— А я не заставляю!
И старуха улыбнулась: мол, смотри, какая добрая, разве нет?
Выходит, старая ведьма вовсе не сжалилась над ней. Начало прекрасного дня, говорите… Колючку трясло, она не знала, что делать. Заорать? Расплакаться? Укусить Скифр прямо в рожу? В конце концов из горла ее вырвалось нечленораздельное бульканье, и она, широко шагая, ушла к реке. В ушах все еще звенел хохот команды. Колючка сжимала зубы и шагала, шагала, обхватив руками полуобкорнанную голову.
У матушки было зеркальце в серебряной оправе — она им дорожила как зеницей ока. Колючка часто поддразнивала ее: мол, ты над ним так трясешься, потому что слишком себя любишь, но прекрасно знала истинную причину: это был подарок от отца. Тот привез зеркальце давным-давно, когда ездил в Первогород. Колючка терпеть не могла смотреться в него. Лицо слишком длинное, щеки впалые, нос слишком острый, глаза слишком злые. А сейчас она бы с удовольствием сменяла на то отражение нынешний глядящий из воды ужас.
Она припомнила, как мать, тихонько напевая, расчесывала ей волосы, и как, глядя на них, улыбался отец. Она припомнила смех и теплоту обнимающих ее рук. Свою семью. Свой дом. Она схватилась за мешочек под рубахой и подумала, как жалко выглядит, таская с собой кости отцовских пальцев. Но это все, что у нее осталось. И она смотрела на отражение, на свою изуродованную голову и качала головой. Рядом появилось еще одно — высокое, стройное и бесцветное.
— Зачем ты привез меня сюда? — спросила она, сердито разбивая оба отражения ладонью.
— Чтобы наши враги сделались союзниками, — ответил отец Ярви. — Чтобы привести помощь Гетланду.
— Если ты не заметил, у меня не очень хорошо получается заводить друзей!
— У всех свои недостатки.
— Но я-то зачем тебе понадобилась? Зачем ты нанял Скифр учить меня?
Служитель опустился на корточки рядом с ней:
— Ты доверяешь мне, Колючка?
— Да. Ты спас мне жизнь.
Колючка поглядела в его бледные голубые глаза и вдруг подумала: а стоит ли доверять такому хитрому и коварному человеку?
— И я дала тебе клятву. Разве у меня есть выбор?
— Нет. Поэтому — верь мне.
И он оглядел уродливо обкорнанные волосы.
— Может, это и выглядит непривычно, но я считаю, что тебе идет. С короткой стрижкой ты выглядишь… по-особому. Свирепо так. Не как все.
Она фыркнула:
— Это точно.
— Ну так и что? Я-то, честно говоря, думал, что тебе нравится быть не как все. Что ты от насмешек только расцветаешь — как цветок на навозе!
— Это только так кажется, — пробормотала она. — Держать хорошую мину при плохой игре очень трудно.
— Можешь поверить — я в курсе.
И они долго так сидели над водой и молчали.
— Поможешь мне обрить вторую половину?
– А вы как думаете, сын ваш… может что-то знать об убийствах?
— А не хочешь оставить ее так?
— Вот так? А зачем? Что люди скажут?
– Да весь район знает, – вздохнула женщина. – Скольких молоденьких на тот свет отправили, это ж как не знать.
Ярви оглянулся на команду:
— Они? Да пошли они.
– А… вы простите… какое-то отношение он иметь может? Хотя бы через автомобиль?
— Да пошли они… — пробормотала Колючка.
– Олежек? – искренне удивилась Фирко. Кошелев ожидал возмущения, негодования, фраз вроде «как вы смеете», но не разумного спокойствия. – Да нет. У него легкие слабые, кашляет. И ручки плохо двигаются. Да и с головой плохо – какой из него убийца.
А и впрямь… И она зачерпнула воды и пригладила волосы на неостриженной половине. А что? Не такая уж и плохая идея… Оставить все как есть. И ходить вот так — наполовину обритой. Свирепой такой. Чтоб все смотрели и обмирали.
— Да пошли они!
– Как же ему водительское выдали?
И она коротко рассмеялась.
— Ты не единственная в команде, кто странно выглядит. И потом, — тут Ярви высохшей рукой смахнул ей с плеча отстриженное, — волосы — они отрастают.
– А ему и не выдали, – пожала плечами женщина. – Он только по хутору катается, да иногда выезжает на речку порыбачить, тут машин мало. И водит он медленно очень, быстро боится. Ой, только вы…
* * *
– Не переживайте, я же не сотрудник ДПС. Кому вы даете автомобиль?
