольшого заброшенного виноградника, в казенных книгах значившегося под названием Девичий косогор, а в народе — Девичка. Дом стоял уже под крышей, мокрый, холодный, пропитанный сыростью, и только каменщики меланхолически насвистывали в нем; в тот предвечерний час картина была такой мирной, что, когда в одном из окон, зиявших чернотой за балками лесов, раздалось вдруг несколько глухих ударов, похожих на выстрелы, и вслед за ними — вопль смертельного ужаса, возчик экспедитора Недобыла, как раз подъезжавший с подводой старого кирпича, придержал лошадей и поглядел совсем в другую сторону, в сторону уже заселенных домов, вообразив, что кого-то убивают; а убивают ведь там, где люди уже живут, а не там, где когда-нибудь будут жить.

Но сейчас же за первыми звуками, похожими на выстрелы, раздался невероятный грохот и треск, и началось… Ошалелый возчик увидел, что у дома словно подогнулись колени — движение и впрямь походило на то, как если бы очень тучная дама попыталась сделать книксен. От этого рокового сдвига подломились опоры лесов, они рассыпались, а следом развалилась с громовым грохотом и вся постройка.

Охваченный ужасом возчик, машинально успокаивая лошадей, явственно разглядел фигурку каменщика, который с минуту балансировал на верхней балке, беспомощно взмахивая руками, прежде чем потерять равновесие и свалиться вниз головой; а стена, уже свободная от лесов, казалось, еще жила какую-то секунду перед гибелью — окна словно подмигивали, проступая сквозь взметнувшиеся тучи пыли, и косились в смертной агонии, фасад прогибался и скалился трещинами, подобными кричащим ртам; в следующее мгновение дом превратился в груду обломков и строительного мусора, над которой еще торчала часть задней стены, ощетинившейся переломанными балками; внизу этой стены открылась огромная, как туннель, брешь — будто некая фантастическая арка образовалась, арка эта подрагивала, и торчавшие из нее балки шевелились, как усы рассерженного кота.

Тучи пыли еще не начали опадать, когда из этого адского хаоса раздробленной материи выкарабкался человек, ужасающе раскрашенный грязью и кровью, и, размахивая руками, воя от ужаса, пустился бежать. Это был каменщик Максимилиан Стоупа, известный среди друзей под прозвищем Старый Макса; он чудом отделался несколькими царапинами, хотя в момент катастрофы работал на четвертом этаже.

— Выкладываю это я переборку, — рассказывал он потом, — и, странное дело, кажется мне, что сзади кто-то стоит, но я-то знаю, что никто стоять не может, и даже не оглянулся. Вдруг над самым ухом у меня — словно выстрел из пистолета, а я вроде стою на половике, а кто-то тянет его у меня из-под ног. Оглянулся, а позади в стене щель, да такая, что рука войдет! Ну, думаю, дело плохо, бросил все как есть, бегу по коридору и слышу, что внизу подо мной кто-то тоже орет благим матом. Потом будто гром грянул, а пол подо мной заходил ходуном и затрещал, как тонкий лед. Чудно только — мне вовсе и не казалось, что я падаю; бегу это я, бегу, уже вроде из дому выскочил, а все будто пол подо мной трещит и гнется. Оно и видно, до чего тебе все кажется не так, как есть, и до чего чумеешь, когда тебе дом на голову валится.

Так рассказал каменщик Максимилиан Стоупа, прозванный Старым Максой.

Как сообщили на другой день пражские газеты, на место катастрофы по сигналам тревоги с беспримерной скоростью примчались пожарные команды, саперы и полиция, но приступить к спасательным работам было невозможно, потому что одна из опор, на которых держалась задняя стена, висела в воздухе и грозила обвалом. Поэтому спасатели ограничились тем, что очистили от толпы Девичий косогор и улицу Вавржинца. Заместителем захворавшего производителя работ Кутана, который строил этот дом, бургомистр Жижкова Вертмюллер назначил советника по строительным делам Герцога. Число жертв невозможно было определить даже приблизительно, потому что списка работавших на стройке не нашлось, десятник остался под развалинами, производитель работ, как сказано, был болей, а владелец стройки не знал ни имен, ни количества рабочих.

Вскоре после девяти вечера, писали газеты, когда на месте катастрофы все уже успокоилось, полицейскому вахмистру Блажею, который нес патрульную службу поблизости, удалось, с помощью прачки пани Пецольдовой, спасти одного из пострадавших. Прачка услышала из-под развалин стоны и слабые призывы о помощи, узнала голос своего внука, работавшего каменщиком на стройке, и бросилась к Блажею, который вместе с ней вытащил засыпанного, оказавшегося невредимым, ибо при обвале дома он удачно упал на кучу песка. На вопрос, почему он стал звать на помощь лишь через несколько часов после катастрофы, можно ответить, что все это время он был без сознания; это подтверждается большой шишкой в области лобной кости пострадавшего. Не лишено интереса, что вскоре после этого обрушилась и висевшая в воздухе задняя стена.

2

Обе половины отделанного красным деревом салона Борнов — музыкальная гостиная, где стояли рояль с арфой, и буфетная, — были ярко освещены свечами и керосиновыми лампами и полны гостей, но с улицы этого не было видно, потому что все окна тщательно закрывались деревянными жалюзи да еще плотными темными занавесками и бархатными портьерами, чтобы сверкающие огни не дразнили никого на улице и никого не подвергали искушению швырнуть в стекло «цамбулак». Это странное слово, которого нет ни в одном словаре, употреблялось у Борнов только в этой и никакой другой связи: цамбулак — камень, который озлобленный бедняк швыряет в окна богача. Времена были неспокойные, бедняков становилось все больше, и надо было держаться осторожно, чтобы не вызывать понапрасну раздражения.

— Не верьте тому, что о нас говорят, пани Гана, дела мужа идут совсем не так хорошо, как думают многие, — сказала Мария Недобылова, которая только что вместе с хозяйкой дома, Ганой Борновой, сегодня более красивой и величественной, чем когда бы то ни было, уселась в сторонке, у шахматного столика перед окном в задней половине салона, где было не так многолюдно. — Предприятие, по-видимому, убыточно, земельные участки дешевеют, дом ничего не приносит, все не ладится, лошади стареют и бог весть что там еще… Когда муж начинает говорить об этом, мне всякий раз кажется, что мы на грани разорения, и я даже удивляюсь, почему он так держится за дело да еще хочет иметь столько детей.

Гана улыбнулась и с явным удовольствием поглядела на рассерженное, полудетское личико своей давней протеже. Несмотря на то, что Мария была уже счастливой матерью двух детей, она все оставалась похожей на девушку — такая же тонкая шея и маленькая глупенькая головка с копной волос песочного цвета.

— Вы, в самом деле, верите, милое дитя, что у вашего мужа финансовые затруднения?

— Когда что-нибудь часто повторяют, поневоле начнешь этому верить, — сказала Мария. — Повторенье мать не только ученья, но и веры. А Мартин не только говорит, он еще сильно ограничивает меня, требует, чтобы я экономно вела хозяйство. А какая я хозяйка, пани Гана, я совсем не хозяйка! По первым числам он дает мне на расходы по сто двадцать гульденов, это не мало, das gib ich zu[1], но и не много, и я никогда не знаю, куда эти деньги деваются.

— Это мне знакомо, даже слишком знакомо.

— Но вас-то пан Борн не ограничивает, верно? — спросила Мария, испытующе глядя в лицо Ганы. — Если у вас не хватает до первого, он вам дает еще?

— Да, мой супруг весьма щедр.

— Счастливица вы, пани Гана! Вы и не представляете, что значит, когда деньги кончаются за неделю до первого. Хоть бы vorschuss[2] он мне давал, ну просто vorschuss! Нет, не дает! Иногда я беру в долг у папаши, но, знаете, у него с деньгами тоже knapp[3]. Поэтому я предпочитаю сдавать свое колечко в ломбард.

— В ломбард? — ужаснулась Гана. — Жена Недобыла ходит в ломбард?

Мария строптиво надула губки и тряхнула головой.

— Хожу, хожу и буду ходить. Если мой муж такой Geizhals[4]. Я и дальше буду ходить в ломбард, пусть о нем плохо думают люди. По первым числам я, конечно, колечко выкупаю, а потом мне опять не хватает этих двадцати гульденов, и так весь год из месяца в месяц. Денег не хватает, потому что надо выкупать кольцо, а закладывать кольцо приходится потому, что не хватает на расходы, — настоящий порочный круг! Наверное, мучиться мне с этими двадцатью гульденами до самой смерти, если не махнуть рукой на колечко, — пусть пропадает, и дело с концом.

