— А почему ты думаешь, что эта женщина боится своего дворецкого? Она сама сказала тебе?

— Ей и не надо было говорить. Я сам могу сказать. Он так ужасно смотрит на нее. А она боится. Я понял, что тоже боюсь — неизвестно чего.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Хорошо, конечно, когда вокруг тебя столько суетятся и так балуют. Но долго это не продлится. Как только я выздоровлю, так мама переменится. Две длиннющие недели в вонючем госпитале — там хотели отрезать мне ногу и сжечь ее в печи. Теперь я счастлив, как только гляжу на свои ноги — вот они, обе здесь. Вот будет шуму, когда я в школе расскажу, что мне хотели отрезать ногу! Я стану героем. Но я не позволил себе, скажу я, гнить там и умирать. Я даже не плакал. Я тоже могу быть храбрым.

Я вспомнил, как папа смотрел на меня дни и ночи, печальный и озабоченный. Может, он и вправду любит меня, хотя я не его сын?

— Папа! — закричал я, увидев его.

— Рад видеть тебя здоровым и счастливым на вид. — Он присел на краешек кровати, притянул меня к себе и поцеловал. Мне стало неудобно. — Барт, у меня хорошие новости. Температура твоя выровнялась. Колено заживает. И то, что ты сын врача, имеет свои преимущества. Я выписываю тебя прямо сегодня. Потому что, если тебя не выписать, боюсь, ты растаешь, как свечка. А дома, надеюсь, Эммина чудодейственная еда нарастит на твоих костях немного мяса.

Он глядел на меня так добро, будто я и впрямь значил для них столько же, сколько и Джори. Мне захотелось плакать.

— Где мама? — спросил я.

— Я уехал очень рано, а она осталась дома, чтобы организовать тебе встречу и торжественный обед. Я надеюсь, ты не возражаешь против этого?

Очень возражаю! Хочу, чтобы она была здесь! Я-то знаю: она не приехала, потому что возится с противной Синди — заплетает ей ленточки в косички. Я промолчал и позволил папе перенести себя в машину. Как хорошо было на улице, как хорошо было ехать домой!

В фойе папа поставил меня на шатающиеся ноги. Я поглядел на маму, потому что первого она поцеловала папу — хотя я был здесь, рядом, и хотел, чтобы она меня поцеловала. Но я знаю, почему она не сделала это. Она теперь боится меня. Потому что она боится моего худого лица, некрасивого, бледного, и моего костлявого тела. Она заставила себя улыбнуться. Когда, наконец, она подошла ко мне, как подходят выполнить последний долг, хотя я и не умирал, — я сморщился. Изображает счастье и удовольствие видеть меня. А сама больше не любит меня, не хочет, чтобы я жил. Джори тоже старался изо всех сил, изображая счастье и радость, хотя я знаю: они все были бы рады, если бы я умер. Я чувствовал себя совсем как Малькольм, когда он был маленьким мальчиком: никто был ему не рад, никому он был не нужен,\" и он был такой одинокий…

— Барт, милый мой! — сказала мама. — Отчего такая грусть? Почему ты не рад? Ты не хочешь вернуться домой?

И она попыталась обнять меня, но я улизнул. Я видел, что ей больно, но это уже не имело значения. Ведь она играет, как играл кого-то я.

— Так чудесно, что ты опять дома, — снова солгала мама. — Мы с Эммой целое утро планировали, как развлечь тебя и сделать счастливым. Тебе не нравилась больничная пища, поэтому мы приготовили все твои самые любимые блюда.

И она снова попыталась обнять меня, но я не позволил ей «обольстить» меня своими «женскими чарами», о чем предупреждал меня Джон Эмос. Вкусная еда, улыбки и поцелуи — все это «женские чары».

— Ну, Барт, не надо быть таким мрачным. Мы с Эммой все твои любимые блюда включили в меню праздничного обеда.

Я пристально посмотрел на нее. Мама покраснела.

Подошел папа и дал мне в руки короткую трость:

— Переноси тяжесть тела на нее, пока колено не заживет окончательно.

Занятно, конечно, ходить, постукивая тростью, как старичок… как Малькольм Фоксворт. Приятно, когда все вокруг тебя суетятся, спрашивают, почему же ты не ешь. Но ни один из подарков, в честь моей выписки приготовленных, не стоил тех, что мне подарила бабушка, живущая по соседству.

— Послушай, Барт, — прошептал Джори за обедом, — неужели ты такой неблагодарный? Все только и делают, что вытанцовываются перед тобой.

— Ненавижу яблочный пирог, — сказал я.

— Но раньше яблочный пирог был твой любимый…

— Никогда! И цыплят я ненавижу, и картофельное пюре, и зеленые салаты — все, все ненавижу!

— Похоже на то, — проговорил с возмущением Джори, отвернувшись от меня.

Сначала он решил не замечать меня за мое дурацкое поведение, а потом повернулся и взял с моей тарелки нетронутую куриную ногу.

— Ну что ж… раз ты не хочешь, не позволим добру пропадать.

Он съел все без остатка. Теперь я даже не мог проникнуть ночью на кухню и подкрепиться, когда они не видят. Ну и пусть. Пусть поволнуются, что я исхудаю до скелета. И умру. Я буду лежать в холодной сырой могиле. Вот тогда они обо мне пожалеют.

— Барт, пожалуйста, постарайся чего-нибудь поесть, — умоляла мама. — Что плохого в этом пироге?

Я скривился. Но тут рука Джори протянулась, чтобы схватить мой кусок пирога, и я дал ему по руке.

— А я не могу есть пирог, когда наверху нет мороженого.

— Эмма, принесите мороженое, — ослепительно улыбнувшись, сказала мама.

Я отодвинул тарелку и развалился на стуле:

— Плохо себя чувствую. Мне надо побыть одному. Не люблю, когда вокруг меня столько суеты. Это мне портит аппетит.

Папа начинал смотреть на меня так, будто у него кончилось терпение. Он не стал ругать Джори за то, что тот схватил мой пирог. Вот и все: прошел час, они все уже устали от меня и пожалели, что я не умер.

