Наталья Александрова

Тур поехавшей крыши







Кеша галантно открыл дверцу машины, помог девушке выбраться на тротуар.

— Ну вот, здесь я живу! — она показала на красивый подъезд, украшенный лепниной, в которой стыдливо пряталась камера видеонаблюдения. — Может, зайдешь выпить кофе? Или, может быть, чего-нибудь другого? У меня много чего есть!

На такое откровенное приглашение Кеша, как настоящий джентльмен, мог ответить только утвердительно. Впрочем, он на что-то подобное и рассчитывал.

Эту девушку он подсадил полчаса назад, проезжая мимо ночного клуба. Девица была что надо — ноги от ушей, волосы до попы, круглые голубые глаза, не обремененные интеллектом, аппетитный бюст. Само собой, увидев на ночной улице такое чудо, Кеша не смог проехать мимо. Правда, когда она села к нему в машину, он заметил, что на безымянном пальце незнакомки красовалось обручальное кольцо.

И сейчас он невольно скосил глаза на это кольцо.

Перехватив его взгляд, девица усмехнулась:

— А, ты насчет мужа беспокоишься? Забудь, он по делам улетел в Штаты, вернется не раньше среды!

— А, ну если так, я всей душой! — обрадовался Кеша.

Через пять минут она открыла дверь квартиры, пропустила его вперед, щелкнула выключателем.

— Хорошо устроилась! — одобрил Кеша, оглядев просторный холл, мягко освещенный хитро спрятанными в потолке лампами.

В интимно приглушенном свете тускло отсвечивал узорный паркет, белели в нишах мраморные статуи.

— А, это все дешевка, новодел! — девица сбросила туфли, прошлепала босиком к полукруглой арке, обернулась и, сладко потянувшись, промурлыкала:

— Проходи в спальню, зайчик, я сейчас приду! Чего тебе принести выпить?

— Водку с мартини, смешать, но не взбалтывать! — процитировал Кеша классику.

— Тебя случайно зовут не Джеймс Бонд? — хихикнула она. — Ладно, будет тебе водка с мартини!

— Эй, а где у тебя спальня? — спросил Кеша удаляющуюся спину.

— Вон там! — она неопределенно махнула рукой на северо-запад.

Кеша отправился в указанном направлении, и, миновав несколько роскошно обставленных комнат непонятного назначения, обнаружил просторное помещение с зеркальным потолком и шкурой белого медведя на полу. Посреди этого помещения стояла огромная кровать в форме сердца, так что, скорее всего, это и была спальня.

Приключение обещало быть интересным.

Кеша быстро разделся, сдернул с кровати розовое кашемировое покрывало, под которым обнаружились черные шелковые простыни, юркнул под одеяло.

Вскоре в дверях появилась хозяйка.

Она успела переодеться — если, конечно, можно назвать одеждой короткий розовый халатик и розовые домашние туфельки с пушистыми помпонами. В руках у нее был поднос с двумя бокалами.

— Ты уже устроился? — проговорила она с милой улыбкой. — Молодец! Вот твое мартини…

Она поставила подносик на пол возле кровати, халатик при этом распахнулся, и Кеша с удовольствием увидел, что под ним ничего нет, кроме самой хозяйки.

Красотка непринужденно сбросила халатик, нырнула под одеяло и всем телом прильнула к Кеше.

На какое-то время он забыл обо всем на свете.

Опомнился Кеша оттого, что в его спину воткнулось что-то твердое и холодное. Неловко повернувшись, он вытащил из-под простыни большой черный пистолет.

— Это что такое? — проговорил он, тупо разглядывая оружие.

— А, это? — она опустила ресницы. — Это мой пистолетик… у каждой девушки должно быть оружие, правда? Ведь в наше время так много плохих людей!

— Ничего себе пистолетик!

— Но я люблю все большое! — она хихикнула, укусила его за мочку уха и прошептала: — Да брось ты его на пол! У меня мелькнула вот какая идея…

Идея оказалась очень интересной, и Кеша снова надолго потерял счет времени.

На этот раз его отвлекло от постельных забав более существенное событие.

— Вы тут очень неплохо проводите время! — раздался в дверях спальни насмешливый голос.

Кеша повернулся на этот голос и увидел на пороге рослого широкоплечего мужчину в твидовом пиджаке, с бритой наголо головой и маленькими злыми глазками.

Кеша натянул на себя черную простыню и дрожащим голосом спросил свою неугомонную партнершу:

— Это еще кто?