Гана с шутливой строгостью отозвалась, что всерьез сердита на Марию: если ей не хватает двадцати гульденов, зачем она старается вышибить клин клином вместо того, чтобы обратиться к ней, Гане, своему старшему другу, которая еще в девические годы Марии стремилась советом и помощью заменить ей мать?..

— Ах, это очень мило с вашей стороны, что вы хотите одолжить мне немного денег, пани Гана, — не колеблясь и не ломаясь, сказала Мария. — А пан Борн не рассердится?

Гана только улыбнулась в ответ, выражая этим легкое удивление: как это Марии могло прийти в голову, будто Борн способен не одобрить то, что она, Гана, сочтет нужным сделать. Не тратя времени на лишние разговоры, она встала, показав легким движением руки, что тотчас вернется, и, шурша шелковым треном, отделанным искусственным розами, прямая, с осанкой богини, тонкая в талии и пышная в груди и боках, исполненная уверенности, которую ей давало сознание своей совершенной красоты, прошла по сводчатому переходу в переднее помещение салона, где резная люстра в двадцать четыре свечи лила приятный желтоватый свет, который смягчал тона пастельных туалетов дам, улучшая цвет их лиц и даже черные мужские сюртуки заставлял отливать едва уловимыми цветными оттенками. Гана не противилась прогрессу, она ввела у себя керосиновое освещение, но больше любила старомодный свет восковых свечей, быть может потому, что в парижском салоне у Олорона, где она побывала несколько лет назад, горели только свечи.


ДЕВОЧКА У МОРЯ


— Кто-нибудь проголодался? Не хотите ли пить? — спросила она с улыбкой, адресованной всем и никому, проходя мимо группы мужчин, дискутировавших возле так называемой музыкальной балюстрады, то есть перил из полированного дерева, украшенных маленькими бронзовыми бюстами великих композиторов. Гане не очень нравились такие замкнутые кружки говорунов в ее салоне, и она обычно старалась устроить так, чтоб происходила постоянная циркуляция, чтобы группки и пары возникали и распадались, как узоры в детском калейдоскопе, но на этот раз она не прерывала беседы мужчин, настигнув чутьем прирожденной хозяйки, что здесь сейчас замышляется что-то важное, и ее светские демарши были бы неуместными, нежелательными и, стало быть, не светскими. Рядом с ее мужем, который в неудобной позе сидел на пуфике, спиной к балюстраде, выделялся в полумраке выпуклый лоб весьма уважаемого гостя, доцента экономических наук Карлова университета Альбина Брафа; в углу, под большой пестрой вазой с букетом Макарта[5], ухмылялась худая, похожая на маску сатира, физиономия главного юрисконсульта компании чешских сберегательных касс, доктора Легата, одного из давнишних посетителей салона, который хаживал сюда еще холостяком, во времена бедняжки Лизы, первой жены Борна: за это время Легат очень поднялся по общественной лестнице, вошел в силу, оперился, взяв за женой ткацкую фабрику в Леднице, стал главным акционером сахарного завода в Опатовицах, членом правления Ремесленного банка и депутатом чешского парламента. И толстый, плешивый весельчак, брат его, сегодня тоже заглянувший к Борнам, заметно посолиднел с тех пор, когда, бывало, в этой же самой гостиной Лиза, желая поддержать разговор, спрашивала его, что нового в политике; от советника Окружного комитета, которым был тогда Легат-младший, он поднялся до старшего советника и был назначен начальником третьего отдела, ведавшего ссудными кассами и Чешским ипотечным банком; главный же его успех заключался в том, что ему удалось выдать замуж обеих своих стареющих костлявых дочерей, которые вдобавок уже подарили ему розовощеких внучат: старшая Либуша — мальчика, младшая Клара — девочку. Короче говоря, успех за успехом, всяческое преуспевание золотым ореолом окружали этих солидных, серьезных господ, и Гана, проходя мимо, ограничилась, как уже сказано, двумя ничего не значащими вопросами, против обыкновения не пытаясь отвлечь гостей от кабалистических разговоров об эмиссии ценных бумаг, об эсконте векселей, кредитных операциях и резервных фондах. «В общем, сплошная haute finance[6], — подумала она, подходя к дородной Паулине Смоликовой, супруге богатого спичечного фабриканта Отто Смолика, которая с чашкой чая в руке стояла перед Лаурой Гелебрантовой, красавицей чужеземного типа, и что-то трещала по-немецки о модах и туалетах, причем чашка явно мешала ей жестикулировать вволю.

— Будем ли мы иметь удовольствие слышать вас сегодня? — спросила Гана Паулину, и та ответила по-чешски, что сегодня пани Недобылова имела такой успех, ах, такой исключительный успех, что она, Паулина, даже не решается выступить после нее со своим скромным искусством. Гана подумала, что соображение это весьма справедливо и скромность вполне обоснована — Мария поистине покрыла себя сегодня славой, блестяще исполнив на арфе вариации на тему «Влтавы», новой композиции Бедржиха Сметаны[7]. Тем не менее Гана возразила юноноподобной супруге спичечного фабриканта, что игра на арфе и пение — искусства несопоставимые и все гости твердо надеются, что пани Смоликова и на этот раз не обманет их ожиданий.

...За ней весна свои цветы колышет, За ним заря, растущая заря. И снится им обоим, что приплыли Хоть на плотах сквозь бурю и войну, На ложе брачное под сению густою, В спокойный дом... Константин Вагинов


Из салона Гана прошла к себе в будуар, — светская улыбка, которой она украсила свое лицо, пока, подобно ласковому архангелу, прохаживалась среди гостей, сразу погасла, — и отперла крышку изящного французского секретера, где держала наличные деньги. Из соседней комнаты, «маленькой детской», названной так потому, что там обитал ее двухлетний сын Иван, в отличие от «большой», где жил пятнадцатилетний Миша, — доносился размеренный голос сестры Ганы, Бетуши, которая рассказывала малышу сказку.

— Мужик и баба очень обрадовались, — тщательно выговаривала Бетуша, — что бог наконец послал им сына, хоть и ростом только с пальчик.

В приморском городе зимой холодный ветер. В приморском городе Востока зимой сыро. Ветер задувает промозглыми порывами-рывками. Люди по улицам кутаются в шерстяные плащи и мечтают о жаровне посреди комнаты, о сухом духе тепла, согревающем тебе руки протянутые... Но в её детстве, казалось, не было зим. Не запомнила, чтобы зимы были, чтобы холодно было, чтобы с моря вдруг налетал холоднющий мокрый ветер. Нет, всегда-навсегда, покамест не кончилось однажды детство, царил весёлым царём, широко, единственно возможный чудесный летний яркий полдень... А она бегала свободно по городу, потому что Вероника, Вероника, о которой разговор на особицу, Вероника позволяла бегать свободно по городу. И улица вдруг начинала стремглав бежать вниз, и побелённые сплошные стены домов начинали быстро лететь. И девочка начинала свой самый быстрый бег мимо белых стен. Нарочно бежала так быстро, чтобы семь чёрных тонких косичек вдруг почувствовались летящими... И няня Хармиана, тогда ещё молодая, бежала следом, но нарочно не догоняла, не окликала, потому что Вероника позволила. И два рослых евнуха-нубийца шагали следом своими большими длинными ногами, и поблескивали на солнце ножны, в которых ножи поместились острые. И случилось так, что этот бег не очень хорошо, то есть даже и плохо завершился. Она пустилась вниз, вниз, по дороге-дрому, отделявшему Брухион от еврейского квартала... И в страхе бурном сознала, что падает, закричала... Но боли в расшибленной, окровавленной коленке сначала не ощутила, потому что резануло под мышками... Костлявые сильные мальчишеские руки подхватили... Она видела смуглое лицо и чёрные прищуренные глаза, и коротко стриженные чёрные-чёрные волосы жёсткие мальчишки из еврейского квартала... Он держал её неуклюже, испуганная маленькая девочка была для подростка тяжеловатым грузом... Потом её хорошо несла на своих руках няня Хармиана, а она уже чувствовала эту боль в коленке и плакала с громкими всхлипами... А уже совсем потом сидела на полу, на своей любимой большой подушке в зелёной льняной наволоке, а на коленке - припарка, а поверх ещё и чистая белая льняная повязка. Щипало, но уже не было так больно. Она знала, что лицо красное после плача, умытое холодной водой, няниными хорошими ладонями. Вероника приказала найти того парнишку, и его нашли. Вероника вошла в жёлтом платье, красная роза в причёске, подол плавно вился. Руку положила на плечо того парнишки, витой золотой браслет на запястье, как змейка завился. Зазвучал нежный весёлый смешливый голос; говорила мальчишке, что вот, вот это царевна, которую ты спас...