— Кэти, — сказал папа, — не надо умолять Барта, он поест, когда проголодается.

В желудке у меня урчало от голода. Я хотел именно то блюдо, что стояло передо мной, и которое теперь забрал Джори. Так я и сидел, умирая от голода, а все вокруг нисколько этого не замечали; они смеялись, разговаривали и вели себя так, будто меня здесь не было. Я встал и похромал в свою комнату. Папа вдогонку сказал:

— Барт, тебе нельзя играть на улице, пока твоя нога не зажила окончательно. Поспи, но с вытянутой ногой. Попозже посмотришь телевизор.

Ну вот. Телевизор. Снова пытаются отделаться. Нисколько не рады моему возвращению.

Чтобы казаться послушным, я пошел именно в мою комнату, как мне и сказали, но встал в дверном проеме и прокричал им как можно громче:

— Не смейте тревожить меня, когда я отдыхаю!

Продержали меня две недели в этом дрянном госпитале, а теперь, когда я вернулся, хотят продержать меня еще больше взаперти. Вот я покажу им! Никто не посмеет запирать меня! Но, прежде чем я сумел вылезти незамеченным через окно, прошло долгих шесть дней. Я и так уже пропустил пол-лета, не поехал в Диснейленд. Но я не упущу оставшегося.

На проклятое дерево возле стены я забрался совсем не с прежней легкостью. К тому времени, как я спущусь и дойду до бабушкиной двери, я скрючусь от боли. Боль — это совсем не так безобидно, как я себе представлял. Но ведь Джори как-то растянул лодыжку и вышел тут же танцевать на сцену, игнорируя боль. Значит, я тоже смогу.

Взобравшись на стену, я взглянул вниз: не смотрит ли кто. Нет. Никого. Даже и не подумают, что я могу повредить свою больную ногу. Что это за гадкий запах?

Я начал принюхиваться. Это оттуда, из дупла старого дуба. Ага, вспоминаю. Там что-то дохлое. Но что — не могу вспомнить. В голове будто туман.

Эппл. Лучше буду думать об Эппле. Позабуду про колено. Стану думать, что больная нога принадлежит кому-то старому и дряхлому, вроде Малькольма. Моя молодая нога хотела все время куда-то бежать, но моя старая нога контролировала все ее действия, заставляя опираться на трость.

Ах! Что за разрывающая сердце картина ждет меня в сарае! Бедный Эппл — мертвый от тоски, куча шерсти и костей. Я буду кричать, проклинать всех тех, кто заставил меня уехать на восток и сгубить моего лучшего, преданнейшего друга. Только животные способны любить с такой преданностью.

Казалось, прошло лет сто, как я в последний раз был тут. Держись, старина, думал я. Возьми себя в руки, приготовься выдержать этот удар стойко, как выдержал бы Малькольм. Эппл слишком сильно тебя любил, и заплатил смертью за свою любовь. Никогда-никогда уже мне не иметь такого друга, как мой щенок-пони.

У меня никогда не хватало чувства равновесия, а тут и вовсе меня мотало справа-налево, в глазах был туман, я был как невменяемый. Я почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Я обернулся через плечо, но никого не увидел. Никого, кроме устрашающего силуэта динозавра, в который превратились кусты. Глупые садовники могли бы придумать что-нибудь поинтереснее, чем без конца стричь кусты. Надо было повидаться с Джоном Эмосом: пусть подзарядит мои мозги новой порцией мудрости.

Приготовившись к самому худшему, я подошел к сараю. Ничего не вижу, ослеп. Темно! Отчего так темно? Я пробирался вперед медленно и осторожно. Все ставни сарая закрыты. Бедный Эппл — остался в темноте, один и голодный. Комок застрял у меня в горле. Я внутренне плакал по своему любимцу.

Я сделал над собой усилие, чтобы войти вовнутрь. Вид мертвого Эппла нанесет рану моей душе, моей бессмертной душе, которая должна остаться чистой, если я собираюсь войти в светлые врата рая, как вошел в них Малькольм. Так говорил Джон Эмос.

Еще шаг. Я остановился. Вот он, Эппл — и вовсе не мертвый! Он играл в стойле с красным мячом, хватая его огромной пастью, окно у него было раскрыто, а в миске было полно еды. Чистая вода была в другой миске.

Меня затрясло. А Эппл равнодушно посмотрел на меня и начал снова играть. Он совсем не скучал по мне!

— Ты! Ты! — закричал я. — Ты здесь ел, пил, развлекался! И все это время, когда я был на пороге смерти, ты вовсе и не тосковал! А я-то думал, что ты меня любишь. Я думал, ты будешь скучать по мне. А теперь ты даже не рад мне! Даже не завиляешь хвостом, не залаешь! Я ненавижу тебя, Эппл! Ненавижу тебя за то, что ты не любил меня!

Тут только Эппл узнал меня и побежал ко мне, поставил свои огромные лапы мне на грудь и лизнул в лицо. Он бешено заколотил хвостом, но меня уже было не обмануть! Он, видно, нашел себе нового хозяина, который лучше ухаживал за ним. Иначе бы его шерсть не выглядела так чисто и красиво.

— Почему ты не умер от одиночества?! — заорал я.

Мне хотелось, чтобы он провалился сквозь землю, так я его ненавидел. Он почувствовал мое настроение и поджал хвост, повесив голову, и виновато глядел мне в глаза.

— Убирайся! Пострадай так, как я страдал! Тогда ты обрадуешься, когда я вернусь! — И я забрал всю его еду, воду и выбросил их.

Я схватил его красный мяч и забросил его так далеко, чтобы его больше не нашли. Все это время Эппл внимательно наблюдал за мной. Он хотел все вернуть, но было уже поздно.

— Теперь ты поскучаешь, — и я, рыдая, закрыл за собой все окна, ставни и двери. — Оставайся здесь и умри с голода! Я никогда не вернусь, никогда!

Выйдя на солнце, я вспомнил о том, что у Эппла прекрасная мягкая подстилка из сена. Я вернулся, открыл сарай и вилами отгреб все сено. Эппл начал поскуливать, стараясь вырваться ко мне. Но я не пустил.