Целый день они с трудом выгребали против течения — Священная становилась все у́же, а берега ее — все обрывистей. Ральф хмурился, осторожно ведя корабль мимо камней, окаймленных белой пеной. В тот вечер, когда над заросшими лесом холмами небо окрасилось закатным красным, они добрались до верхних волоков.
– А ваши уже спрашивали в прошлом году. Считайте, всему хутору. Иногда сын с кем-то на рыбалку ездит, тогда он не за рулем.
На берегу стояла весьма странная на вид деревня. Разрослась она благодаря торговле с прибывающими кораблями, и в ней все дома были разные — ни одного одинакового: кто-то построился из дерева, кто-то из камня, а кто-то сложил из дерна землянку, похожую на курган древнего героя. Здесь осели люди с берегов моря Осколков, которые плыли на юг, и люди из Калейва и Империи, которые путешествовали на север, и люди из лесных племен и даже из коневодов, которые ехали по своим делам на восток или на запад. Семена, которые ветер принес со всего мира. Семена, которые благодаря странной удаче решили прорасти именно здесь.
– С Олегом можно поговорить?
Здешний люд одевался кто во что горазд и обычаев придерживался разных, но знатно поднаторел в одном: как выбивать деньги из путешественников. Однако в жилах отца Ярви не зря текла кровь Золотой Королевы — он тоже внакладе не остался. С каждым он торговался на его собственном наречии, очаровывал барышников улыбками или приводил в замешательство каменным безразличием, и всегда добивался своего: они так и увивались вокруг служителя, предлагая товар по самым низким ценам. А когда он в конце концов сторговал у старостихи селения восемь здоровенных бородатых буйволов, она долго не могла проморгаться и все таращилась на несколько жалких монеток в своей ладони.
– Да, он сейчас с гусями. Идемте, я вас провожу.
— Отца Ярви вокруг пальца не обведешь! — сурово заметил Бранд, когда они завороженно наблюдали за переговорами — волшебство, да и только.
На заднем дворе Фирко открыла калитку и показала на тропинку, ведущую к водоему. Спустившись, Кошелев обнаружил там хлипкого невысокого парня, сидящего у самой воды и наблюдавшего за птицами. Разговор с ним ничего нового не дал, кроме личной уверенности Эдуарда: кто-кто, а этот к убийствам не причастен.
— Хитрее человека я в жизни не встречал, — покивал Ральф.
Но Кошелев сдаваться не собирался:
Вдоль берега здесь тянулось натуральное кладбище кораблей: остатки бревен-ходов и катков, сломанные мачты и весла, даже изогнутый старый киль с обломками шпангоутов — ни дать ни взять скелет корабля, который спустили с холмов в сильно побитом виде и решили разобрать на запасные части. Команда тут же вооружилась топорами и стамесками, и к моменту, как Отец Месяц показался на небе, «Южный Ветер» уже стоял килем на двух хороших бревнах-ходах, а весь груз перетаскали в два нанятых в деревне фургона.
– А чаще всего кто у вас машину берет?
— Тренироваться будем? — спросила Колючка, наблюдая, как команда по своему обыкновению рассаживается у огня и заводит разговоры о том о сем.
Фирко пожала плечами:
Колл как раз начал пересказывать одну из самых неприличных баек Одды, все покатывались с хохоту.
– Да все.
Скифр поглядела на нее, глаз блеснул в свете костра.
– Все мужского роду, – меланхолично уточнил сын, глядя на гусей.
— Уже поздно, и завтра тяжелый день. Ты что, действительно хочешь тренироваться?
– Ну да, Олежек, – похвалила мать его за уточнение. – Это правда. Мужского.
Колючка отпихнула носком сапога валявшуюся на земле стружку:
— Ну хотя б чуть-чуть…
После Фирко настал черед проверять «шестерку», которую на текущий момент забрал перевезти доски «дядька с конца деревни», а заодно и дядьку.
— Из тебя получится отличный убийца, детка. Берись за оружие.
Кошелев ехал вдоль посадок, по-над речкой с замершими в жаре камышами, по пустому хутору, где по засохшей горячей земле лениво ходила пара кур и дремали в теньке собаки. Благоденствие и тишина… И как же страшно вспоминать, что здесь совершалось. Такой покой, и столько боли.
Ральф, конечно, пинками разбудил всех на рассвете. Все потягивались и ворчали, изо рта шел пар — холодно.
Дядьку Эдик нашел быстро – сначала увидел «шестерку», мирно стоящую в самом конце улице Дальней – она и впрямь была Дальней, край хутора, дальше простирались поля. Багажник авто был открыт, а рядом суетился полненький низенький дядька в круглой шляпе, без рубашки, весь мокрый. Он вытаскивал из машины разного размера железки и аккуратно клал их на траву рядом с собой. На приветствие Кошелева откликнулся дружелюбно и сообщил, что его зовут дядя Юра.