— Где? — она повернулась и побледнела.

— Вася… — забормотала она, пытаясь спрятаться за Кешину спину, — Васечка, это совсем не то, что ты подумал…

— Да?! — бритый мужик ухмыльнулся. — Надо же! Не то? Вы, наверное, разрабатываете дизайн-проект нового загородного дома? Или, может быть, обсуждаете модели причесок?

— Это что — муж? — шепотом спросил Кеша. — Ты же говорила, что он вернется только в среду…

— Отстань, дурак, не до тебя! — отмахнулась от него красотка, и снова залебезила: — Ну, Васенька, это вышло случайно… сама не понимаю, как… это больше не повторится…

— Конечно, не повторится! — проговорил бритый обманчиво спокойным голосом.

В следующую секунду он наклонился и что-то поднял с пола, точнее, с медвежьей шкуры.

Кеша с ужасом разглядел в его руке тот самый пистолет, который не так давно нашел в постели.

— Вася, положи его! — истерично выкрикнула девица. — Ты же не хочешь…

— Именно хочу! — рявкнул муж. — Мне это надоело! Мне надоело каждый раз находить в твоей постели каких-то ублюдков! Я покончу с этим раз и навсегда!

Черный пистолет полыхнул огнем, и на простыне, прикрывавшей наготу красотки, расплылось красное пятно. Кеша скатился с кровати на пол и отполз в дальний угол комнаты, в ужасе глядя на пистолет и ожидая следующего выстрела.

Бритый, однако, не торопился его убивать.

Он посмотрел на Кешу с брезгливой усмешкой и процедил:

— А ну, выметайся отсюда, пока жив!

— Да, я сейчас… я немедленно… меня уже нет… — забормотал Кеша, поспешно собирая с пола свою одежду.

В дверях спальни он оглянулся и увидел белое, безжизненное лицо красотки и смятую, залитую кровью постель.

— Пошел вон! — рявкнул бритый, и через секунду Кеша уже скакал на одной ноге по коридору, пытаясь на ходу натянуть брюки.

Еще через секунду он уже был на улице. Брюки он кое-как надел, рубашку торопливо застегнул и даже сумел отдышаться. Правда, перед его глазами все еще стояло белое как мел лицо его одноразовой любовницы и залитые кровью шелковые простыни.

Кеша вдохнул холодный ночной воздух и прикрыл глаза.

Может быть, все это ему только померещилось? В конце концов, он видел эту женщину один раз в жизни и даже не успел спросить, как ее зовут…

Он подошел было к своей машине, и вдруг его кто-то окликнул:

— Иннокентий Антонович, можно вас на два слова?

Кеша вздрогнул и оглянулся.

В нескольких шагах от него была припаркована темная машина с опущенным стеклом, из которой выглядывал седой человек в неуместных ночью черных очках.

— В чем дело? — испуганно спросил Кеша.

Анна и Сергей Литвиновы

Он хотел поскорее уехать и забыть ужасные события сегодняшней ночи, но что-то в голосе незнакомца заставило его застыть на месте. И еще то, что этот тип назвал его по имени и отчеству.

Ветер из рая

— Сядьте в мою машину, — приказал незнакомец не допускающим возражений голосом.

— Почему в вашу? Зачем в вашу? — забормотал Кеша. — У меня своя машина есть…

Однако ноги уже сами несли его к темной машине, и через несколько секунд Кеша уже осознал себя сидящим на пассажирском месте рядом с мрачным незнакомцем.

— Хорошо повеселились? — осведомился тот бесцветным голосом.

Вдохновлено реальной историей.В то же время все герои и событиявымышленыи ничто не показано в точности как было.В романе много курят и пьют алкоголь.Это вредно! Мы сами не курим и вамне советуем, а алкоголь употребляем помалуи ответственно – чего и вам желаем.
Кеша не ответил, да его ответ и не имел значения.

На какое-то время в машине воцарилось молчание. Наконец Кеша не выдержал и проговорил:



— Что вам от меня нужно? Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Я не только это знаю, — охотно ответил седой. — Я знаю, где вы проведете остаток своей жизни.

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2024

Кеша понимал умом, что нужно помалкивать, однако собственный голос предал его:

— Где же? — спросил он испуганно.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо, 2024

— На зоне, Иннокентий Антонович, на зоне! — жизнерадостно ответил незнакомец. — Правда, могу вас утешить — это продлится недолго. Не потому, что вас выпустят по условно-досрочному освобождению, а потому, что вы долго там не протянете.