— Лежи теперь на холодном твердом полу! Твои кости станут болеть, но я не пожалею, потому что больше не люблю тебя! — Я со злостью вытер слезы.

За свою жизнь я имел только трех друзей: Эппла, бабушку и Джона Эмоса. Эппл сам убил мою любовь к нему, а один из двоих предал меня, потому что кормил Эппла и украл его любовь. Но Джон Эмос не стал бы беспокоиться о собаке — это, должно быть, бабушка.

Я задумчиво шел домой. В эту ночь нога так болела, что я стонал, поэтому папа пришел и дал мне лекарство. Он взял меня на руки и сидел так, говоря мне успокаивающие, усыпляющие слова.

Мне снились кошмары. Везде были мертвые кости.

В реках текла кровь, неся части человеческих тел вниз, прямо в океан. Мертв. Я был мертв. Везде погребальные венки. Присылали все новые и новые, и все говорили, как они рады, что я умер. А океан огня играл свою дьявольскую мелодию, и я еще больше возненавидел всю музыку, все танцы еще больше, чем раньше.

Солнце заглянуло ко мне в окно и вырвало меня из объятий дьявола. Когда я открыл глаза, боясь взглянуть на свет, я увидел Джори. Он сидел у меня в ногах и с жалостью смотрел на меня. Нужна мне его жалость!

— Барт, ты кричал ночью. Мне очень жаль, что нога твоя до сих пор болит.

— Нога у меня вовсе не болит! — заорал я.

Я встал и прохромал на кухню. Там мама кормила Синди. Проклятая Синди. Чтоб она пропала. Эмма поджаривала для меня бекон.

— Только кофе и тост, — рявкнул я. — Вот все, что я буду есть.

Мама вздрогнула, а потом подняла ко мне необычно бледное лицо:

— Барт, пожалуйста, не кричи. Потом, ты ведь не любишь кофе.

— У меня такой возраст, что я могу пить кофе! — рявкнул я в ответ

Я осторожно опустился в папино кресло с подлокотниками. Подошедший папа не попросил меня уступить ему кресло. Он уселся на мой стул, налил до половины в чашку кофе и долил сливок. Дал чашку мне.

— Ненавижу кофе со сливками!

— Как ты можешь быть уверен, если ты не пробовал?

— Знаю.

Я отказался пить испорченный кофе. Малькольм пил только черный кофе — значит, буду пить и я. Все, что я буду есть на завтрак — сухой тост. И, если я хочу стать мудрым, как Малькольм, я не должен намазывать его маслом и земляничным джемом. Потому что может быть несварение. Я должен опасаться несварения.

— Папа, что такое несварение?

— Кое-что такое, чего у тебя не должно быть. Да, трудно быть Малькольмом все время. Папа опустился на колено возле меня и ощупал мою ногу:

— Сегодня дела хуже, чем были вчера, — сказал он и подозрительно прищурился. — Барт, я надеюсь, ты не ползал на больном колене?

— Нет! — проорал я. — Я не сумасшедший! Это простыни. Они протерли мне кожу. Ненавижу хлопковые простыни! Шелковое белье лучше.

Малькольм спал только на шелковом белье.

— Откуда же ты это знаешь? — спросил папа. — У тебя никогда не было шелкового белья.

Он продолжал осматривать колено, вымыв его предварительно. Потом он насыпал на рану какой-то белый порошок и приклеил свежую накладку.

— А теперь давай поговорим серьезно. Я прошу тебя, Барт, обратить внимание на это колено. Неважно, где ты находишься: в доме, в саду или на веранде — не ползай в грязи.

— Это не веранда, а патио. — Я нарочно подчеркнул это, чтобы показать, что он вовсе не такой всезнайка.

— Ну хорошо, патио — тебе от этого легче? Нет. Мне никогда не было легко. Я стал над этим думать. Да, иногда мне бывало хорошо, когда я представлял себя Малькольмом, всесильным, богатым, умным и хитрым. Играть роль Малькольма было легче, приятнее, чем любую другую. Отчего-то я знал, что если я буду играть роль Малькольма, то я и стану таким же — всесильным, почитаемым, любимым.

День тянулся и тянулся. Все только и делали в тот бесконечный день, что следили за мной. Наступили сумерки; должен был прийти папа, и мама прихорашивалась перед его приходом. Эмма готовила обед. Джори был в балетном классе, поэтому я незаметно проскользнул в патио и поспешил в сад.

В сумерках косые тени от лучей солнца становились зловещими. Все бесчисленные ночные существа перешептывались, толклись у меня над головой. Я отмахивался от них. Я бежал к Джону Эмосу. Он сидел у себя в комнате и читал какой-то журнал, который он быстро спрятал, когда я вошел не постучавшись.

— Ты не должен так входить, — сказал он без улыбки, даже не обрадовавшись, что я пришел живой, на двух ногах.

Мне было теперь легко сделать такой же суровый вид, как у Малькольма, и напугать его:

— Это ты давал Эпплу еду и питье, пока я болел?

— Нет, конечно, — охотно отозвался он. — Это все твоя бабушка. Я же предупреждал тебя о женщинах: им никогда нельзя верить. И Коррин Фоксворт ничуть не лучше всех других женщин, которые заманивают мужчин, делают их рабами.

— До прибытия в Москву, — сказал он, — осталось всего девять часов. И если за эти девять часов мы не сможем найти убийцу, то в порту на борт яхты поднимется следственная группа, и все гости и команда будут задержаны для допроса.

— Это имя бабушки — Коррин Фоксворт?

— Конечно, я же тебе говорил. Она дочь Малькольма. Он назвал ее в честь матери, но не потому что любил мать, а чтобы ему это имя напоминало о коварстве женщин. Он знал, что и собственная дочь предаст его — хотя он любил ее, слишком любил, по моему мнению. Мне порядком надоели разговоры о чарах женщин, о том, как они «заманивают».

— Почему ты не сделаешь себе хорошие зубы? — строго спросил я.