«Надо бы заглянуть к нему, узнать, как он себя чувствует», — подумала Гана, вынимая из ящика деньги. Иван с утра жаловался на горло, у него поднялась температура, и домашний врач Томайер уложил его в постель. «А впрочем, он, вероятно, уже засыпает и я только зря взбудоражу его, — решила Гана. — Бетуша уж сама о нем позаботится».

   — Вот она, царевна Клеопатра, которую Маргаритой мы дома зовём. Что, похожа на цветок?..

«Не очень-то с моей стороны благородно принимать от нее деньги», — размышляла Мария Недобылова, рассеянно наблюдая необыкновенно благообразных пожилых супругов, которые как раз вошли в дальнее помещение, где на длинном обеденном столе были расставлены закуски, и начали выбирать яства, помогая друг другу советом и примером. «Это, собственно, не принято в обществе, но разве отец не говорил мне тысячу раз, что подлинная личность не должна подчиняться светским условностям? И в конце концов, если подумать, сколько лет я играла у нее в салоне и во что обошлась бы ей платная арфистка, то, пожалуй, мне нечего стесняться. Сколько-то она принесет? Только то двадцать, о которых шла речь? Будет очень grosszügig[8], если она пронесет на десятку-другую больше. Я тогда легко выкручусь в будущем месяце. Ох, нелегко быть женой богача!»

Была похожа на цветок, на эту дикую ромашку с тёмными лепестками, растрёпанными летним ветерком. Парнишка растерялся; видно было, как расширял ноздри, вдыхая дворцовые ароматы; и всем своим естеством, уже почти мужеским, ощущал девичью ладонь на своём твёрдом плече... Вероника убрала руку. Маленькая девочка, сидевшая на подушке зелёной, распрямилась, смешная в горделивости, пёстрое платьице не прикрывало голых коленок. Подросток низко поклонился, одет был в короткую розово-жёлтую полосатую рубаху, низко подпоясанную. Лицо серьёзное, а глаза прищуренные чёрные, странная всегдашняя насмешка... У него всегда были такие глаза, навсегда остались, на всю её жизнь... Камеристка Вероники тихо подошла и подала госпоже кошель кожаный. Вероника вынула горсть монет и дала мальчику... А девочка не заметила, как он ушёл... только попросила:

Вернувшаяся Гана, приласкав ослепительной улыбкой благообразных супругов, отходивших от буфета с добычей — порцией копченого языка и холодной телятины, — незаметно сунула в руку Марии четыре новенькие, вчетверо сложенные синевато-серые пятерки.

   — И мне дай!

— Вы так добры, милая пани Гана, я верну долг, как только сэкономлю на расходах, — сказала слегка разочарованная Мария и встала, чтобы убрать деньги в свою бисерную сумочку, лежавшую на бархатном кресле под стоячей лампой, на постаменте которой бронзовая дева в целомудренном смятении прикрывала глаза, в то время как амур пытался сдернуть с нее покрывало. На дне сумочки, откуда Мария извлекла сафьяновое портмоне, в которое с трудом вошли четыре сложенные кредитки, был еще кружевной платочек, флакон одеколона, гребенка, пудреница и несколько кусочков сахара.

Гана испытующе глядела на свою протеже.

И вот уже в её руке бронзовый маленький диск. На одной стороне - орёл, она знала, что это орёл, орёл на пучке молний. И рог, из которого сыплются все счастья, самые разные счастья; она знала, что это называется «рог изобилия». И спросила нарочно, когда повернула бронзовый диск другой стороной:

— Слушайте, Мария, может быть, мне это только кажется, но, по-моему, вы еще растете.

   — Это ты?

— По-моему, тоже, — сказала Мария и бросила сумочку на свободное кресло. — У меня уже двое детей, я опять в положении, а все еще, кажется, расту.

Знала, что это Вероника, но нравилось спрашивать. Странно и приятно, потому что это Вероника, такая в профиль, с большим прямым носом, с большим, гордо глядящим глазом, с узлом волос на затылке и с лентой вокруг головы...

   — Ты царица?..

В переднем салоне, в кружке мужчин, сидевших у «музыкальной балюстрады», продолжалась серьезная беседа, и прекрасный баритон Яна Борна, который друзья называли графским, звучал чаще, чем подобало бы. Борн хотел осуществить, или, точнее, — поскольку речь шла о крупном, важном и еще очень отдаленном деле, — популяризировать одну из многих идей, которые по-прежнему обильно рождались в его гладко причесанной — подумать только, уже сорокасемилетней, уже начинающей седеть — голове; идея же сводилась к тому, что чешский народ, после долгих лет застоя и шатаний в области политической и финансово-экономической, воспрянул наконец для великих дел и вновь, но решительнее, чем прежде, двинулся вперед, к самостоятельности, к самобытности, доказывая силу свою и зрелость. Ныне, после почти двадцати лет мощного подъема национального сознания и расцвета чешского капитала, — такова была квинтэссенция рассуждений Борна — никто уже, конечно, не сомневается в неизмеримой важности чешских, независимых от Вены, кредитных учреждений. Никого из присутствующих здесь уважаемых лиц нет надобности убеждать, что именно ссудные и сберегательные кассы, эти средоточия сбережений простых чехов, вывели нас в пятидесятые и шестидесятые годы из самой глубокой тьмы. Основание Ремесленного банка, как следствие сотрудничества чешских и моравских ссудных касс, — событие историческое, событие знаменитое, по значению своему превосходящее даже закладку первого камня в фундамент Национального театра; самым блестящим деянием чешского сейма было учреждение Чешского ипотечного банка, этой благотворной институции, существование которой означает новую эпоху в истории нашего земледелия.

Нравилось спрашивать, и нравилось, когда Вероника отвечала, что, мол, да, это я, и я царица... Хармиана принялась многословно, пылко жаловаться на свою воспитанницу - разве можно так быстро бегать?! А Вероника только улыбалась и махнула душистой рукой - рукав махнулся книзу... И сказала легко, лёгким голосом, что царевна сама должна знать: быстрое движение может приводить к падению...

Однако все эти успехи, сколь бы блистательны они ни были, сейчас уже стали фактами десяти-четырнадцатилетней давности; биржевой крах семьдесят третьего года нанес тяжелый удар по чешским финансам; почти все новые пражские кредитные учреждения, возникшие в период нездоровой конъюнктуры семьдесят второго года, перестали существовать; ужас перед ценными бумагами, охвативший наш народ, сделался труднопреодолимым препятствием на пути акционерного предпринимательства. Тем не менее ужас этот необоснован, ибо за шесть лет, истекших после упомянутого краха, наша экономическая жизнь снова консолидировалась, более того, быстрое развитие отечественного сахароварения стало новым мощным стимулом ее развития. Присутствующий здесь пан Легат, член правления Ремесленного банка, несомненно, мог бы сказать о развитии нашего сахароварения куда больше, чем он, Борн, простой владелец галантерейного магазина. Однако же и ему, Борну, кое-что известно, поскольку ему выпала честь быть избранным в правление чешской «Боденкредит», точнее, Чешского общества земельного кредита, и он, Борн, с болью в душе наблюдает, как трудно этому замечательному кредитному учреждению угнаться за растущими требованиями нашей экономической жизни; ни для кого не секрет, что таково же положение и Ремесленного банка и что вообще капиталы наших финансовых институций по большей части иммобилизованы в новых промышленных предприятиях, в частности в сахароварении. Пока оно на подъеме — отлично; но что будет, если разразится кризис? Никто из присутствующих, надеюсь, не сомневается, что венские банки и пальцем не пошевельнут, чтобы предотвратить новый крах на чешском денежном рынке?

   — Хайре, Маргарита! — Привет!.. — Потрепала по волосам кончиками пальцев — ногти удлинённые окрашены розовым... Облаком душистым ушла...

Доктор Легат шутливо, но весьма решительно возразил, что одному поколению хватит и одного финансового краха, пусть пан Борн не каркает. Но Борн не собирался молчать.