— Подъем, говнюки! Впереди — самый тяжкий день вашей никчемной жизни! Подъем!
– Вам машинку надо?
Вообще-то у них все дни были тяжелые, прямо начиная с отплытия из Торлбю, однако кормчий не соврал. Волочь корабль через холмы — тяжело. Прямо очень тяжело. Потому что это корабль, и ты его, эту дуру здоровенную, волочешь. На себе.
– Мне посмотреть. Вы часто ее берете?
Они со стоном тянули за канаты, рыча от натуги, налегали грудью на торчавшие весла, плечом толкали корпус, когда ходы застревали или цеплялись за корягу, хватались друг за друга, задыхаясь, истекая по́том, единой вонючей кучей. Упряжка из четырех быков тащила корабль, однако вскоре на всех уже живого места не осталось: синяки от падений, кровавые ссадины от канатов, ветки хлестали, щепки отлетали и тоже ранили…
– Сейчас пореже. Как эти несчастья начались, внучку перестали пускать сюда. – Дядька пригорюнился. – А раньше ее брал, катал то на рыбалку, то в лесок. Но беру, в две недели раз – точно, на ночное езжу.
– А всегда получается забрать?
– Я же сначала договариваюсь. Вам, может, лимонада холодного?
Сафрит пошла вперед — очистить путь от нападавших веток. Колл то и дело нырял под киль с ведром смолы и свиного жира — смазывать, чтобы корабль скользил ловчее. Отец Ярви понукал возчиков на их собственном языке, а те, правда, не тыкали в быков стрекалом, а только тихонько выговаривали им что-то.
– Попозже, спасибо. А кто еще машину берет, не знаете?
А дорога шла вверх, всегда вверх. Да и какая то была дорога — так, слабый след в траве среди камней и корневищ. Часть команды вооружилась и отправилась дозором в лес, чтоб бандиты врасплох не застали. Разбойники часто поджидали в засаде корабли, чтоб разграбить товар, а людей продать в рабство.
– Да весь хутор, кому надо.
— Продать команду корабля — намного выгодней, чем продавать товар команде, это как пить дать.
Кошелев обходил «шестерку», смотрел на колеса. Задние поновее, переднее левое поистерлось, правое еще прилично выглядит: рисунок как рисунок, направленный, стандартный. Надо делать «беговую дорожку», но это хорошо бы и машину изъять, а подо что ее изымешь… Он перевел взгляд на салон:
И Одда тоскливо вздохнул — видно, что по опыту знал, что к чему.
– Я погляжу?
— Или чем тащить корабль через лес, — прорычал Доздувой.
– Да не вопрос, – махнул рукой дядя Юра. – Я пока перетягаю.
— Береги силы, скоро подымать его будем, — процедил Ральф сквозь стиснутые от натуги зубы.
Матерь Солнце поднималась все выше и палила безжалостно. Над тяжело ступающими волами и командой зажужжали крупные мухи. С обкорнанной головы Колючки пот лил ручьями, капал с бровей, заливал нижнюю рубаху, просоленная жесткая ткань натирала соски. Многие разделись до пояса, а кое-кто и ниже. Одда и вовсе трудился в одних сапогах, выставляя на всеобщее обозрение чудовищно волосатую задницу — таких даже у зверей, небось, не бывает…
Эдик начал осмотр. Машину давно не мыли, поэтому перчатки быстро стали темными; оперативник методично, слева направо, от карманчика верхнего козырька, двигался по автомобилю. Собственно, он не знал, что искал, поэтому каждый предмет рассматривал с одинаковым спокойствием. Как и прямоугольник, который нащупал в щели между ручником и завернувшимся ковриком. Пальцы почувствовали плотный пластик. Оперативник потянул за уголок… показался прямоугольничек с фотографией и печатью.
Школьный проездной погибшей Лизы Романовой!
Колючке бы под ноги смотреть, но она то и дело поглядывала в сторону Бранда. Другие ворчали, спотыкались и ругались на чем свет стоит, а он молча упорно шел, глядя строго вперед. Мокрые волосы облепили стиснутые челюсти, мышцы на покрытых каплями пота спине и плечах вздувались от напряжения — но он тянул лямку без единого слова жалобы. Вот это сила. Сила, подобная той, что была у отца. Спокойная, уверенная мощь, как у Отче Тверди. Колючка припомнила, что сказала королева Лайтлин: «Дурак хвастается тем, что собирается сделать. Герой — делает, что должен, без лишних слов». Колючка снова покосилась на Бранда: эх, стать бы хоть немного похожей на него…
Кошелев замер.