Отец вскинул на Климова усталые глаза и повторил свое:

Мне не нравилось, как он свистит и пришепетывает при разговоре.

— О, господи, какой ужас!

— Молодец! Ты начинаешь разговаривать, как Малькольм. Болезнь пошла тебе на пользу, как и ему всегда. Теперь слушай внимательно, Барт. Коррин — твоя настоящая бабушка, и она же была женой твоего родного отца. Она была любимой дочерью Малькольма, но однажды она так согрешила, что ее ждет суровое наказание.

— Наказание?

Да это действительно был ужас. Такого юбилея еще ни у кого не было, и гости запомнят его на всю жизнь.

— Да, суровое наказание. Но ты не должен показывать, что переменил свое отношение к ней. Делай вид, что любишь ее, хочешь ее видеть. Тогда она станет уязвимой для нас.

Однако почему Климов сказал, что «если мы не выявим убийцу...»? Что значит «мы»? Следствие, между прочим, было возложено на него, а не на нас. И это он должен был узнать, кто убил Веронику и Аллочку. Мы-то здесь при чем? Он, видите ли, всю дорогу строил тут из себя Пинкертона, а теперь, видите ли, он ни при чем, а мы должны выявлять убийцу. Ну молодец, нечего сказать!

Я знал, что значит «уязвимой». Это одно из тех взрослых слов, что мне надлежало выучить. Слабый. Плохо быть слабым. Джон Эмос сходил за своей Библией и положил мою руку на ее изношенную черную обложку, всю в трещинах.

Однако перспектива торчать на арестованной яхте неопределенное время из-за нерадивости Борькиного секьюрити меня не вдохновляла. Поэтому надо было срочно что-то придумывать, и я предложила:

— Это собственная Библия Малькольма, — сказал он. — Он сам завещал ее мне… хотя мог бы завещать гораздо больше…

— Давайте сходим к Кутузову, прижмем его к стенке и заставим признаться во всех убийствах.

Я подумал, что Джон Эмос — единственный человек, в котором я еще не разочаровался. В нем я нашел верного друга, в котором нуждаюсь. Ну и что, что он стар — ведь я научился играть в старость. Хотя я не мог вынуть зубы изо рта и положить их в чашку.

Мои слова, как бы они не были страшны — все-таки я говорила про убийства, — вызвали почему-то у всех только смех.

Я в испуге глядел на Библию. Мне хотелось убрать руку, но я не знал, что последует за этим.

— Как ты себе это представляешь? — хмыкнул из своего угла Димка. У нас что есть какие-нибудь неопровержимые доказательства или улики, чтобы предъявлять человеку такое серьезное обвинение.

— Поклянись на этой Библии, что выполнишь волю Малькольма, которую он возложил на своего великого внука: отомстить всем тем, кто вредил ему.

— Но что-то же надо делать!

Как я мог поклясться в этом, если все еще любил ее? Может быть, Джон Эмос лжет? Может быть, это Джори кормил Эппла?

И тогда мне пришла в голову идея попробовать поймать преступника, то есть Кутузова, а я не сомневалась в том, что преступником является Кутузов, так сказать, на живца. А что такое ловля на живца, это каждый рыбак знает.

— Барт, ты что, не решаешься? Ты слабак, Барт? У тебя нет воли? Посмотри дома на свою мать: как она пользуется своей красотой, своим телом, поцелуями, объятиями, чтобы заставить твоего папу сделать все, что она захочет. Посмотри, как тяжело он работает, как устает. Спроси самого себя: почему? Для себя ли он это делает или для нее — для того, чтобы она покупала новую одежду, шубы, драгоценности и новый дом, который она хочет. Вот как женщины все время используют мужчин; пока они играют в жизнь, мужчины работают.

— Послушайте, — сказала я, обращаясь главным образом к Борису, — а ведь Кутузов не видел, как Аллочку Переверзеву переносили с яхты в вертолет. Ведь верно?

Я спросила это просто так, для проформы, потому что точно знала, что Кутузов ничего не видел. Он тогда вместе со всеми ходил на экскурсию в Спасо-Преображенский монастырь.

Я сглотнул ком в горле. Я знал, что у мамы есть работа. Она учит балетным танцам. Но ведь это скорее развлечение, чем работа, не так ли? Покупает ли мама что-то на свои деньги или только на папины? Этого я не знал.

— Ну допустим, — буркнул Борис, — и что?

— Ну, тогда иди к бабушке, будь с ней ласков, как прежде, и вскоре ты поймешь, кто тебя предал. Это не я. Иди и представь, что ты — Малькольм. Назови ее по имени — взгляни, как в ее лице сразу появятся стыд и вина, а еще страх, что ты узнал, кто тебя предал. Ты поймешь, кому можно верить, а кому — нет.

— А то, что Аллочка может и не умерла совсем, когда он ее с лестницы-то сбросил. Может, она просто слегка ушиблась...

Я поклялся на Библии, что отомщу тем, кто предал Малькольма, и похромал в зал, который бабушка любила больше всего. Я встал в дверях и глядел на нее, а сердце мое билось, потому что мне хотелось побежать к ней, чтобы она обняла и посадила меня к себе на колени.

Отец посмотрел на меня с нескрываемым испугом.

Было бы правильно представлять из себя Малькольма, называть ее Коррин, если она даже не объяснила мне, как все было?

— Что с тобой, Марианна? — воскликнул он. — Что ты такое говоришь?

— Коррин, — сказал я грубым голосом. Ах, как мне нравилась эта игра! Я сразу почувствовал себя сильным, правым.

— Барт! — радостно закричала она. — Наконец ты пришел ко мне! Я так рада видеть тебя снова сильным и здоровым.

— Да ничего. Просто кто-нибудь наденет на себя Аллочкино платье, подойдет к окну Кутузова и выманит его на палубу. Кутузов увидит Аллочку и подумает, что она не погибла, а осталась жива. И мы посмотрим, что он при этом сделает.

Она немного помолчала и добавила:

— Бред! — воскликнул отец. — Настоящий бред! Просто мы все ужасно устали и начинаем нести полную околесицу.

— Кто сказал тебе мое имя?