Вероника — царица Египта. А на самом деле — царица Александрии. Потому что Александрия — большой мир, совсем отдельный от Египта, мир, открывающийся морю. А Египет, весь прочий, не александрийский Египет, открывается не морю, а большой длинной реке. Нил, кормилец египетских земель, большая длинная река, никто не знает её истоков. Наверное, никто не видал истоков Нила. Даже Неарх, великий адмирал славного Александра! Там, вне Александрии, простирается Египет, деревни многие, лачуги, дома земледельцев, где женщины, стоя на коленях заскорузлых, мелют зерно на камнях зернотёрок. Плодородная земля питается Нилом, рекой без истоков...

То обстоятельство, что в данный момент нам не грозит опасность, не должно помешать нам думать о будущем или дать нам право затыкать уши, чтобы не слышать стенания Чехии, страдающей от недостатка кредита.

Борн так проникновенно произнес это своим графским голосом, что казалось, стоит напрячь слух, и в самом дело услышишь стенания страны, мучимой нехваткой кредита.

Девочка идёт, бежит по городу. Иногда ей вдруг хочется, чтобы няня Хармиана вела за ручку. Потом — так же внезапно — вырывает тонкие пальчики из няниной руки, отбегает, идёт одна. Стражи следуют за молодой женщиной и девочкой, гордые царские слуги. Но город совсем не страшный, добрый город. Утрами поют петухи, кричат ослы. Народ пестро устремляется к большому рынку. Будни огромного города. Кто помнит, в каком мире он живёт? Кто вспомнит среди лавчонок базара о мире, который беспредельно раздвинут походами великого Александра? Кто вспомнит о том, что окраиной жилого человеческого мира уже не Геракловы Столпы являются, а далёкий северный остров Туле? Кто вспомнит о расширившейся Ойкумене? Только те, которые в зале великой александрийской библиотеки развернут десять свитков сочинения Тимосфена Родосского «О гаванях»[1]...

У чешских капиталов, продолжал Борн, нет крепкого финансового центра, в котором отдельные кредитные учреждения могли бы найти опору в критический час. Это бесспорно и крайне важно, и об этом нужно воззвать к душе каждого чеха, которому дорого благо отчизны.

Братья Легаты более или менее соглашались с этим справедливым требованием к каждому чешскому патриоту, но и только: они выжидали, пока выскажется доктор Браф, сей многообещающий молодой ученый, которого Борн обхаживал, потому что тот был в близких, можно сказать, родственных отношениях с семьей известного чешского политического лидера Франтишека Ладислава Ригера, зятя Франтишека Палацкого, прозванного Отцом народа[9]. Если Палацкий и впрямь был Отец народа, то дочь Ригера, Либуша, слыла Дочерью народа, доктор Браф, по слухам, был обручен с ней с прошлого года, а это уж что-нибудь да значило: не удивительно поэтому, что каждое слово Брафа имело вес. К сожалению, этот тщедушный человечек с большой головой на тонкой шее молчал. Утонув в кресле и скрестив ноги, он курил сигару и, хотя был много моложе Борна, пренебрежительно и с видом знатока улыбался, слушая его разглагольствования. Когда же он наконец соизволил заговорить, то сказал совсем не то, что хотел бы услышать от него Борн.

Библиотека — любимое дитя царской династии Птолемеев Лагидов, зарождённая, заложенная Птолемеем II. Двести тысяч свитков, затем — пятьсот тысяч свитков, затем — уже семьсот тысяч свитков! Греческие, сирийские, египетские тексты. Директоры, хранители библиотеки — самые почтенные граждане Александрии! Зенодот и Каллимах — составители каталога свитков, александрийские энциклопедисты[2]. Аристарх Самосский, пытавшийся толковать афинянам о том, что центром земной вселенной является солнце, был обвинён философом Клеанфом в безбожии, нашёл прибежище-убежище в Александрии и написал трактат «О величинах и расстояниях Солнца и Луны». Александрийские астрономы выстраивают подробную карту звёздного неба; руководимые учениями Калиппа и Эвклида, вводят они в египетский календарь високосные годы. В 1866 году археологи найдут в Александрии мраморную плиту с высеченным на ней Канопским декретом Птолемея III Эвергета: «Дабы времена года неизменно приходились как должно по теперешнему порядку мира и не случалось бы то, что некоторые из общественных праздников, которые приходятся на зиму, когда-нибудь пришлись на лето, так как звезда Сотис каждые четыре года уходит на один день вперёд, а другие, празднуемые летом, не пришлись бы на зиму, как это бывало и будет случаться, если год будет и впредь состоять из 360 дней и 5 дней, которые к ним добавляют, отныне предписывается через каждые четыре года праздновать праздник богов Эвергета после пяти добавочных дней и перед новым годом, чтобы всякий знал, что прежние недостатки в счислении года и лет отныне счастливо исправлены царём Эвергетом».

А когда Птолемей III в очередной раз отправился воевать с Сирией, его царица Вероника отрезала свою прекрасную косу и поднесла в дар богине Афродите, чтобы Афродита способствовала победе Птолемея, ведь она — возлюбленная Ареса, бога войны и воинов! И отчего-то исчезла ночью прекрасная коса с алтаря. Но астроном Конон Самосский открыл новое созвездие, в котором звёзды струились, будто коса та самая, и назвал созвездие «Волосы Вероники».

Что же хотелось услышать Борну? Ваша мысль, — так должен был бы звучать в идеале ответ Брафа, — ваша мысль, уважаемый Борн, поистине замечательна, и мне досадно, что она не пришла мне в голову уже давно; пока у нашего народа есть столь разумные и предприимчивые сыны, как вы, поистине рано еще ставить над нами крест. Завтра же я обращу внимание своего будущего тестя, который доводится зятем Отцу народа, на наш проект, разумеется, не умолчав о том, что он ваш, а не мой, и постараюсь побудить тестя в подходящее время произнести в сейме на сей предмет одну из зажигательных речей, ибо, как известно, все речи моего будущего тестя, зятя Отца народа, зажигательны. Разумеется, потребуется, чтобы депутаты сейма заранее знали о существе дела и должным образом подготовились; поэтому было бы хорошо, если б присутствующий здесь пан Легат проронил несколько слов на эту тему в разговорах со своими коллегами по сейму и исподволь намекнул, что этот проект получит самую высокую поддержку. То же самое, если его не затруднит, пусть сделает его брат, старший советник Легат в Окружном комитете. Тем временем можно будет создать комиссию специалистов, которая разработала бы соответствующие предложения и представила их в чешский сейм. Пан Борн гениально постиг, что именно сейчас исключительно благоприятный момент для такого шага, и я убежден, что его проект успешно осуществится.

Из обширного собрания свитков библиотеки возможно получить и труд жреца Манефона, написавшего на греческом языке историю Египта, и труд Эратосфена Киренского, определившего окружность Земли. Здесь, в александрийской библиотеке, трудился и Архимед; здесь хранится сделанный его руками прибор для определения видимого диаметра Солнца. Здесь, в библиотеке Александрии Аристофан Византийский и Аристарх Самосский перевели на греческий язык писания, почитаемые иудеями как священные. Тот же Аристофан изобрёл особливые знаки, отделяющие одну фразу от другой, и даже и слова внутри фразы разделяющие, — знаки препинания! И здесь же, в Александрии, Кратет из Маллоса изготовил огромный шар, на который нанёс все географические именования, названные в «Илиаде» и «Одиссее», — первый в мире глобус!

Уже при Птолемее III целые флотилии торговых кораблей отправлялись из александрийского порта. В 277 году до нашей эры это произошло: царь приказал расчистить и благоустроить канал от Нила к морю Красному. И пять дальнейших столетий канал этот поддерживался в судоходном состоянии. По приказу царя, как писал Страбон в своём описании Ойкумены, «...прокопали перешеек и сделали пролив запирающимся проходом, так что можно было по желанию плыть беспрепятственно во Внешнее море и возвращаться обратно». Этот канал был снабжён и системой шлюзов, чтобы сгладить разницу в уровнях. Но чаще купцы предпочитали более короткие и не столь привязанные к превратностям морской стихии пути. Проходили суда вдоль индийского побережья и доставляли товары в устье Евфрата. Оттуда караваны шли в Селевкию, а затем — в Тир и Сидон, или до Антиохии, или до Эфеса. И дальше — по всему Средиземноморью...