— Да-да-да, — одобрительно промурлыкала Сафрит, поднося к потрескавшимся от жажды губам мех с водой — они пили, не выпуская из рук канаты. — Парень что надо…
Колючка тут же отвернулась и чуть не подавилась водой:
Дядя Юра продолжал вытаскивать из багажника железки, греметь ими друг о друга.
— Ты о чем это?
— Да так, ни о чем особенном, — и Сафрит насмешливо поцокала языком. — А ты чего отвернулась, хе-хе?
Кошелев изначально допустил ошибку, когда полез в машину сам. Это стало возможным исключительно потому, что он уперся в рисунок протектора, который, если бы совпал хотя бы с одним из обнаруженных на местах преступлений, можно было бы в этот же день осмотреть под протокол и официально – никто бы на этой раздолбайке колеса менять не кинулся. Он зациклился на протекторе и забыл, что все найденное в салоне авто при изъятии должно быть зафиксировано в присутствии понятых. И что теперь делать, Кошелев не знал.
Однажды они даже разминулись с кораблем, который тянули в противоположном направлении мокрые от пота люди из Нижних земель: кивнули друг другу, привет, мол, но дыхание на приветствия и прочие разговоры тратить не стали. Во всяком случае, Колючка и так еле дышала: в груди словно огонь разожгли и каждая мышца болела. Даже ногти на больших пальцах ног болели!
Аккуратно держа карточку, Эдик задом вылез из машины, отошел на пару шагов в сторону, набрал Демьяненко.
— Я… грести… не люблю, — прорычала она, — но, сука, лучше грести, чем тащить… корабль… посуху…
– Помочь чем? – крикнул от багажника дядька. Кошелев отрицательно покачал головой. – А, ну я тут!
Из последних сил они вытащили «Южный Ветер» на какой-то особо крутой взгорок и оказались на ровном месте. Бревна-ходы со скрипом замедлились и остановились.
– Леш, такая ситуация, – проговорил в телефон Эдик. – Я в машине нашел документы убитой Романовой, которая с «серии».
— Отдых! — провозгласил отец Ярви.
– Да ты что?! Какая машина?!
В ответ раздался целый хор благодарных постанываний, все привязывали канаты к деревьям и падали, где стояли, прямо на торчащие из земли корни.
– «Шестерка», с хутора. Только я, короче… сам тут, без протокола лазил.
— Благодарение богам, — прошептала Колючка, ощупывая разламывающуюся от боли спину. — Под горку тащить легче. Мне так кажется…
— Подождем — увидим, — отозвался Бранд, прикрывая глаза ладонью.
– Ага, – понял Демьяненко. – Услышал тебя. Положи документы на место, позови понятых. Изыми на протокол, потом попросим поручение под это.
Здесь-то земля шла под уклон, а дальше в дымке угадывался новый подъем. Лесистый склон за лесистым склоном — оказалось, впереди их ждал отрог повыше того, что они уже преодолели.
Колючка неверяще таращилась вдаль.
— Еще выше! Твою мать, лучше б меня камнями раздавили…
– Да я уже полчаса тут копаюсь при мужике одном…
— Это никогда не поздно успеть, — заметил отец Ярви. — Радостей жизни у нас не в избытке, но уж камней мы точно сумеем набрать!
– Да и хрен на него. Или ты думаешь, он причастен?
Человек, который сразился с кораблем
Кошелев посмотрел на дядьку, который тащил к сараю «колено».
Проснулись все злые и усталые, как собаки, — все тело болело после вчерашних трудов, а впереди их ждал такой же тяжкий день. Даже Одда не стал шутить, когда увидел длинный лесистый склон под ногами и слабый блеск воды в туманной дали.
– Точно нет.
— По крайней мере, дорога под гору, — заметил Бранд.
– Ну раз нет, вписывай и его понятым. И знаешь что? Изымай документы отдельным протоколом, сейчас следаку позвоню, заберем всю машину. Вдруг там какие следы. И шины твои проверим.
Одда фыркнул, отворачиваясь:
— Ну-ну…
Аккуратно изъятый по всем правилам и упакованный проездной Лизы Кошелев лично, с благословения следователя, отнес в криминалистическую лабораторию, где настойчиво, раза четыре, попросил эксперта достать все, что только будет возможно, а именно – отпечатки пальцев.