Однако Климову, как ни странно, моя идея с переодеваниями понравилась.

— Джон Эмос. Он еще сказал мне, что ты давала еду и питье Эпплу, пока меня не было. Это правда?

— Не такой уж это и бред, — задумчиво произнес он. — Ловля на живца — испытанный способ при выявлении преступника. Однако кто же возьмет на себя эту ответственную роль?

— Да, милый, я делала для Эппла все, что могла. Ведь > он так скучал по тебе, что мне было жаль его. Ты не станешь сердиться?

Я посмотрела на Ляльку.

— Ты украла его у меня! — закричал и заплакал я, как ребенок. — Он был моим единственным другом; он единственный в самом деле любил меня, а теперь он любит тебя больше.

Наша Лялька — заправский охотник и рыболов. Каждый год она обязательно выбирается на охоту на кабана и ездит с компанией таких же ненормальных экстремалов, как и она, на рыбалку на Селигер комаров кормить. Что такое ловля на живца, она знает не понаслышке. И поэтому ответственную роль живца мы поручили именно ей. Вернее, не мы поручили, Борька бы такого ни за что не допустил. А просто Лялька сама вызвалась на первые роли. Такой уж у нее характер. Хоть в огонь, хоть в прорубь, но главное, чтобы быть первой.

— Нет, что ты… Барт, конечно, он неплохо ко мне относится, но любит он тебя.



Она больше не улыбалась, радостное выражение исчезло с ее лица. Правильно сказал Джон Эмос: я разгадал се намерения, и она испугалась. Теперь она будет еще больше лгать мне.

В общем с благословения Климова мое предложение было одобрено, и остаток ночи мы провели заботах — красили Лялькину голову, в смысле волосы.

— Не говори со мной так сурово, — попросила она. — Это не идет мальчику десяти лет. Милый мой, тебя столько времени не было, и я очень скучала. Разве ты хоть чуточку не любишь меня?

В сущности, именно из-за окраски волос роль живца и пришлось взять на себя Ляльке. Лично я наотрез отказалась красить свои каштановые волосы. Всякая краска, по моему твердому убеждению, вредит волосам, а я своими очень дорожу. Пусть они у меня и не самого модного цвета, зато густые и вьющиеся. А Лялька — большая любительница менять масть по три раза на неделе.

Внезапно, несмотря на свою клятву на Библии, я побежал в ее объятия и обнял ее сам.

Она, даже когда выезжает куда-нибудь больше, чем на три дня, и то обязательно берет с собой пару тюбиков с краской — так на всякий случай, вдруг захочется срочно имидж поменять.

— Бабушка! Я вправду болел. Я поранил свое колено… очень больно. С меня так лился пот, что постель была мокрая. Они завернули меня в холодное одеяло, и мама с папой растирали меня льдом. Там был жестокий врач, он хотел отрезать мне ногу но папа не позволил. Тот доктор сказал потом, как он рад, что у него не такой сын. — Я вздохнул от избытка чувств. Я был теперь далеко-далеко от Малькольма и совсем забыл о нем. — Бабушка, я понял, что папа все же любит меня, иначе он бы так не боролся за мою ногу.

Она была поражена:

На наше счастье, в эту поездку Лялька отправилась не брюнеткой или рыжей, как в принципе могло бы быть, а светло-русой, почти блондинкой. С этим нам, конечно же, здорово повезло. Ведь будь она сегодня с черными волосами, вряд ли бы мы в полевых условиях сумели бы сделать из нее золотистую блондинку. Просто не получилось бы. А так, полчаса — и готово дело.

— Ради Бога, Барт! Отчего у тебя появилось сомнение, что он не любит тебя? Конечно, он любит! Кристофер не может не любить, потому что всегда был добрым, любящим мальчиком…

И волосы у Ляльки стали точь-в-точь такого же цвета, как у убиенной Аллочки.

Откуда она знает, что моего папу зовут Кристофер? Сердце мое забилось; глаза сузились. Она поднесла руки ко рту, будто спохватилась, что выдала какой-то секрет. Потом начала плакать.

Ненавижу слезы. Именно слезами женщины уговаривают и заманивают мужчин.

— Сзади очень даже похоже, — с некоторой дрожью в голосе сообщила я. — Просто очень.

Я отвернулся. Ненавижу слабость людей. Я положил руку на грудь и ощутил твердую обложку дневника Малькольма. Он придавал мне силы, он переливал ее со страниц в мою кровь. Что из того, что мое тело худое и мальчишески слабое? Рано или поздно она узнает, кто ее хозяин…

Надо было идти домой, пока они не спохватились.

И действительно, глядя на Ляльку со спины, можно было подумать, что это стоит самая настоящая Аллочка Переверзева. Даже мороз по коже от впечатления продирал.

— Спокойной ночи, Коррин.

Я оставил ее плачущей. Но откуда же она узнала, что моего папу зовут Кристофер?

Правда, Лялька была несколько выше ростом и шире в кости, но это не беда. Кто это заметит с большого расстояния? В любом случае первое, что бросится в глаза, это длинные золотистые волосы. Такие волосы нельзя не заметить. А у меня, кстати, волосы намного короче, чем у Ляльки, и уже из-за одного этого я не могла бы изображать из себя живца. Так что выходит, что Лялькин героизм — это вовсе даже и не героизм, а просто вынужденная необходимость.

В саду я заглянул к деревцу персика. Никаких корней. Проверил душистый горошек. Никаких проростков. Мне не везло с цветами, не везло с персиковыми саженцами, ни с чем. Ни с чем, кроме игры в Малькольма. А в игре я становился все лучше и лучше. Улыбаясь, счастливый и успокоенный, я лег спать.

ДВЕ СТОРОНЫ ДИЛЕММЫ

А вообще-то хорошо, что я подрезала волосы накануне этой кошмарной поездочки. Прямо как чувствовала.

Никогда Барта было не найти там, где он должен быть. Я взобрался на дерево там, где он обычно перелезал, и сидел на стене. Тут я увидел, как Барт ползает на коленях в саду у той леди в черном. Нюхает землю, как собака.