Павел Синичкин

— По… почему? — спросил Кеша несколько невпопад.

Наши дни

— Потому что вы, Иннокентий Антонович, извиняюсь, слабак! На зоне вас очень быстро сломают. Знаете, как поступают на зоне с такими слабаками?..

Мой отец исчез.

— Я не о том… — Кеша сглотнул и попытался взять себя в руки. — За что меня посадят? Я не совершил ничего противозаконного…

Второй раз в моей жизни.

— Как за что? — незнакомец изобразил голосом и лицом искреннее недоумение. — За убийство, конечно же!

Я никогда раньше в своих записках не рассказывал ни о своей семье, ни о другом личном. За исключением Римки и чувств к ней и о наших отношениях. Но это потому, что она стала полноправным участником моих расследований и (с недавних пор) младшим акционером детективного агентства «Павел».

Однако прочее мое жизнеописание не имело никакого отношения к сыщицкому делу – поэтому какого ляда буду я грузить вас, мои любимые читатели, посторонними историями? Зачем стану живописать личные и интимные взаимоотношения? Совершенно вас это не интересует. Совсем не за этим вы открываете мои заметки. Вы ищете детектив – и я преподношу его вам.

— Какое убийство? Я никого не убивал!

— Да уж будто! — незнакомец усмехнулся. — Вы только что вот в этом самом доме убили свою случайную знакомую Алису Сергеевну Петуховскую.

Но в данном случае мой родной отец тоже оказался персонажем детектива. Да какого!

— Да никого я не убивал! — заверещал Кеша и попытался выбраться из машины. — Это меня чуть не убили, а я… я даже не знал до этой минуты, как ее зовут!

— Сидите! — прикрикнул на него седой. — Сидите, если не хотите загреметь на зону! На месте преступления сотни ваших отпечатков, а самое главное — ваши пальчики остались на орудии убийства!

В детстве я его почти не помнил. Он в первый раз исчез, когда я еще в школу не пошел. Да и до того являлся в моей жизни крайне эпизодически.

Кеша похолодел: он вспомнил, что действительно держал в руках тот чертов пистолет…

Помню, как он однажды принес домой настоящий пистолет. Боевой, красивый, весомый. Выщелкнул обойму, проверил, есть ли патрон в стволе, и дал мне подержать. Помню, как меня поразила тяжесть оружия, насколько удобно оно лежит в руке – ни разу не сравнить с игрушечным пластмассовым. Я тогда поднял макаров, прицелился. Отец нахмурился: «Никогда не наводи оружие на людей!» – «Оно ведь не заряжено!» – «Все равно, раз навел – значит, готов человека убить. А это неправильно, ты ведь не хочешь убивать меня или маму?» Я навел оружие на старый черно-белый телевизор «Таурас», нажал на спусковой крючок. Боек вхолостую щелкнул, и отец отобрал у меня макаров.

— Кажется, до вас дошло, — спокойно проговорил его собеседник. — Значит, вы готовы к серьезному разговору.

Помню лето и как мы с отцом купаемся, плаваем по подмосковному водохранилищу на надувном матрасе. Этот матрас возвышает нас (в моих глазах) среди остальных отдыхающих: не так много есть у кого в собственности подобные личные плавательные средства! Где-то на берегу на песочке нас ждет мама. А мы с папаней загребаем на матрасе вдвоем и оказываемся довольно далеко от берега. При этом плавать я не умею, но с отцом мне совершенно не страшно, я даже не задумываюсь, что могу вдруг утонуть. Но неожиданно кто-то из нас совершает неловкое движение, матрас переворачивается, а мы с ним оказываемся в воде! Но я все равно нисколько не боюсь – и не тону! Наоборот, мне страшно, что пойдет ко дну отец, и я кидаюсь его спасать: хватаюсь под водой за его ногу и начинаю тянуть вверх. Матрас не успевает далеко уплыть, папа уцепляется за него, потом выбрасывает меня из воды на его влажную поверхность, а следом вылезает сам и смеется.

— Разговору? — растерянно переспросил Кеша.