Бранд скоро понял, что тот имел в виду. «Южный Ветер» трудно было тащить вверх по склону. А на пути под гору корабль норовил все время укатиться вниз, и удержать его было не просто труднее — это оказалось довольно опасной работой. Поскольку волок петлял и не отличался шириною, волов пришлось выпрячь. Вместо них, по шесть с каждой стороны, впряглись люди: руки по локоть обмотали тряпками, спины — одеялами, и вперед, крест-накрест веревки накинули и помаленьку пошли вниз, удерживая корабль на канатах. «Южный Ветер» качался на ухабах и пытался съехать с волока в лес. Колл шагал впереди со своим ведром, смазывая ходы, когда те начинали дымить.
– Эдик, – с сомнением сказал эксперт, – очень… не уверен. Я посмотрю, конечно…
— Держи! — ревел Ральф, подымая ладонь. — Держи его!
— Попробуй удержи его, — хрипел Бранд.
– Это по «серии».
Ему, конечно, выдали канат. А так всегда: если люди знают, что ты можешь таскать тяжести, они тебе всегда эти тяжести вручают. А сами отступают в сторону с виноватой улыбочкой. Вообще-то он был не новичок в работе — сколько всего на хребтине перетаскал, зарабатывая им с Рин на корку хлеба. Однако так, как сейчас, он на работе не ломался: мокрый от пота канат накручен под локтем, через плечо, вперехлест через другое — и режет тело с каждым шагом, ноги дрожат от напряжения, сапоги скользят по мягкой земле, усыпанной палой листвой и хвоей, впереди у Одды из-под ноги летит пылюка, из груди рвется кашель, сзади хрипло ругается Доздувой…
– Грязный, видишь, какой.
— Когда ж мы до этой сраной реки дойдем? — свирепо прорычал Одда через плечо — они ждали, пока с тропы убирали поваленное дерево.
— С меня рекой льет, можно целый корабль пустить, — и Бранд помотал головой — с мокрых волос полетели во все стороны крупные капли пота.
– Вижу. Мы еще машину вам пригоним.
– Да с машиной попроще, чем с этим. Ладно, оставляй.
— Щас Сафрит воды даст, так я вам тоже цельную реку напружу, — заметил за спиной Доздувой. — Фрор, расскажи, как шрам получил, а?
Сразу после криминалиста оперативник пошел в кабинет, где, порывшись в своем сейфе, достал две внушительные папки и спросил у Постовенцева, опрашивающего заявителя:
— Брился, вот и обрезался! — отозвался с другой стороны корабля ванстерец, затем подождал немного и добавил: — Никогда не брейтесь топором, ребята!
– Начальник у себя?
Колючка шагала сзади — им пятерым поручили тащить мачту. Бранд чувствовал ее острый взгляд между лопаток — наверное, до сих пор злится за то, что он про ее матушку сказал… Ну что ж, она не виновата. Это ж не она уплыла прочь и бросила Рин одну-одинешеньку… Видно, всякий раз, когда ему, Бранду, шлея под хвост попадала, дело было в нем — на себя он злился, вот что. Надо бы извиниться перед ней. Но слова что-то не шли. Не умел он разговаривать, вот что. Днями мог сидеть, придумывать, что и как скажет, а как рот раскрывал — ерунда какая-то изнутри лезла.
– Вроде. Что, дела запросил?
Он вздохнул:
– Нет, сам хочу показать.
— Эх, язык мой — враг мой… Лучше мне рот вообще не раскрывать…
– А… – И Максим утратил интерес к Кошелеву.
А тот, захватив со стола еще и свой блокнотик, отправился к начальнику розыска.
— Эт точно, — услышал он Колючкин голос из-за спины и уже хотел было развернуться, чтобы достойно ответить — и потом огрести за этот ответ, это уж как пить дать, как…
Эдик Кошелев всегда был очень обстоятельным. Это качество граничило с занудством и мешало ему знакомиться с новыми людьми, находиться в компаниях, заводить друзей. В работе это очень часто вынуждало Эдика задерживаться много дольше положенного, выполнять то, что другие успевали в течение дня, на выходных. Но обстоятельность имела и обратную сторону – все, за что он ни брался, исполнялось на двести процентов. Но даже то, что об этой обстоятельности был в курсе весь уголовный розыск, Газиев глазам своим не поверил, когда Кошелев положил ему на стол два огромных тома и сказал:
…веревка натянулась и дернулась, и протащила его прямо в кучу прошлогодней листвы, он закачался и едва удержался на ногах…
— Держи! — заорал Доздувой и резко потянул свой канат.
– Это наработки по «серии». Я кое-что нашел.
И тут лопнул узел — с резким, как хлыстом стегнули, звуком, и Доздувой с отчаянным воплем опрокинулся на спину.
Одда выдохнул: «Боги!», тут же упал вниз лицом, сшиб идущего следом, тот выпустил свой канат, веревка захлопала, извиваясь, словно змеюка.