— Так, с волосами — полный порядок, — еще раз осмотрев Ляльку, подтвердила я. — Теперь приступим к лицу.

— Барт! — прокричал я. — Кловера нет, а ты не займешь его место!

Я вытряхнула на подзеркальный столик все содержимое сразу двух косметичек — своей и Лялькиной. Из всего набора помад, теней и прочих прибамбасов, делающих женщину неотразимой, надо было выбрать то, что сделало бы Ляльку не столько неотразимой, — кому это надо? — сколько похожей на убиенную Аллочку. Наша цель именно в этом и заключалась.

Я знал его привычку: зарыть кость и обнюхивать, пока не найдет ее. Он взглянул наверх, не понимая, откуда я кричу, а потом начал лаять. Затем снова поиски кости, игра в щенка, а потом вдруг Барт превратился в хромающего дряхлого старика. Если уж у него болело колено, то с чего ему приволакивать ногу? Вот идиот!

Однако, как мы ни старались с помощью суперфирменной косметики изменить небесные Лялькины черты, как ни мучились, так ничего у нас толком и не получилось. То есть какой неотразимой она была, такой и осталась, но нам-то нужно было совсем другое. На что нам в нашей ситуации ее неотразимость? Что нам с ней делать? Нам нужно было, чтобы она была похожей на Аллочку Переверзеву. А этого, увы, пока не получалось.

— Барт! Выпрямись сейчас же! Тебе десять лет, а не сто! Если будешь ходить скрюченным, то таким и вырастешь!

— Ничего не вышло, — сказала я, отойдя от подруги на два шага и рассматривая ее со стороны. — Не похожа.

— Жил на свете человек — скрюченные ножки…

Лялька тоже посмотрела на себя в зеркало. Повернулась к нему сначала одной щекой, потом другой.

— Все дурачишься…

— Да, — согласилась она, — совсем не то. Но если прямо лицом не поворачиваться, а так как-нибудь бочком-бочком, то может быть ничего?

— Господь сказал: поступай с другими так, как они поступают с тобой…

Я еще раз осмотрела подругу сзади и сбоку.

— Неправильно. Правильная цитата такая: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними».

— Ну если бочком, — согласилась я, — то тогда нормально. Только платье надо другое надеть. Я сейчас принесу.

Я протянул ему руку, чтобы помочь. Барт скривился, ахнул, схватился за сердце, закричал что-то о своем больном сердце и о том, что оно не выдержит, если он будет лазить по деревьям.

Я выглянула в коридор, где, спрятавшись в закутке между огромной напольной вазой и огнетушителем (пожарную безопасность на «Пирамиде» соблюдали), сидя на полу, дежурил Димка. Внутрь каюты мы его не пустили — нечего ему на тайны женского преображения смотреть. Тайна — она на то и тайна, чтобы никто про нее не знал, в смысле чтобы мужчины не знали, какими путями мы превращаемся в красавиц.

— Барт, мне надоело твое кривлянье. Все, что ты делаешь, это вызывает новые и новые неприятности. Поимей сочувствие к маме с папой и ко мне. Когда мы снова пойдем в школу, у тебя будет много неприятностей. А мне будет за тебя неудобно.

— Дим, — я толкнула сидящего на полу Димку. — Не спи, а то всех преступников проворонишь.

Барт хромал позади меня, бормоча под нос себе что-то о том, как он будет богат и мудр. Бормотанье сопровождалось стонами и вздохами.

Димка поднял на меня усталые глаза.

— Не родился еще человек умнее и хитрее меня, — твердил Барт.

— Я не сплю. А вы скоро?

Сбрендил, совсем сбрендил, подумал я, слушая это. Но когда я увидел, как он скребет свои грязные руки щеткой с таким усердием, будто и в самом деле хочет отмыть их, я изумился. Барт стал непохож на Барта. Он снова играет какую-то роль. Ко всему прочему он почистил зубы и улегся в постель. Я побежал сообщить родителям, которых нашел в гостиной. Они танцевали под медленную музыку.

— Скоро. Сбегай в Аллочкину каюту, принеси для Ляльки несколько платьев. Посмотрим, какое лучше подойдет. И можно начинать. Все на месте?

Как и всегда, когда я их видел вместе, на меня находило какое-то мягкое романтическое колдовство. Она так нежно смотрела на него; он так трепетно касался ее. Я подал звук, чтобы они не совершили чего-нибудь для посторонних глаз лишнего. Не отнимая друг от друга рук, они вопросительно посмотрели на меня.



— Да, Джори, — проговорила мама, но ее голубые глаза еще были подернуты любовной дремой.

Светало. Солнце еще не взошло, но сквозь белый туман, стелющийся над рекой, уже прорисовывались берега. Были видны кусты и деревья, растущие почти у самой воды, редкие лодочки с ранними рыбаками, приступившими к рыбной ловле, поля. Еще полчаса, и наступит утро. Пока же все вокруг и сама яхта были окутаны дымкой. И в неверном свете отступающей ночи все вокруг казалось каким-то нереальным. И это было нам на руку.

— Я хотел рассказать вам о Барте, — сказал я. — Я думаю, вам это будет интересно.

Выбравшись на верхнюю палубу, мы все рассредоточились по заранее распределенным местам. Димка прикрывал нас сзади, Борис с капитаном засели в капитанской рубке. Им сверху было все хорошо видно.

Папа оживился. Мама еще была где-то далеко-далеко. Она уселась на софу рядом с папой.

Степка с Фирой — малый со старым — тоже участвовали в операции. Куда же без них? Они спрятались за шезлонгами на корме.

— Мы долго ждали, что ты раскроешь секрет Барта. Но начать рассказывать мне оказалось нелегко.

Спальный коридор верхней палубы контролировали отец и Сева. Они засели в отцовой каюте, готовые выскочить оттуда в любую минуту.

— Видите ли, — начал я, — у Барта бывают сновидения, кошмары, тогда он кричит… но это вы знаете. Он вечно кого-то представляет… и это нормально для мальчишки: например, игра в охоту или что там еще, но иногда я вижу, что он обнюхивает землю, как собака, или откапывает отвратительную грязную кость и потом носит ее в зубах — вот это уж слишком.