И следующий эпизод – наверное, последний, больше с ходу не припомню. Тоже лето. Мы живем где-то на даче – кажется, снимаем, потому что собственной дачи или там участка у нас не было – и вдвоем с отцом идем в лес. А на обратном пути – мы почти вернулись и уже неподалеку от дома, в самой деревне, – нас вдруг застигает дождь, и мы не прячемся, не скрываемся от него, хотя могли бы. Есть и раскидистые деревья вокруг, на деревенской уличке, да и к кому угодно в избу можно постучаться. Но отец предлагает наоборот: «Побежали?» Я с восторгом отвечаю: «Побежали!» – и мы несемся по мгновенно раскисшей от дождя земле. А сверху нас поливает сплошной поток, мы оба немедленно становимся мокрыми, и я вижу, как рубашка прилипает к отцовскому телу. Но мы скоро добегаем до дома, и мама принимается бухтеть: «Не могли переждать… ребенка мне простудишь…» Мать в воспоминаниях об отце присутствует на заднем плане, она обычно выступает этаким ворчащим цербером: и того нельзя, и этого, и здесь папаня неправильно поступил.

И тут для него забрезжила слабая надежда. Если этот страшный человек хочет с ним о чем-то говорить, значит… значит, для него еще не все потеряно! Значит, есть шанс остаться на свободе!

Но больше, сколько ни рылся в памяти, ничего связного про отца припомнить я не мог.

— Совершенно верно, — седой как будто прочитал его мысли. — У вас есть еще шанс.

Может, вы скажете, детское сознание прихотливо сохранило о нем лишь отдельные, самые яркие моменты. Нет. Когда я в более взрослом возрасте стал расспрашивать об отце мамашу, она, поджав губы, крайне скупо рассказывала, что сама видела папаню от силы два-три месяца в году. «Формально мы с ним шесть лет прожили, а фактически, если все дни суммировать, меньше года, – кривилась она. – Удивляюсь, как он тебя-то успел мне заделать!»

— Говорите! — выдохнул Кеша. — Только… только попрошу вас, снимите свои очки, а то мне как-то неуютно…

Незнакомец хмыкнул, придвинулся к Кеше и снял свои черные очки. Глаза под очками оказались удивительно яркими, как будто в них горели два раскаленных угля.

Она вообще никогда не отзывалась об отце комплиментарно, вечно задним числом ругала. Но в ее брани в то же время проскальзывала, чувствовалась затаенная гордость: мой-то был ого-го, орел!

— Что… что я должен сделать? — пролепетал Кеша.

«Ма, раз он такой плохой, что ж ты за него замуж-то вышла?» – дивился я вслух, когда удавалось вызвать ее на откровенность.

— Вот это уже нормальный разговор! — удовлетворенно кивнул седой. — А то — никого не убивал! Не совершал ничего противозаконного! Слушать противно! Да нет такого человека старше трех лет, кто бы не совершил ничего противозаконного!

— Только можно попросить вас… — Кеша вжался в сиденье. — Наденьте ваши очки…

«Дура была, – отвечала она просто. – Молодая, глупая. А он, собака, красавчик. Но всем ведь известно: красивый муж – чужой муж».

— То снять, то надеть… ладно, бог с вами! — он снова надел очки и начал деловым тоном: — Вы бываете дома у Андрея Януарьевича Хвалынского…

— Бываю… — пролепетал Кеша. — Но позвольте, причем тут Андрей Януарьевич?

— Будьте любезны не перебивать! — прикрикнул на него седой. — Если вы хотите остаться на свободе, вы сделаете вот что…

Насчет исключительной папаниной внешности – чистая правда. Когда он снова возник в моей жизни, через сорок с лишним лет после своего первого исчезновения, то и тогда, в возрасте семидесяти семи немалых годков, смотрелся по меньшей мере импозантно. Совершенно не расплывшийся, высокий, стройный, даже подкачанный. Буйная черная шевелюра, никакой лысинки, только редкие седые искорки в антрацитовой гриве. Глаза ясно-синие, не утратившие яркость и блеск. Дамочки в возрасте не то что пятидесяти-шестидесяти, а даже тридцати-сорока, я сам видел, западали и порой при виде его немели.

Он понизил голос и говорил довольно долго.

Да моя Римка тридцатисемилетняя! Глядела на него во все глаза, когда он к нам в офис явился! А потом, когда ушел, сказала, как припечатала: «А батя твой, хоть и старый, посимпатичней тебя будет. И мужского начала в нем больше».

По ходу его монолога Кешины брови удивленно поднимались все выше. Наконец седой замолчал.

— Если я это сделаю… — проговорил Кеша растерянно. — Откуда я знаю, что вы меня оставите в покое?