– Эдик, что это? – Газиев потянул к себе первый том, пролистал и посмотрел на своего сотрудника еще раз. – Что ты нашел?
С хлопаньем крыльев взлетела птица, «Южный Ветер» клюнул носом, кто-то с другой стороны заорал, когда веревка резанула его по плечам, развернула, раскрутила — и сбил с ног Фрора, а от неожиданного рывка все повалились наземь, как кегли.
И тут Бранд увидел — Колл. Парень лежал под килем со своим ведром и в ужасе смотрел, как вздрогнул и наклонился над ним нос корабля. И пытался на спине выползти из-под скрипящего, ползущего на него корпуса.
– Сейчас буду объяснять.
Времени думать и прикидывать не осталось. Может, это было благое дело. Отец Бранда всегда говорил, что думать — это не по его части.
– Так… а это терпит?
Он, рассыпая палые листья, сиганул с тропы и быстро обвязал канатом здоровенное дерево, крепко вцепившееся бугристыми корнями в склон.
Вокруг орали, натужно скрипели доски, что-то щелкало и ломалось, но Бранду было не до этого — он упер один сапог в дерево. Другой. И со стоном вытянул — ноги, потом спину, изо всех сил натягивая обмотавшую плечи веревку, вытягиваясь в струнку, прямо как торчащая из ствола ветка.
Кошелев пожал плечами.
Ох, если б он тоже был из дерева… Натянутый до предела канат звенел, как струна арфы, глаза лезли из орбит, веревка скребла по коре дерева, обдирала ладони, резала мышцы. Он стиснул зубы и прикрыл глаза. И крепче вцепился обмотанными тряпкой руками в канат. Держать. Держать и не отпускать, мертвой хваткой, как Смерть держит умирающих.
– «Серия» продолжается девять лет. Наверное, терпит.
Непосильная ноша. Слишком тяжело. Но раз уж взвалил ее на себя, какой прок жаловаться?
– Давай через два часа? И если это «серия», наверное, ребят надо позвать? Или, – Газиев вспомнил периодические всплески идей о причастности к убийствам сотрудников, – ты только мне хочешь показать?
В ушах зазвенело сильней — «Южный Ветер» сползал, сползал, и держать стало еще тяжелее, и он тихо, протяжно застонал, но не сдавался: если уступить и ослабить колени, спину, руки, его согнет пополам.
– Можно и с ребятами. Если сбивать не будут.
Тут он открыл глаза — на мгновение. Сквозь листву сеялся солнечный свет. Кровь на дрожащих от напряжения запястьях. Дымится обмотанная вкруг ствола веревка. Где-то далеко звучат голоса, гуляет эхо. Он зашипел — веревка дернулась и зазвенела, немного съехала — впиваясь в тело, как пила.
– Скажу, чтоб молчали. – Хоть начальник розыска и не допускал мысли, что под его подчинением работает убийца, но ему стало поспокойнее. – Тогда здесь же в 16:00, и к кабинету, скажи, чтобы пришли.
Держаться. Не отпускать. Он не подведет команду. Кости затрещали, канат врезался в плечи, руки, запястья, он же ж на части его порвет, дыхание с сипением вырывалось из груди, он фыркал, как ломовая лошадь с натуги…
Держаться. Не отпускать. Он не подведет свою семью. Все тело дрожало, мышцы полыхали огнем боли.
Мир исчез — есть только он и этот канат. Только усилие, и боль, и тьма.
В 16:00 собрались все работавшие по «серии» оперативники, за исключением дежурившего Ковтуновского. Но от него и толку было не слишком много, поэтому его выезда на происшествие никто не заметил. Сотрудники расположились полукругом за самым большим столом и приготовились оценивать «сыщицкую работу» Эдика Кошелева.
И тут он услышал тихий голос Рин над ухом:
— Отпусти.
А работу, помимо осмотров, схем, анализов, опросов и тому подобного, Кошелев проделал гигантскую.
Он помотал головой, вытягиваясь до предела, поскуливая…
— Бранд, отпускай!
По дереву гулко ударил топор — и он упал, и падал, падал, а мир вокруг крутился и крутился. Его подхватили сильные руки, опустили на землю. Сил не было, ноги-руки болтались, как тряпочные.
Он запросил сведения о судимости на всех мужчин половозрелого возраста близлежащих населенных пунктов; отобрал всех, совершавших преступления против личности, и отдельно – всех, совершивших убийства, причинения тяжких телесных повреждений, а также преступления против половой свободы и неприкосновенности. Но и на этом Эдик не остановился. По всем личностям, осужденным за указанные преступления, он запросил копии приговоров.