Командовал операцией, естественно, Климов. Он со значительным лицом руководил нашими действиями, знаками показывал, куда надо идти и что делать, беззвучно ругался, недовольный нашей непонятливостью, и вообще вел себя, как всегда, вызывающе.

Я сделал паузу, ожидая их реакции. Мама повернула голову и к чему-то прислушивалась, будто к шелесту ветра. Папа подался вперед и заинтересованно слушал.

По его сигналу одетая в Аллочкино вечернее платье Лялька выбралась из своего укрытия и медленно пошла по палубе вдоль борта яхты.

— Говори, говори, Джори, — ободрил меня папа. — Мы тоже не слепые. Мы видим, как Барт изменился. Страшась продолжать, я понизил голос:

Дойдя до середины, она остановилась, оглянулась назад, как бы спрашивая, можно ли действовать дальше, и, получив разрешение, подошла вплотную к окну кутузовской каюты и прилипла к стеклу. Что она там увидела, неизвестно, но похоже, что Кутузов ее не увидел. Поэтому Лялька постояла-постояла да и постучала в окно своим «дорожным» газовым пистолетом. Вообще-то у Ляльки и настоящие пистолеты имеются и даже винтовки. Все-таки она охотник. Но этот пистолет потому и называется «дорожный», что она всегда берет его с собой в дорогу, куда бы ни ехала.

— Я несколько раз собирался рассказать вам это, но боялся, что вас это встревожит.

— В общем-то это не оружие, — говорит Лялька, — а так, пукалка для острастки. Но все-таки с ним как-то спокойнее.

— Пожалуйста, не утаивай ничего, — попросил папа. Я посмотрел папе в глаза, но побоялся взглянуть на маму, зная, что она напугана.

Увидев в Лялькиных руках пистолет, Климов чуть не взвился за своей тумбой, за которой он прятался.

— Леди, живущая в соседнем доме, дарит Барту дорогие подарки. Это она подарила ему щенка сенбернара по имени Эппл, а также железную дорогу с двумя миниатюрными поездами. А самую большую комнату в доме она превратила в игровую — специально для Барта. Она бы и меня задарила подарками, но Барт не позволяет ей.

— Откуда у нее оружие? — прохрипел он. — Она что с ума, что ли, сошла?

Они в немом изумлении посмотрели друг на друга. Потом папа сказал:

Но ему никто не ответил — не до него было.

— Что еще?

Я сглотнул слюну и услышал свой незнакомый, осипший голос. Я перешел к самой мучительной части своего рассказа:

После того, как Лялька постучала в окно кутузовской каюты, там, видно, произошло кое-какое движение, потому что Лялька резко отпрянула назад и пошла вдоль борта в сторону кормы. Идти Лялька старалась не спеша и с присущей ей грацией. Но по напряженной спине было видно, что она далеко не спокойна. Да и кто на ее месте был бы спокоен, когда в любую минуту сзади на тебя может наброситься убийца.

— Вчера я оказался возле стены… там, где дерево с дуплом, вы знаете… Я подстригал кусты, как ты показал мне, папа… вдруг почуял какой-то отвратительный запах… мне показалось, он идет из дупла. Я проверил, что там… я нашел… нашел… — Мне понадобилось глотнуть воздуху, прежде чем я смог выговорить. — Я нашел Кловера. Он был мертв и разложился. Я вырыл для него могилу. — Я поспешно отвернулся, чтобы вытереть слезы, и договорил остальное. — Я увидел, что его шея обмотана проводом. Кто-то специально убил его!

Они сидели молча, оба напуганные и шокированные. Мама смахнула слезы: она тоже любила Кловера. Руки ее дрожали. Ни она, ни папа не спросили: кто же убил Кловера? Из этого я сделал вывод, что они думали так же, как и я.

Подойдя к краю борта, Лялька ухватилась за поручни и романтично уставилась на проплывающие мимо берега. Ветер красиво трепал ее свежевыкрашенные светлые волосы, ярко-красное вечернее платье плотно (даже слишком плотно) облегало Лялькину фигуру, а шифоновый шарфик резво бился по ветру. Короче, ни дать, ни взять картинка из девятнадцатого века.

Перед сном папа пришел в мою комнату и около часа расспрашивал меня: что обычно делает Барт? Куда он ходит? Кто такая эта женщина по соседству? Кто ее дворецкий? У меня чуть отлегло от сердца. Теперь они начнут думать, что предпринять. А я в эту ночь последний раз оплакивал Кловера. Ведь мне скоро пятнадцать, я уже почти мужчина, а слезы не для мужчин. По крайней мере, не для «мальчиков» под метр восемьдесят.

Я сидела в своем укрытии и, замерев как мышь, боялась даже дышать — не дай бог произвести какой-нибудь шум. Впрочем, это было совершенно излишним. Гул работающих двигателей и плеск воды с лихвой перекрывали все остальные звуки. Так что в принципе можно было не только спокойно дышать, но и даже слегка шевелиться. Но я старалась не делать ни того, ни другого и словно превратилась в соляной столб.

— Оставь меня в покое! — взвился Барт, когда я попросил его не ходить больше в соседний дом. — И не рассказывай больше про меня, а то смотри, пожалеешь.

Неподалеку от меня за какой-то здоровенной железной тумбой сидел на корточках Климов. Он тоже замер в ожидании и был похож сейчас на гончего пса. Он весь напрягся, подобрался и было видно, что в любую секунду готов сорваться с места и броситься Ляльке на помощь.

Каждый день приближал нас к сентябрю и к школе. Я наблюдал, как Барт становится все более озлобленным. Родители наши, по моему мнению, слишком мягки к нему.

Я глянула в сторону капитанской рубки. Там картина была похожая: к стеклу прилипли две потные от нервов физиономии — Борькина и капитанова. Капитан в эту ночь тоже не спал и из солидарности принимал участие в нашей операции.