Ладно! Понятен мне был Римкин яд. С ней у нас очередной период сложных отношений наметился – после того, как я опубликовал историю о встрече в Болгарии с Елизаветой Федоровной и расследовании нападения на ее «Ситроен», – посему она не упускала возможности укусить меня. Но вокруг моего отца семидесяти-с-лишним-летнего реально вилась. И мурлыкала, когда кофе ему подавала, грудкой на его плечо опиралась. О женщины, ничтожество вам имя, как говаривал Островский.

— Очень просто. В обмен на ту вещь, которую вы принесете мне от Хвалынского, вы получите пистолет со своими отпечатками. И сможете поступить с ним, как вам заблагорассудится…

С другой стороны, наглядно стало понятно (через сорок лет!), какой эффект мой папаня производил на дамский пол, когда был в самой свежести и силе.

В голосе своего страшного собеседника Кеше почудилась легкая насмешка, в глубине его несчастной головы мелькнула мысль, что этот тип запросто может его обмануть, но сил не было сопротивляться.

Как он исчез тогда, в начале восьмидесятых? В советские еще времена? Зачем вернулся сегодня?

— Я согласен! — сказал Кеша быстро и выскочил из машины.

И почему, куда опять испарился?

Вот это, как говорится, хороший вопрос. Точнее, целых три вопроса.



— Это черт знает что! — со слезами в голосе воскликнула Лола. — Нет, ты только посмотри на это безобразие!

1981 год

— Ну что еще… — недовольно заворчал Леня Маркиз и нехотя поднялся с дивана, — ну опять тебе неймется…

На дворе была ранняя осень, и хоть солнце изредка и присутствовало на небосклоне, и деревья стояли в золотом уборе, но, перефразируя поэта, хоть «очей очарованье», но пора все же «унылая», и Леня был слегка недоволен жизнью. Да еще и шею где-то продуло, так что самое милое дело было поваляться в выходной на диване в тепле и попить чайку с лимоном.

Ага, дождешься от нее, как же! Воды простой — и то не допросишься!

Из конспиративной квартиры он вышел другим человеком. Прежде всего формально. Теперь значился Петром Борисовичем Зверевым, русским, уроженцем Владивостока, прописанным в этом городе на улице Электрозаводской[1], в доме пять дробь семь, в квартире номер ***.

Леня тяжко вздохнул и поплелся в гостиную, откуда раздавались Лолины негодующие вопли и лай Пу И.

Леня Марков, известный в специфических узких кругах под аристократической кличкой Маркиз, потому захандрил, что в делах его наблюдался небольшой застой. В июле-августе Леня по этому поводу не волновался — лето. Все Ленины клиенты, то есть те господа, которым требовался для деликатных поручений ловкий неболтливый человек, способный решить проблему быстро, без лишнего шума и насилия, а также по возможности не привлекая внимания полиции и других подобных органов, были людьми обеспеченными. Другие к нему и не обращались, поскольку гонорары за свои услуги Маркиз брал астрономические. И эти люди в августе делами не занимались, разве что только в экстренных случаях.

В новом имени заключалась, конечно, ирония. Остряки они – те, кто разрабатывал для него легенду. Был Синичкиным – стал Зверевым. Был милой пичужкой – стал зверем, неизвестно каким животным, но явно хищным.

Толстяк-подполковник Коржев из Приморского краевого управления БХСС протянул Синичкину/Звереву ключи от новой временной квартиры на улице Электрозаводской: верхний замок французский, нижний английский – и крошечный ключик от почтового ящика. Ни домофона, ни консьержки в те позднесоветские времена в жилых домах обычно не водилось – только в редчайших, предназначенных для партийной или артистической элиты.

Однако прошел август, минул сентябрь, начало октября, а специальный мобильник для связи с клиентами молчал. И Леня немножко забеспокоился — уж не распускает ли кто-нибудь о нем порочащие слухи? Он очень дорожил своей репутацией в деловых кругах.

– Дом старый, квартира убитая, – предупредил толстяк-подполковник. – Но вы ж там ненадолго останетесь? Как говорится, только погостить, нашим океанским духом пропитаться?

Можно было бы, конечно, не ждать у моря погоды, а обдумать какую-нибудь операцию и, пока суть да дело, с блеском ее провернуть. Ведь Леня Маркиз был мошенником, самым лучшим, мошенником высшей лиги и экстра-класса. Сам про себя он без ложной скромности утверждал, что некоторые его операции вошли бы в учебник для начинающих мошенников. «Если бы кому-нибудь пришло в голову такой учебник издать», — ехидно добавляла в таких случаях Лола.