На Средиземноморском побережье — Александрия. С набережной видны корабли в море. А море спокойное и чистое, а песок светлый-светлый... Александрия — Европа в Азии... Со всех сторон, и с берегов, и с моря виден высокий александрийский маяк — на свет его движутся корабли... Попутный ветер надувает паруса, и они делаются похожи на изображение красивой женской груди. С утра до вечера на пристани толпятся люди. Шум шагов и голосов едва не заглушает морские шумы. Носильщики тащат тюки. Девчонки с корзинами звонко предлагают купить медовые пирожки и фиги. Нищие протягивают ладони за милостыней. Стеснился кружок вокруг юных флейтистки и певицы. Вереница гружёных ослов уходит в толпу, раздвигая её, разбивая на рукава. Хармиана решительно и крепко ухватывает царевну за ручку, хмурится лицо воспитательницы... Для детских глаз Клеопатры-Маргариты все равны, однако Хармиана с досадой поглядывает на одиноких, ярко наряженных женщин, шныряющих в толпе. Прежние Птолемеи запрещали продажным женщинам промышлять в порту и на улицах. Но молодая царица Вероника поистине исповедует вседозволенность!

Хармиана тянет царевну в сторону.

   — Посмотри, какой корабль!..

Множество весел мерно опускается и подымается. Корабль, словно странное живое существо, движется вперёд, в морские волны... Здесь, в Александрии, спущен на воду самый большой во всей Ойкумене корабль. Знаменитый корабль Птолемея IV, достигавший 122 метров в длину и 15 метров в ширину. Каждое весло достигало в длину семнадцати метров, четыре тысячи гребцов двигали эти весла. Торговый корабль из Египта — прекрасное зрелище для эллинистического интеллектуала, для Лукиана[3], к примеру. И вот уже пишется диалог «Корабль, или Пожелания»:

«Бродя без дела узнал я, что приплыл огромный корабль, необычайный по размерам, один из тех, что доставляют из Египта в Италию хлеб... Мы остановились и долго смотрели на мачту, считая, сколько полос кожи пошло на изготовление парусов, и дивились мореходу, взбиравшемуся по канатам и свободно перебегавшему затем по рее, ухватившись за снасти... что за корабль! Сто двадцать локтей в длину... в ширину свыше четверти этого, а от палубы до днища — там, где трюм наиболее глубок, — двадцать девять локтей... Как спокойно вознеслась полукругом корма... На противоположном конце соответственно возвысилась, протянувшись вперёд, носовая часть... Да и красота прочего снаряжения: окраска, верхний парус, сверкающий, как пламя, а кроме того, якоря, кабестаны и брашпили, и каюты на корме — всё это мне кажется достойным удивления. А множество корабельщиков можно сравнить с целым лагерем. Говорят, что корабль везёт столько хлеба, что хватило бы на год для прокормления всего населения Аттики. И всю эту громаду благополучно доставил к нам кормчий, который при помощи тонкого правила поворачивает огромные рулевые весла. Удивительно его искусство, и, по словам плывущих с ним, в морских делах он мудрее самого Протея[4]...»

Столько людей живёт в Александрии! А сколько среди них рулевых — кибернетов, маневровых, которые должны стоять на носу корабля, штурманов, гребцов... Среди этих последних много свободных бедняков — заработок тяжёлый, но не такой малый. Но всё же грести на корабле — очень уж тяжкий труд, оттого много среди гребцов и рабов. Корабельное дело — опасное дело: бури, подводные скалы, а то пираты... Говорит александрийский купец словами своего далёкого потомка-поэта:




Я продал партию гнилого ячменя



втридорога. Да, Рим в торговом деле



неоценим. Закончили в апреле –



и вот отчалили, не упустив ни дня.



А море, кажется, сердито на меня.



Всё небо тучи тёмные одели.



Но что мне эти волны, ветры, мели?



Ракушки в лужице и детская возня.



Не смять меня стихиям непокорным,



не запугать крушеньями и штормом.



К александрийским улицам просторным



прибуду цел... Ай! Кто дырявит бочке дно?



Не трогай, негодяй, самосское вино!



На суше бодрость нам вернуть оно должно...
[5]




Александрийская пристань — берега, одетые камнем... Александрия... Великий порт, бухта Доброго причала, Фаросский маяк — огромное око Александрии, озаряющее морские пути... Но не сам собою горит свет, маячная служба не прекращает трудов своих...

Маленькая царевна не боится шумного порта, но Хармиана крепко сжала детскую ручку, не отпустит ни за что! Боится случайностей страшных... И Маргарита тихая не дёргает воспитательницу за руку, молча глядит по сторонам... Жизнь кипучая... Верблюды, лошади, ослы ходят под седлом и под вьюками. Повозки медленно движутся — двухколёсные на больших колёсах, четырёхколёсные, запряжённые волами... Здесь берега Средиземного моря, здесь не увидишь круглых малых лодок, плетёных из прутьев, лодок, на которых плавают по Нилу, от одной деревни к другой, и не дальше...

Александрия... Поэт Гипербореи славит тебя:




...как тамбурин Кибелы великой,



подобный дальнему грому и голубей воркованью,



звучит мне имя твоё



трижды мудрое:



Александрия!



Как звук трубы перед боем,



клёкот орлов над бездной,



шум крыльев летящей Ники,


Так следовало бы высказаться Брафу, чтобы оправдать надежды Борна; но поскольку Браф не желал оправдывать надежды Борна, то и сказал он, увы, нечто совсем иное.


звучит мне имя твоё



трижды великое:


— Нам бы своего, чешского Бальзака! — произнес он, протирая кончиком носового платка пенсне в широкой черной оправе. Вот что счел нужным изречь ученый экономист, и когда Борн и оба Легата изумленно воззрились на него, он развил свою мысль: события критических лет, 1872–1873, неоднократно здесь упоминавшиеся, крайне интересны, и поистине достойно сожаления, что еще не объявился чешский Бальзак, который облек бы их в форму увлекательного романа. Стоит подумать о невероятном развитии и расцвете новых акционерных банков, на учреждение которых венский совет министров предоставлял концессии с либеральностью почти неправдоподобной, стоит вспомнить времена, когда многие банки способны были в несколько недель взвинтить курс акций стоимостью в восемьдесят гульденов до трехсот — трехсот пятидесяти, а непосвященная публика всей австрийской империи считала такой доход нормальной и чуть ли не с неба свалившейся банковской прибылью, — поистине удивишься, почему же не нашлось чешского Бальзака, который мастерским пером описал бы эту пляску миллионов. Да, чешский Бальзак, вот что нам нужно, — но увы, у нас его нет, ибо интересы наших литераторов обращены исключительно к самым будничным явлениям в жизни нашего общества, словно весь наш народ состоит из одних лавочников, мелких чиновников и домовладельцев.


Александрия!



Когда мне говорят: «Александрия»,



я вижу белые стены дома,


Доктор Легат язвительно возразил на это, что спору нет, чешский Бальзак нам нужен; однако точно так же нам нужны свои Шекспир и Гете, свое море, своя аристократия, свои колонии, свои Альпы, свой Эдиссон, свои месторождения золота, своя свобода и так далее, — в общем, все те прекрасные и необходимые вещи, которые есть у более счастливых народов, но не у нас. Однако пока что здесь говорилось о потребности в крупном и крепком чешском государственном банке; что же думает на этот счет господин доцент?


небольшой сад с грядкой левкоев,



бледное солнце осеннего вечера


Господин доцент довольно равнодушно ответил, что о такой надобности можно, конечно, говорить, но пока, к сожалению, только говорить. Если господа во что бы то ни стало хотят знать его, Брафа, мнение, то он ответит следующее: насколько он может судить, нет оснований создавать крупную государственную кредитную институцию, коль скоро существующие частные кредитные учреждения полностью удовлетворяют потребности страны. Проект государственного банка, несомненно, натолкнется на возражения либеральных кругов и вызовет обоснованную боязнь конкуренции как у частных банков, так и у владельцев сберегательных касс. Развитие такого банка, естественно, приведет к созданию его провинциальных филиалов, которые неизбежно поглотят мелкие провинциальные ссудные кассы, а это, если позволите, скрытая форма государственного социализма. И если пан Борн утверждает, что страна стонет от недостатка кредита, то можно, напротив, указать, что самая гибкая и полезная форма кредитования — кредит вексельный; а этот кредит, как кредит частный, основан на знании должника, а должника куда лучше знают в мелких, народных кредитных учреждениях, чем в столь крупном банке, о необходимости которого твердит пан Борн.


и слышу звуки далёких флейт...