Над ним стояла Колючка, а за ее спиной сияла Матерь Солнце, золотя щетинку со стриженой стороны ее головы.
— А где Рин? — прошептал он.
Вместо шепота вышло сипение.
Газиев с изумлением листал приговоры, полученные не только из местных судов, но и из Астраханской, Белгородской, Кировской областей, из Уфы, из ЯНАО, из Краснодарского края – конца этой географии не было. Отдельным блоком шли запросы во все города и веси о преступлениях за последние двадцать лет со схожей окраской и ответы на них, тоже с копиями принятых процессуальных решений. На каждого фигуранта – адресная справка, рапорт участкового того округа, куда преступник отправлялся после отбытия наказания. Как у оперативника хватало времени с учетом его текущей нагрузки, Газиев не понимал.
— Отпускай.
— Ох.
Оказывается, он так и не разжал кулаки. Понадобилось серьезное усилие, чтобы разжать дрожащие пальцы, и Колючка тут же принялась разматывать канат — тот был влажным от крови.
– И что я нашел в итоге, – заключил Кошелев. – Только девять человек совершили за последние годы преступления, схожие с нашей «серией», и вышли на свободу раньше, чем «серия» началась в нашем районе. В других регионах сходные «серии» либо отсутствуют, либо по ним уже отбывают наказание преступники. Из девяти человек трое скончались в период времени с 2000 по 2003 год, двое снова попали в места лишения свободы и отбывают наказания по сей день, один служит батюшкой в храме под Смоленском, места проживания не покидает и участковым характеризуется положительно…
Она вздрогнула и резко крикнула:
— Отец Ярви!
– Шибануться, – не удержался Джалимов. – Если нас так обяжут по всем преступлениям работать, я пойду в оркестр. Эдик, никому больше эти талмуды не показывай.
— Прости, — просипел он.
— Что?
– Батюшкой в храме? – Глаза Постовенцева становились все шире.
— Я… не надо было мне так говорить… о твоей матушке…
Кошелев спокойно продолжал:
— Заткнись, Бранд.
Тут она замолчала, а вдали вдруг заговорили, а птица высоко на ветке пронзительно засвиристела.
– Из троих оставшихся: гражданин Сумский, преступления совершены в Тверской области, местонахождение с 2006 года неизвестно. Насиловал и душил женщин, поздно возвращавшихся с работы, по дороге с электричек, в лесном массиве. Трупы закапывал. После обнаружения четвертого трупа пойман, срок наказания – восемнадцать лет лишения свободы, вышел по УДО в 1999-м. Гражданин Бехтерев изнасиловал, облил бензином и поджег несовершеннолетнюю. Двенадцать лет лишения свободы, вышел в 1998-м, зарегистрирован в Борисовском районе, ПГТ Сухое, по месту регистрации не проживает, последний раз был задержан за хулиганку полгода назад в Цимлянске. Гражданин Жонов, в городе Зеленодольске Республики Татарстан изнасиловал, задушил двух женщин, облил трупы бензином, поджег. Освободился в 1998 году, отбыл по месту регистрации в Помары, но оттуда выехал в неизвестном направлении.
— А самое главное, мне кажется, что это все правда.
— В смысле?
— Не злись, пожалуйста. Это больше не повторится.
– Жонов!
Вокруг собирались люди, над ним нависали размытые тени.
— Вы такое когда-нить видели?
– Козел с хутора! – одновременно с Джалимовым подскочил и Демьяненко.
— Да он его один держал, один!
— Про такое токо в песнях поют, вот же ж…
Кошелев кивнул.
— Ага, уже стихи сочиняю, — донесся голос Одды.
– У меня есть глубокое убеждение, – так же спокойно продолжил маленький оперативник, – что нам необходимо получить постановление на обыск в домах Жонова и Бехтерева. Последний, предположительно, до настоящего времени проживает у своей любовницы в Цимлянске, адрес имеется.
— Ты спас мне жизнь, — тихо сказал Колл, и глаза у него были как плошки, и вся щека в смоле.
– Эдик, – покачал головой Газиев. – Ты, конечно, настоящий детектив. Но обысков нам на основании одних приговоров не дадут.
Сафрит поднесла к губам Бранда мех с водой:
– Не терпящий отлагательств давай проведем, – влез Демьяненко. – Потом узаконим.
– А если не найдем ничего?
— Его б корабль раздавил…
– Тут не одни приговоры, – возразил Кошелев. – У любовницы Бехтерева есть бежевый автомобиль. А Жонов дружит с Олегом Фирко, который всем подряд дает кататься на своих бежевых «Жигулях». У Жонова и у Бехтерева частные дома, в которых легко спрятать канистры с бензином, это не в квартире их держать.