Ему никто не ответил. Гость из Приморья не знал деталей операции, поэтому подозревал и опасался, что она способна повредить ему лично – оттого чувствовал себя неуютно и держался соответственно: суетился, подхихикивал и двух прочих участников мини-совещания, включая Синичкина-отца, младше его лет на пятнадцать именовал по имени-отчеству.

Он же выдал майору-оперу Синичкину-старшему военный билет на новое имя и пропуск во Владивостокский морской рыбный порт: Борис Зверев, кладовщик склада номер один.

Лолу Леня нашел буквально на улице — не потому что она там жила, а случайно. И взял ее в помощницы. Они прекрасно дополняли друг друга, ведь Лола была актриса, а стало быть, умела перевоплощаться. Театр она бросила (из-за собственной лени, утверждал Маркиз) и тратила теперь свое время и силы на то, чтобы воспитывать Леню и помогать ему в его трудной работе. Впрочем, работы-то как раз сейчас и не было.

Кладовщик – нижайшая, тишайшая должность. Но не при социализме, когда дефицитным товаром было примерно все. А если в его ведении, как на складе номер один рыбного порта, хранились рыба и икра, кладовщик автоматически становился хозяином жизни, наряду с официантом модного ресторана, слесарем автосервиса или парикмахером из салона красоты. Такие товарищи сидели на лучших местах в самых престижных ресторанах, в модных театрах и на закрытых кинопросмотрах.

Не было звонков от клиентов, и не было никаких мыслей по поводу предстоящих операций. Леня раздумывал так и этак, прокручивая в уме различные комбинации — выходило все не то.

– Когда будете у нас в крае, – продолжил угодливо Коржев, – в любое время дня и ночи милости просим, звоните. Вот связной телефон, кодовое слово «Боливар».

И поэтому он находился в подавленном настроении. Оттого и шея болела, ведь, как известно, все болезни от нервов…

– Почему вдруг «Боливар»? – строго спросил Синичкин. Ему не нравился пугливый Коржев, потому хотелось его поддразнить. – Лошадь? От слов: «Боливар не вынесет двоих?» – процитировал он О’Генри – или, скорее, ранний черно-белый фильм Гайдая, поставленный по мотивам его рассказов.

Лола, напротив, была довольна, что не дергают и не заставляют представляться то старухой-нищенкой, то уборщицей, то официанткой. Она с огромным удовольствием окунулась в заботы о собственной внешности и общение со своим ненаглядным чихуахуа по кличке Пу И, в которого вложила всю нежность бездетной женщины.

В прихожей Лене навстречу попался угольно-черный котище. Кот был большой и пушистый. На груди у кота была белая манишка. Кота Леня подобрал на лестнице собственного дома, когда у того был скверный период в жизни, и назвал Аскольдом в честь своего старого учителя, погибшего незадолго до этого. Иногда кот смотрел с таким выражением, что Леня всерьез задумывался о переселении душ.

– Какой конь, что вы говорите! – бурно запротестовал Коржев. – Боливар – лидер латиноамериканской революции.

— Аскольдик, — страдающим голосом спросил Леня, потому что шея при неудачном повороте головы отозвалась болью, — ну что там они еще придумали?

Аскольд дернул плечом, как будто буркнув: «Ах, не спрашивайте меня ни о чем, вообще оставьте в покое, сами разбирайтесь!» И ушел.

Леня вздохнул и открыл дверь в гостиную.

– Ладно, выкрутились, – усмехнулся опер. Синичкин-старший чувствовал себя хозяином положения. В конце концов, именно ради него прибыл с Дальнего Востока этот подполковник, для него созвано последнее перед заданием оперативное совещание.

Гостиная у Лолы была оформлена в желтых тонах. Тепло-персиковые обои, светлый натуральный паркет, мебель под орех и золотистые переливчатые занавески.

Прежние документы – паспорт на имя Семена Ивановича Синичкина и служебное удостоверение – он отдал своему куратору, третьему человеку, присутствующему на конспиративке, полковнику Гремячему. Партбилета у Синичкина-старшего отродясь не имелось, партийным он не был – хотя предлагали не раз и даже настаивали. А он отшучивался, что дисциплину придется нарушать: на собрания-то ходить не сможет, потому как слишком часто работает под прикрытием, вдали от родной парторганизации. И ему эти, да и другие опасные шуточки сходили с рук. А как призовешь к порядку опера, который сегодня на зоне в доверие к вору в законе втирается, а послезавтра внедряется в банду наркодилеров в Чуйской долине?