Вечерний сумрак над тёплым морем,


В то время как разочарованный Борн пытался возразить, что о поглощении мелких кредитных учреждений нет и не может быть речи, что речь, наоборот, идет об их защите и укреплении, дверь открылась, и в салон, волоча ноги, вошел долговязый, нескладный подросток с маленьким желтоватым лицом, обезображенным неподвижным выражением безразличия и скуки. На мальчике были темные брюки, до половины икр, и тонкие черные чулки; спина сутулая, узкие плечи опущены, руки в карманах, под глазами синяки, взгляд устремлен в пространство, словно ему не было дела ни до кого и ни до чего на свете. Неохотно бормоча приветствия — «мое почтение», «целую руку», ни на кого не глядя, он брел меж гостей к дальней комнате, к буфету; это был Миша, сын Борна от первого брака; появление его, как всегда, произвело неприятное впечатление, и каждый, кто заметил Мишу, без сомнения, подумал: «Какой неприветливый, заносчивый мальчишка! И это сын такого очаровательного мужчины, как Ян Борн!»


огни маяков на потемневшем небе,



запах вербены при конце пира,


Миша отлично сознавал, что весь его облик неприятен людям, чувствовал, что он противен, и ощущал это, как лепешку грязи, присохшую к лицу; это мучало его и вместе с тем радовало; мальчик знал, что его златокудрой мачехе стыдно за него и что, чем он противнее, тем более она нервничает, когда он появляется в ее салоне, а Миша ненавидел мачеху за красоту и пренебрежительную гордость гораздо больше, чем ее сестру Бетушу за измену, чем тетку Индржишку Эльзасову за назидательность, учителей в гимназии за их тиранство и собственного отца за то, что тот вспоминал о сыне только, когда нужно было его наказать, отчитать, в общем, как-нибудь ущемить и обидеть. Давно все взрослые, кого только Миша знал, были в сговоре против него и с утра до ночи только и думали, как бы отравить ему жизнь. Этим интригам и всеобщей антипатии Миша противопоставлял личину строптивости и угрюмости, и чем строптивее и угрюмее он старался выглядеть, тем чернее делалась злоба в его пятнадцатилетней душе и тем полнее — его одиночество. Недавний строгий приказ отца, чтобы Миша по средам выходил к гостям, — уже пора ему привыкать к обществу, — конечно, был одной из бесчисленных мер, с помощью которых взрослые, отец и все прочие, старались испортить ему жизнь в этом отвратительном мире. Слабый, беспомощный, он не смел ослушаться; и вот, руки в карманах, сутулый, развинченной походкой пробирался он, как в дремучем лесу, среди врагов, интриганов, заговорщиков, недоброжелателей, откормленных резонеров, нудных нравоучителей и злокозненных шутников, и никто из них не знал, что творится в его мальчишеском сердце.


свежее утро после долгих бдений,



прогулка в аллеях весеннего сада,


«Где она?» — думал Миша, украдкой ища глазами свою красавицу мачеху, чтобы потешиться очевидной нервозностью и нетерпением, которые всегда наполняли ее царственную грудь, когда он, Миша, появлялся среди гостей. Вместо мачехи он увидел отца — тот сидел, опершись о «музыкальную балюстраду», с тремя незнакомыми Мише, но, сразу видно, противными господами; и Миша отлично заметил, что отец, хотя и смотрел в его сторону, как бы вовсе не видел его. «Ага, — подумал Миша, — злится! Ради тебя я сегодня мылся, ради тебя притащился сюда, ради тебя болтаюсь тут без малейшего желания, а ты меня даже не замечаешь!»


крики и смех купающихся женщин,


Миша не любил отца, боялся его, они не понимали друг друга — и все же мальчику досадно было его невнимание.


священные павлины у храма Юноны,


— Ну, что поделываешь, молодой человек? — как бы мимоходом спросил у Миши директор Высшей женской школы, тот самый благообразный господин, что вместе с супругой гурманствовал в буфете; он все еще держал в руках вилку и тарелочку с холодной телятиной.


продавцы фиалок, гранат и лимонов,



воркуют голуби, светит солнце,


— Ничего, — мрачно ответил Миша, глядя вбок.


когда увижу тебя, родимый город!..
[6]


— Маловато, — возразил пожилой господин с приветливой снисходительностью доброго дядюшки. — А как в школе? Учителей слушаешься?



— Нет, — отрезал Миша, и пожилой господин, оскорбленный таким ответом, отпустил его.

Александрия... Отдельный, будто отделённый от Египта город... Что мы знаем об этом городе? Всё и ничего. Прекрасная библиотека, созвездие учёных и поэтов. Египет — житница эллинистической Европы. Но рядом поставим иероглифическую надпись с острова Фила, говорящую о восстании в Верхнем Египте в 186 году до нашей эры. В Александрии менее всего оставалось египтян, местных жителей; более всего населяли Александрию греки, сирийцы, иудеи... Внеегипетские владения Птолемеев платили Александрии дань хлебом — Лесбос, Фракия, области Малой Азии... Обширны земли Египта. Цари Птолемеи Лагиды владеют Киренакикой, Южной Сирией, Кипром, островами Эгейского моря... И сейчас едва ли не всеми владениями Лагидов правит восемнадцатилетняя девушка — Вероника IV...

«Экий осел, экий осел! — думал Миша. — Сколько раз уже эти старые хрычи спрашивали меня, слушаюсь ли я учителей в школе!»

Что бы там ни было, а Египет принял царей Лагидов, потомков Птолемея Лага, полководца Александра Великого... Сын Галлии[7] рассказывает об Александре:

А пожилой господин, глядя в сутулую спину Миши, подумал: «Ну и молодежь нынче пошла! И как это Борн терпит, чтоб его сын так вел себя?»


«Александр появился в Египте в декабре 332 года до нашей эры. Он сразу же оказывает знаки величайшего уважения богам Египта. Его пылкая религиозность, которая захватывает его целиком, находит в этой стране тысячелетней религии полную поддержку. Александр сразу же чувствует себя в Египте как дома. Что касается персидских завоевателей, то, будучи в Египте, Камбиз неразумно ранил, а Артаксеркс убил божественного быка Аписа, чтобы легче ограбить его храмы. Они оскорбляли также и другие божества. Совсем иным был образ действий Александра. В городе Мемфисе он по египетскому ритуалу совершил жертвоприношение в храме в честь бога-быка Аписа, он принёс жертвы также и прочим богам, слитым воедино с греческими богами греческим населением Египта. Эти церемонии имели большое значение для привлечения на сторону Александра жрецов, ведь только фараон по правилам считался единственно достойным совершать такие жертвоприношения. Не следует думать, будто у Александра был здесь политический расчёт или он демонстрировал свою терпимость. Душа Александра была проникнута слишком глубокой религиозностью, чтобы удовлетвориться пресловутой «терпимостью» по отношению к людям, верующим в иных богов. Он воспринимает всем своим существом этих иных богов. Александр именно не «терпит», но «воспринимает» иную форму божественного, и это большая разница. Вот почему египтяне обожествили Александра, даровав ему все титулы фараонов, его предшественников: «царь Верхнего Египта» и «царь Нижнего Египта», «сын Ра» и многие другие.


— А ну-ка, Миша, вынь руки из карманов! — прошипела желтая сухая дама с гладко причесанными черными волосами, тетушка мачехи, Индржишка Эльзасова; сидя у рояля на вращающемся стуле, она ела яблочный компот. Ее тихий, но решительный голос ворвался в сознание задумавшегося Миши, и мальчик, вздрогнув, вытащил руки из карманов, взглянул на тетку волчонком, попавшим в капкан.

— И держись прямо, грудь вперед, голову выше! — продолжала тетя, сама прямая и строгая при всей своей тщедушности. — Как же ты хочешь нравиться барышням, если бродишь таким недотепой?


Впрочем, Александр отправился в Египет не затем только, чтобы закрыть для персов все морские базы в Средиземном море, и не затем также, чтобы получить редкостный титул фараонов; он прежде всего ищет ответа на вопрос, мучивший его с детства. Разве его мать Олимпиаду, одержимую, не тревожило непрестанно присутствие богов? Богами были полны её сны и её ложе. Чей он сын? Вот что хотел знать Александр. Вот почему с душой, преисполненной веры в бога, он предпринял путешествие в святилище Зевса Амона. Путешествие в этот храм оракула, расположенный в пустыне, очень удалённый от Мемфиса и труднодостижимый, явилось бы одним из самых странных и самых необъяснимых поступков Александра, если бы оно лучше всего не раскрывало самого Александра. Что он хотел спросить у знаменитого оракула? Какой ответ получил он на свой вопрос? Источники в этом пункте противоречивы.


— А я не хочу нравиться барышням, — строптиво возразил насторожившийся Миша. Он почуял, что злая судьба готовит ему через тетю Индржишку новые козни, и не ошибся.