— Послушай меня, Барт, перестань представляться стариком по имени Малькольм Нил Фоксворт, кем бы он там ни был! — Но Барт уже не мог остановиться: все так же хромал, все так же хватался за «больное» сердце.

Я засмотрелась на капитанскую рубку и чуть было не прозевала момент, когда ситуация у борта вдруг резко переменилась. Сначала я даже не поняла, что произошло. Все-таки шум двигателей здорово перекрывал все остальные звуки.

— Никто не жаждет твоего богатства, никто не ждет, что ты умрешь, чтобы его унаследовать. Бедный безумный братец, нет у тебя никакого наследства!

Я только увидела, что Лялька вдруг отлепилась от края борта и какой-то деревянной походкой двинулась в сторону кормы.

— У меня двадцать миллиардов десять миллионов пятьдесят пять тысяч шестьсот долларов и сорок два цента! — Он загибал пальцы. — И еще я не помню, сколько у меня запрятано в сундуках, так что я могу утроить эту цифру! Если человек может сразу вспомнить, сколько у него денег, то он еще не богат. — Я даже не подозревал, что он в силах назвать такую цифру.

Честно говоря, я была удивлена. Почему туда? Так ведь не договаривались. Там же из всей нашей засады находятся только Степка да Фира. А это не бог весть какое прикрытие. Она что забыла, что ли?

Когда я произносил что-нибудь саркастическое, Барт сгибался пополам, как он боли, и валился на пол. Он хватал ртом воздух:

Однако Лялька упорно двигалась в ту сторону. Мне из своего укрытия было плохо видно, что же там происходит, и я посмотрела на Климова. Может, он что-нибудь понимает?

— Быстрее!.. Пошлите за врачом… Принесите мои таблетки… Я умираю… Моя левая рука…

Кажется, Климов действительно что-то понимал, поскольку не только приподнялся с корточек, но и держал уже наготове пистолет.

Однажды я не выдержал и вышел на улицу. Я сел на скамью и достал книгу, чтобы почитать и успокоиться. Барт достал меня. Если ему так необходимо актерствовать, то почему он выбрал именно эту роль — хромого старого придурка с больным сердцем?

«Неужели стрелять будет?» — подумала я и еще больше испугалась. А вдруг Климов не очень хорошо стреляет и случайно заденет Ляльку?

— Джори, тебе все равно, если я умру? — Барт вышел за мной.

Я с ужасом перевела взгляд в сторону кормы. Что там сейчас происходит?

— Абсолютно.

А там происходило следующее. Откуда ни возьмись, на палубе вдруг появилась Альбина. Впрочем, откуда она появилась, известно. Она же еще с ночи сидела в шезлонге и дремала, и теперь Лялька своими хождениями наверняка ее разбудила.

— Ты никогда не любил меня!

«Ах, как это некстати,» — подумала я.

— Ты мне нравился больше, когда разговаривал, как мальчишка своего возраста.

Надо было заранее увести Муранову с палубы. А теперь вся операция пойдет псу под хвост. Кутузов увидит на палубе постороннего человека и просто не выйдет из каюты. И зря мы старались, красили Лялькины волосы.

— А ты поверишь, если я тебе скажу, что Малькольм Нил Фоксворт — это отец той старой леди по соседству, и она моя бабушка, моя родная бабушка?

— Это она тебе сказала?

Я посмотрела на Климова, потом оглянулась на капитанскую рубку, где, замерев в ожидании, сидели Борька и капитан, потом снова перевела взгляд на корму. Там, по-прежнему, уцепившись за поручни и грациозно замерев в красивой позе, стояла Лялька. Лица ее видно не было, только длинные светлые волосы. И сзади Ляльку невозможно было отличить от Переверзевой. Ну по крайней мере на расстоянии. При этом стояла она по-прежнему одна.

— Нет. Это мне сказал Джон Эмос. И еще он мне рассказал кое-что. Джон Эмос много мне рассказывает. Он рассказал мне, что папа и дядя Пол — вовсе не родные братья, это мама все выдумала, чтобы скрыть свой грех. Он говорит, что мой настоящий отец — Бартоломью Уинслоу, и он сгорел в огне. Наша мама соблазнила его.

Кутузова нигде видно не было. Впрочем, оно и понятно. В конце концов не дурак же он. Он наверняка уже увидел Альбину и теперь затаился в своей каюте, как мышь.

Соблазнила? Я внимательно посмотрел на него.

— Черт бы ее побрал, эту Альбину, — прошипела я сквозь зубы. — Раз уж напилась, так спала бы себе в сторонке и никому бы не мешала.

— А ты знаешь, что значит это слово?

Я сказала это очень тихо, и к тому же из-за шума ветра и гула двигателей мои слова все равно невозможно было бы услышать, но Альбина как будто бы их услышала. Она медленно обернулась назад и окинула палубу тяжелым взглядом.

— Не-а. Но это плохо, по-настоящему плохо!

Мы сидели, спрятавшись в своих укрытиях, и увидеть кого-либо из нас Альбина не могла, да она и не увидела, но зато мы увидели ее глаза.

— Ты любишь нашу маму?

Боже мой! Ничего подобного видеть мне раньше не приходилось. Это были совершенно белые глаза, как у слепой.

Он забеспокоился. Глаза его еще больше потемнели. Сел на землю. Не знает, что ответить. По-моему, на этот вопрос, если любишь, надо отвечать не задумываясь.

— Барт, сделай одолжение мне и облегчи жизнь себе. Пойди прямо сейчас и расскажи маме с папой все, что тебя беспокоит. Они все поймут. Я знаю, ты думаешь, что мама любит меня больше, чем тебя, но это не так. У нее в сердце хватит места для десяти своих детей.

«Что это с ней? — пронеслось у меня в голове. — Что у нее с глазами?»

— Десяти?! — вдруг закричал он. — Ты намекаешь, что мама возьмет еще детей?

А Альбина меж тем все приближалась и приближалась к Ляльке. И теперь между ними оставалось каких-нибудь десять метров или даже меньше.

Он вскочил и побежал неловко, подпрыгивая, как старый хромой человек; будто взятая на себя роль и в самом деле лишила его всей природной ловкости.