При таком интерьере комната казалась залитой светом, даже когда за окнами не было солнца. Еще у Лолы было много красивых комнатных растений — огромный фикус в углу, вьющаяся лиана и какой-то цветок без названия, который по весне выпускал дудку с гроздью розовых колокольчиков размером с кофейную чашку. Сейчас цветок скучал, голый и поникший.

— Ты только посмотри на это! — заорала Лола, увидев своего компаньона.

Из комсомола Синичкин-старший к 1981 году шесть лет как по возрасту выбыл – оперу недавно исполнилось тридцать четыре. Посему в анкетах с чистой совестью писал: «Беспартийный».

На широком подоконнике между кактусом и отцветающей азалией сидел большой разноцветный попугай. Попугай был породы ара и очень красивый. Когда-то, в позапрошлую зиму, в морозном феврале попугай влетел в открытую форточку. Да так и остался у них жить, потому что, хоть прилежная Лола и развесила по кварталу объявления о том, что найден говорящий попугай, никто на эти объявления не отозвался. Леня утверждал, что это неспроста, что хозяева попугая не хотят его брать назад, потому что птица наглая и противная.

Полковник Гремячий сложил все его документы в пакет, скрепил личной печаткой. Выдал билеты на самолет – на имя все того же Зверева. И несколько пачек наличными: сиреневые двадцатипятирублевки, радужные червонцы, синие пятерки. Отдельно – стопку величественных зеленых пятидесятирублевых купюр и еще более важных желтоватых сотенных.

Сердобольная Лола и слышать не хотела, чтобы отдать попугая в детский уголок или в зоопарк, птицу решили оставить в качестве третьего питомца и назвали Перришоном.

Синичкин обратил внимание, каким жадным и завистливым взором провожает владивостокский подполковник передачу денег.

Тут-то компаньоны хлебнули лиха. Во-первых, попугай оказался совершенно невозможным в быту. Он расклевывал семечки и посыпал шелухой пол в кухне. Он опрокидывал свою мисочку с водой на голову проходящих хозяев. Он выражался нецензурными словами и обзывался по всякому поводу и без повода. Он подучивал Пу И разным хулиганским штучкам. Кота он побаивался — тот, если его разозлить, мог и перья из хвоста повыдергивать, но Аскольд держался индифферентно и сразу же дал понять Лоле, что присматривать за наглой птицей не нанимался.

– На общую сумму пять тысяч. Пиши расписку, – сказал Гремячий. И не удержался, конечно, от того, чтобы не пробурчать: – Я понимаю, ноблесс оближ, чтобы войти в доверие, придется тратить, но постарайся все-таки поаккуратней с народным достоянием, не шикуй напропалую и сверх меры.

Когда попугай понял, что из дому его не выгонят, он обнаглел окончательно и взял моду гадить на Ленины умопомрачительно дорогие пиджаки. Правда, Лола пыталась утверждать, что делает он это исключительно из любви к порядку, дескать, она, Лола, никак не может заставить Леню убирать одежду в шкаф, так может Перришон сумеет его перевоспитать…

Купюры новоявленный Зверев завернул в самую зряшную из всех имевшихся при нем газет – «Советский патриот» и вместе с документами сунул в пластиковый кейс-дипломат. Потом он вышел в соседнюю комнату и там переоделся с головы до ног.

В результате от Маркиза попало всем, даже коту, а Перришону вообще обещали свернуть шею и зажарить.

Понемногу в квартире установилось перемирие, звери хулиганили в пределах нормы, но буквально за последнюю неделю с попугаем снова начались проблемы.

В обычной жизни майор Синичкин старался выглядеть как можно менее заметным: на ногах удобные, но внешне ничем не примечательные ботинки чехословацкой фирмы «Цебо», костюм от «Большевички», польская рубашка с планочкой. Но теперь на конспиративной квартире он превратился в настоящего модника. Каждая деталь туалета кричала о том, что он подлинный хозяин жизни: начиная от «родных», то есть не поддельных, а сшитых в самой Америке джинсов «Ливайс» и джинсовой курточки той же фирмы до итальянской рубашки «Бенеттон». Плюс на ногах кроссовки «Адидас» – тогда взрослым людям и отнюдь не на тренировке было незазорно носить спортивную обувь. (Сейчас эта мода, кажется, вернулась.) Наряд дополняли каплевидные солнцезащитные «полицейские» очки, а также аксессуары: блок сигарет «Мальборо» (не тех, что стала выпускать к Олимпиаде молдавская табачная фабрика, а опять-таки родных, из Штатов) и бензиновая зажигалка «Зиппо».