— Напрасно ты не хочешь нравиться барышням, — презрительно изрекла тетушка, проглотив ложечку компота. — Мужчина, который не нравится женщинам, вообще не мужчина. Зачем же ты собираешься учиться танцевать, если не хочешь нравиться барышням?


Когда после долгого путешествия вдоль моря Александр углубился в океан песка, окружающий оазис Сива, он был встречен жрецом — хранителем святилища, жрец приветствовал его, назвав Александра сыном Амона, — титул, предназначенный только для фараонов. Потом Александр был принят и в святилище, но совсем один. Он задал свой вопрос и получил ответ бога. Какой вопрос? Какой ответ? Александр на расспросы своих друзей, толпившихся у выхода из храма, отвечал лишь молчанием. Но кто же не понял этого столь красноречивого молчания? Это было молчание души, сосредоточенной на созерцании тайны, тайны, раскрывшейся лишь для неё. Только раскрытие его божественного происхождения, только убеждённость в том, что он не был сыном Филиппа, а был зачат Олимпиадой от самого бога Амона-Ра, могут объяснить глубину царского молчания. Он узнал от бога всё, «всё, что хотел узнать», — в этих словах был его ответ, вырвавшийся у него.



Спрашивал ли Александр у оракула ещё что-нибудь, кроме этого? Он никогда более не говорил об этом.


— А я и не хочу учиться танцевать! — вырвалось у Миши.


Убеждённость Александра в своей миссии после прорицания оракула чрезвычайно возрастает и с этого дня становится непоколебимой. Сын Зевса, он теперь знает, что он должен ещё кое-что совершить на земле...



Во время своего путешествия в Сива, следуя по пустынному берегу моря, Александр наметил возле одного рыбацкого поселения, напротив небольшого острова Фароса, место, показавшееся ему удобным для создания порта. Он приказал основать там город, сделавшийся в силу обстоятельств, которые отчасти были созданы им самим, главным городом его державы, столицей, где встретятся и сольются в последующие века судьбы Востока и Запада. Этот город — Александрия, которая даст своё имя новой культурной эпохе. Александр не только подсказал мысль о её основании, руководствуясь своей гениальной интуицией, но и определил её размеры и её план в соответствии с требованиями рождающегося урбанизма, он задумал для неё создание двойного порта, приказав построить плотину от берега моря к острову Фаросу...»


— И это напрасно, — ответила тетушка. — Твой папа сказал, что тебе надо научиться хорошим манерам, а где же еще им научиться, как не на уроках танцев? Ну, ничего, я его уговорю и все устрою. Твоей маман, конечно, некогда будет, где ей найти для тебя время! Но неважно, я сама займусь тобой, моя племянница в этом году начнет ходить на танцы, я буду ее сопровождать, вот и возьму тебя, будешь нашим кавалером. Я тебя сделаю другим человеком, залюбуешься, а то на тебя и смотреть не хочется, а куда годится мужик, если на него и глядеть-то не хочется? — Тетя Индржишка, ярая феминистка, очень часто употребляла слово «мужик», растягивая при этом звук «ж», чтобы выразить свое презрение к этой грубой, ни на что хорошее не способной половине рода человеческого. — Ну и юноша, подумайте только! Не хочет нравиться барышням! Чего же ты хочешь? Что будешь делать, когда вырастешь? Продавать кастрюли и горшки, как твой папа? Правда, премилое занятие и доходное, притом неутомительное, но ведь это лишь источник существования, а не цель жизни. А какова цель твоей жизни, молодой человек? Чисто биологическая, уверяю тебя, чисто биологическая, продолжение рода, не более! — Тетушка неприятно рассмеялась. — Ничего-то ты не понимаешь, глядишь на все, как баран на новые ворота, ты необразован до ужаса и таким останешься, потому что у вас, мужчин, нет просветительного клуба, как у нас, эмансипированных женщин. Так что теперь, брат, вот как все обернулось.

Впрочем, великий Александр основал на своём воинском пути не одну Александрию — городá его имени. Но лишь одна Александрия сделалась великой, подобно давшему ей имя, — Александрия Египетская!

Издавая кудахтающий смех, тетка Эльзасова обратилась к Паулине Смоликовой, которая рылась в пачке нот, лежавших на рояле, и повторила ей только что осенившую ее идею: надо бы и мужчинам организовать просветительный клуб типа женского Американского… Миша тем временем улизнул от старухи, и, снова сунув руки в карманы, прошел в дальнюю часть салона. Там, занятая интимным разговором с Марией Недобыловой, сидела мачеха, и Миша заметил, как она нахмурилась и недовольно вскинула золотоволосую голову, увидев его.

— Миша, что надо сказать, когда входишь? — одернула она пасынка, когда он молча и не вынимая рук из карманов направился к буфету.

И теперь мы с вами легко могли бы обманывать себя и водить по улицам и площадям Александрии нашу маленькую царевну, Клеопатру-Маргариту, воспользовавшись описанием города, сделанным всё тем же сыном Галлии. Но прежде чем мы возвратимся к нашей милой девочке, которую держит за руку няня Хармиана, мы вновь предоставим слово любезному сыну Галлии. Потому что он любит этот город!..


«Александрия в последние века античности была огромным городом. Основанная по решению Александра в устье одного из рукавов Нила, на месте поселения рыбаков и пастухов, на перекрёстке морских, речных и наземных путей трёх континентов, она быстро становится универсальным складочным пунктом товаров, самым большим торговым городом мира и одновременно, по крайней мере на три столетия, культурной столицей эллинистической эпохи.


— Целую руку, я вас не заметил, — бросил Миша через плечо и, критически сморщив лоб и пренебрежительно надув губы, стал разглядывать блюда. Он положил себе картофельного салата, два куска торта и несколько ломтей ванильного пудинга «небесная благодать»; потом, с кислой усмешкой оглядев эту странную комбинацию, уселся в кресло, на котором лежала сумочка Марии, и, громко чавкая, стал есть.

Гана хотела было заметить ему, чтобы он не чавкал и не ел руками, но поняла, что это ни к чему: по-обезьяньему выражению Мишиного лица было видно, что все это он делает нарочно, ей назло; поэтому она предложила Марии вернуться к гостям.


Архитектор-градостроитель составил общий план Александрии при жизни Александра. Это был человек, уже получивший известность смелостью своих концепций; его звали Динократ Родосский. Город был разделён им на четыре квартала двумя магистралями — одной, идущей с севера на юг, другой — с востока на запад, пересекающимися в центре. Каждый из этих кварталов носил название одной из четырёх первых букв алфавита. Главная магистраль (с востока на запад) имела по прямой линии семь тысяч пятьсот метров в длину, в ширину она имела около тридцати метров и была окаймлена тротуарами. Магистраль северо-южная разделялась на две широкие аллеи, отделённые рядом деревьев.


— Это невыносимо, — прошептала она побледневшими от злости губами, когда они входили в главный салон. — Муж не велит его и пальцем тронуть, и вообще у меня нет никаких прав по отношению к нему. Ради бога, посоветуйте, как быть! Я просто не знаю, что делать.


В четырёх прямоугольниках другие улицы, перпендикулярные и параллельные, были довольно узки (около шести метров). Древние города, в которых уличное движение было интенсивным только в праздничные дни, не имели нужды в широких улицах, а климат даже требовал узких улиц. Одной большой магистрали было достаточно для процессий...



Широко раскинувшийся город Александрия, занимавший к концу античности площадь около ста квадратных километров, был построен очень быстро и целиком из камня, что было большим новшеством. Для дворцов ввозили мрамор, которого нет в Египте. Царский дворец Птолемея, называвшийся Брухейон, был окружён садами. Чтобы заселить новую столицу, кликнули клич по всем странам эллинского мира, прибегли даже к принудительному переселению. Когда Птолемей Сотер взял Иерусалим, он переселил в Александрию тысячи евреев. Через пятьдесят лет после основания Александрия насчитывала, как говорят, триста тысяч жителей. Это был, конечно, самый населённый город мира. По-видимому, к началу христианской эры его население достигло миллиона человек. Тогда внутри своей четырёхугольной городской черты он стал расти в высоту: стали строить дома в несколько этажей, дома для сдачи внаймы, с отдельными квартирами, чего никогда не бывало в греческих городах. Мы знаем по мозаикам и по моделям из терракоты, что александрийские высокие дома, сдаваемые внаймы, своеобразные дома-башни, причём некоторые из них возвышались подобно небоскрёбам.