— И сам бы разбился, — сказал Ральф. — И плакала б тогда наша помощь Гетланду…
– Да нет, Эдик, это не основания.
— Нам бы самим тогда помощь понадобилась, эт точно…
– А если алиби нет?
Даже глотать получалось с трудом:
– Ты и алиби проверял?!
— Я… каждый б то ж самое сделал…
– Проверил, – нехотя сказал Кошелев, – но они условные – «дома сидел, гулял, бухал». Подтвердить или никто не может, или подтверждает любовница. Да и не помнят они уже, столько лет прошло.
— Смотрю на тебя и вспоминаю старого друга, — сказал отец Ярви. — Сильная рука. И большое сердце.
— Один взмах — один удар, — проговорил Ральф, почему-то сдавленным, тихим голосом.
– А этот, третий? Сумский? Его списываем?
Бранд поглядел на то, чем занимался служитель, и его замутило. Канат стер кожу на руках до крови — алые змеи вокруг белых ветвей обвились, ни дать ни взять.
– На него я ориентировки разослал. Но эти двое прямо под рукой.
— Болит?
– Жонов, – теперь уже с сомнением проговорил Демьяненко. – Слишком нагло он ведет себя. На осмотры лезет.
— Так, щиплет…
– На осмотры он как раз не лез, это ты его потянул.
— Слыхали?! — проорал Одда. — Щиплет! Слышали? А ну, рифму к щиплет кто мне даст?
— Скоро заболит, — тихо сказал отец Ярви. — И шрамы останутся.
– Но рядом-то крутился.
— Память о подвиге, — пробормотал Фрор — он-то был докой в том, что касалось шрамов. — Шрамы героя.
Бранд поморщился: Ярви перевязывал руки, и теперь ссадины и порезы дико болели.
— Какой я герой, — пробормотал он.
– Да там весь хутор рядом крутился. Леш, – Газиев внимательно проглядывал листы приговора Егора Жонова, – надо что-то придумать. А здесь что… «обнаруженный в ходе обыска паспорт потерпевшей»… – Он поднял голову, посмотрел на оперативников: – Украл и спрятал паспорт! Наши тоже все без документов.
Колючка помогла ему сесть.
— Я сразился с веревкой и проиграл.
Кошелев с надеждой смотрел на начальника розыска.
— Нет.
– Ну?
И отец Ярви сколол края повязки булавкой и положил высохшую руку ему на плечо.
– Эдик. – Газиев смотрел в материалы, думал. – Я сейчас со всем этим поеду в комитет. Будем просить обыски. Но мало, мало оснований… Еще бы хоть что-то.
— Ты сражался с кораблем. И выиграл. Положи это под язык.
И он сунул Бранду в рот сухой листик.
– Просите сразу «не терпящих», – убедительно повторил Демьяненко. – Разберемся.
— Поможет от боли.
— Развязался. Узел развязался, — сказал Доздувой и заморгал: в руке он все так же сжимал разлохмаченный конец своего каната. — Что за злая удача?
— Такая злая удача преследует людей, которые не проверяют, крепко ли завязаны узлы, — зло покосился на него отец Ярви. — Сафрит, подготовь в повозке место для Бранда. Колл, поедешь с ним. Смотри, не давай ему больше геройствовать.
Постановления на обыск в жилище, как и следовало ожидать, по основаниям «есть у нас чуйка» оперативникам не дали, но на «в случаях, не терпящих отлагательств» неожиданно согласился Желин, от которого как раз содействия ждали меньше всего. Газиев был уверен, что дотошный и соблюдающий каждую запятую следователь не станет лезть в дом к даже не свидетелям, не имея на то оснований. Но Желин невозмутимо сообщил, что, если есть хоть какая-то зацепка, надо ехать, а с судом уже потом разберемся, и, если что, он лично принесет официальные извинения.
Сафрит быстро соорудила постель из спальных одеял. Бранд попытался было сказать, что он вполне может идти, но все видели — нет, не может.
Обрадованные сотрудники запланировали выезд на следующее же раннее утро, а начать решили с Цимлянска.
— Так! А ну ложись! Лежи и сопи в две дырки! — гаркнула она, наставив на него палец.
– Уже сразу отбить и, если что, тащить в отдел, а нет – на обратной дороге тогда ко второму, – рассудил Демьяненко. – Все равно возвращаться. Как раз и Жонов с работы к тому времени придет.
– А где он работает?
Ну и как тут возражать? Колл уселся рядом на бочонок, и повозка тронулась под гору, подскакивая на ухабах. Бранд морщился при каждом толчке.