— Попробуйте полюбить его, — сказала Мария. — Папа говорит, что без любви ни один воспитатель ничего но добьется.


Чудом Александрии был её порт, а также её знаменитый маяк Фарос. Место, выбранное Александром, не являлось естественным и сколько-нибудь известным портом. Но македонянин увидел, что благодаря острову Фаросу, находящемуся в нескольких тысячах метров от берега, можно устроить великолепный порт. Остров соединили с берегом плотиной протяжённостью один километр, которая и разделила рейд на два порта. Первый, восточный порт имел вход, ограниченный двумя молами; он включал военный порт, арсеналы и верфи, а также личный порт монарха. Второй, западный, называемый Эвностос, что означает «Счастливого возвращения», был торговым портом. Два прохода, устроенные в разделявшей порты плотине, — два прохода с мостами для пешеходов над ними — позволяли кораблям проходить из одного порта в другой. Этот двойной александрийский порт сразу же был скопирован многими эллинистическими городами.


— Полюбить! — с горечью усмехнулась Гана. — Вы же сами видите: можно ли любить его?

«Моя взяла, моя взяла! — удовлетворенно думал Миша, тотчас перестав чавкать, как только мачеха вышла. — Моя взяла, я их отсюда выжил».


Что касается маяка, то это было творение строителя Сострата Книдского. Высотой сто одиннадцать метров (шпиль колокольни Лозаннского собора имеет семьдесят пять метров), маяк вонзал ввысь свою башню из трёх этажей, постепенно уменьшавшихся в объёме, один на другом. Фонарь был укреплён на восьми колоннах, подпиравших купол, под которым горел огонь из просмолённых дров. Говорили, что зеркала распространяли свет, усиливая его. Подъёмник позволял добираться до фонаря.


Сзади он почувствовал какой-то предмет и нащупал дамскую сумочку. Осторожно, одной рукой он распустил шнурок и сунул пальцы внутрь. И пока в соседнем помещении отец ратовал за создание крупного государственного банка, сын, затаив дыхание, исследовал ощупью содержимое кошелька Марии.


Маяк тотчас же был признан одним из семи чудес мира. Именно этот маяк подал арабам идею минарета...»


Западный порт, Эвностос, бухта Доброго причала... Брухейон-Брухион — кварталы царских резиденций, превратившиеся с течением времени в один большой квартал, заселённый в первую голову знатными греками. Но там, где знать, там и торговцы, и ремесленники... Сначала здесь располагались только государственные, царские мастерские, где изготовлялось многое, потребное для дворцового обихода. А после явились и частные лавки, и мастерские, работавшие уже не на царские дворцы, а на сам город, на потребу его жителей... Восток... Зерно, финикийский пурпур, миро и алоэ — приготовишь снадобье и будешь в семьдесят лет глядеться юной девушкой! А сабейский ладан, а смолы ароматные — пар — голова закружится — и ничего уже не захочется в этой жизни, только пусть кружится голова в сладостном духе восточных зелий... А что сказать о самом лучшем корабельном дереве — о ливанском кедре и египетской акации — по водам всей Ойкумены идут корабли... А ведь ещё и азиатское и нубийское золото, вавилонские ткани, ливийская слоновая кость, кипрская медь, опахала из страусовых перьев, чаши из скорлупы страусиных яиц, чудодейственные мази для ращения волос на голове и для уничтожения их же на теле, редкостные сладкие плоды и волшебные сирийские вина, киренский сильфий и жемчуг южных морей...

3

И всё это волшебство возят, изготовляют, продают и покупают обыкновенные люди, озабоченные своими повседневными делами насельники Александрии и её ближних и дальних окрестностей...

Хорошенькая темноволосая горничная в кружевной наколке стояла в передней, у открытых дверей, и легким книксеном благодарила за чаевые, пряча их в кармашек белого фартучка. Мария Недобылова, уходившая одной из последних, вынула из портмоне монетку и сунула ее в руку горничной. Уже защелкнув портмоне и опустив его в сумочку, она вдруг спохватилась и, с возгласом: «Um Gotteswillen!»[10] — снова вынула портмоне и заглянула в него.

Иларион, купец, своей жене Алис, из Александрии в Фаюм:

— Так и есть! — сказала она, широко раскрыв глаза, и ее розовые губки дрогнули, словно она вот-вот заплачет. — Двадцать гульденов исчезли, пани Гана, как же так? Я твердо помню, что убрала их в портмоне сразу же, как только вы их принесли.

«...Много приветов тебе. Знай, что мы покамест в Александрии. Не тревожься, если я задержусь в Александрии ещё, когда другие возвратятся. Я прошу тебя и умоляю, заботься о ребёнке. Как только я получу деньги, я тебе их перешлю...»

— Какие двадцать гульденов? — поинтересовался Борн.

— Ах, пустяки, поищите получше, — со сдержанной усмешкой сказала Гана.

На улицах Брухиона встречаешь много женщин. Лица их открыты, они спокойно проходят мимо мужчин и даже не прикроют лицо краем плаща или концом головного покрывала. Египтяне, знатные, ведущие свой род от ближних придворных фараонов, называют между собой греческих женщин «развратницами»! Но нет, это не куртизанки идут, это порядочные женщины, жёны торговцев и состоятельных владельцев разных мастерских. И всё же лица их открыты и раскрашены красками, а волосы тоже окрашены золотой краской и завиты крупными локонами и уложены в причёски высокие с большими узлами на затылке. А поверх причёски круглая шапочка пёстрая, ковровая, ещё из тех, которые издавна выделывались в Лидии, ещё из тех, которые издавна любили носить гречанки; ещё Клеида, дочь славной Сафо[8], просила мать купить ей такую шапочку. А в сильную жару женщины являются в остроконечных чудных шляпах с широкими полями. А как умеют женщины Брухиона драпироваться в разноцветные плащи, голубые, зелёные, розовые; как оборачивают плащи вокруг тела, чтобы изгибами и складками обрисовать, подчеркнуть стройность стана, пышность молодой груди... Служанка следует за госпожой, несёт скромно ларец с притираниями и красками для лица, для оживления губ и щёк... Хармиана жадным любопытным взором разглядывает нарядных красавиц. Ей, няне царевны, возможно выйти в нарядной одежде лишь в те дни, когда она свободна от пригляда за своей питомицей. А как редко выдаются такие дни! Разве могут служанки-рабыни заменить няню, избранную для царевны самой царицей Вероникой!..

Мария поискала получше, вынула из сумочки все, что в ней было, но денег — ни следа.

Маргарита тоже смотрит на женщин Брухиона. Ей тоже хочется быть такой красивой, такой раскрашенной и нарядной. А более всего ей хочется быть такой взрослой, такой высокой, так закутываться в красивый плащ, и чтобы у неё были груди, как у больших женщин! Но сколько ещё до этого надо прожить дней! Сколько ещё придётся носить платье из коричневого, немного бугристого шёлка-бомбицина, который на острове Кос выделывают, а волосы ей будут заплетать в косички, то четыре, то семь косичек тоненьких. А маленькие мочки уже немного оттянуты золотыми серёжками, но разве такие серёжки ей хотелось бы иметь в ушах! Нет, не такие простые — колечками, змейками золотыми вьющимися, а вот такие, как у той красавицы, такие большие, с красными гранёными камешками сверкающими!..

— Наверное, выронили, — решила Гана. — Нет, нет, я сама погляжу, — сказала она, заметив, что Мария сделала движение, чтобы вернуться в салон, и поспешила туда, шурша шелковой юбкой с отделкой из искусственных роз.

В море вода солёная, а такому огромному городу, как Александрия, нужно много пресной воды для питья и приготовления пищи. Колодцы выстроены прочно, капитально, выложены камнем. К воде ведут лестницы, воду черпают кувшинами. Есть в городе колодцы, снабжённые старинными шадуфами — «журавлями». Но более всего женщины Александрии любят брать воду из городских фонтанов. Как приятно и весело идти по узкой улице меж белых стен домов и заслышать плеск чистой воды и звонкий говор женский, девичий. У фонтанов собираются служанки и женщины небогатые, незнатные, одетые в тёмные юбки и кофточки. Переговариваются, помогают друг дружке ставить на голову кувшин обливной, на плотные тряпичные кружки-валики. Так походишь с кувшином на голове — и такой стройной сделаешься!..

Вернулась она скоро, чуть зардевшись, с четырьмя пятерками в руке.

— Ах вы, рассеянное дитя! — произнесла она с материнской укоризной. — Ну конечно, они лежали на кресле.