— Опять, — вздохнул Леня, посмотрев в окно.

Перришон сидел на подоконнике неподвижно, как будто был не живой птицей, а фигуркой, что устанавливают в садике на даче, наподобие гнома, ежика или лягушки. Он пристально смотрел в окно.

– Давай, Семен, или как там тебя, Петро, – напутствовал его Гремячий. – Ни пуха тебе, ни пера. Обстановку будешь докладывать по оговоренным каналам связи.

По каким каналам, какую обстановку и как часто докладывать – владивостокскому Коржеву знать было не надобно.

А там, за стеклом, прямо напротив, на наружном карнизе сидела ворона. Ворона была даже симпатичной — яркие глаза-бусинки и растрепанный хохолок. Сидела она также неподвижно и смотрела на попугая долгим, влюбленным взглядом.

Гремячий на прощание стиснул Синичкину-старшему руку и даже приобнял. Нормальный он был мужик, только, как все шестидесятники, начинавшие карьеру в оттепель, слишком верил в победу добра и справедливости над тьмой и подлостью.

— Перри, у тебя это так и не прошло? — удивился Леня.

У Синичкина, представителя следующего поколения, такой уверенности давно не было. Он кивнул на прощание владивостокскому подполковнику и пешком сбежал с третьего этажа в столичном сталинском доме на набережной Максима Горького[2].

Именно в этом доме некогда, сказывали, проживал шпион Пеньковский – когда органы его разоблачили, то, как гласила устойчивая легенда, в назидание прочим неустойчивым элементам сожгли заживо в печи крематория.

— Дур-рак! — ответил попугай, не отрывая глаз от вороны.

Двойные агенты кончают плохо – это майор Синичкин затвердил для себя накрепко.

— Вот так вот, — в голосе Лолы звучала самая настоящая злость, — вот как он теперь разговаривает!

— Это любовь, — констатировал Маркиз, — ничего не попишешь. Лолка, наш попугай влюбился!

Он вышел со двора на обочину проезжей части и поднял руку. Выглядел так, что извозчик не заставил себя ждать: даже при беглом взгляде издали он, весь в фирме, производил впечатление платежеспособного товарища.

Это началось с неделю назад. Ворона расположилась сначала на дереве, что напротив окна, затем перебазировалась на карниз. Она каркала что-то, потом замолчала. Перришон тоже смотрел на нее молча. Эти взгляды были так красноречивы, что Лола закрыла в доме все окна, оставив только малюсенькие щелочки. Влюбленные не могли соединиться и от этого страдали. Ворона покаркала немного и улетела. И вот теперь явилась вновь.

Остановилось не государственное такси, а частник. Один из счастливых обладателей «Жигулей» решил подкалымить, подзаработать на бензин, тем более упорно ходили слухи, что топливо вот-вот подорожает: с нынешних двадцати копеек за литр аж до сорока[3].

— Я этого не вынесу! — простонала Лола. — Ну сделай же что-нибудь! Видеть не могу эту уродину! Ой!

Подорожание, как и любое событие в СССР, затрагивающее интересы всего народа, вызвало волну анекдотов и шуток. Одну из них даже опубликовали в вольнолюбивой «Литературной газете», на обожаемой интеллигенцией 16-й странице, в юмористическом «Клубе 12 стульев»: «В связи с тем, что бензин стал дороже молока, теперь выгоднее стало ездить на корове».

Попугай сорвался с подоконника и бросился к Лоле с намерением сильно ударить клювом, она едва успела закрыться руками.

В самом деле! Молоко, как и другие товары первой необходимости, не дорожало в Стране Советов два десятилетия, и с сентября восемьдесят первого стало стоить дешевле бензина: 28 копеек за литр, если покупать в бидончик на разлив, и 32 копейки, если брать пакеты-пирамидки.

— Перри, она пошутила! — Маркиз отогнал попугая. — Лолка, следи за словами, ты оскорбила его нежные чувства!

Дядька, сидевший за рулем «жигуля», выглядел интеллигентно: какой-нибудь кандидат наук, а то и доктор.

– За три рубля на Коломенскую подбросите?

— Кар-ра… — нежно проворковал попугай, вновь взгромоздившись на подоконник, — Кар-рина хор-рошая…

– Садись, – кивнул мужик на соседнее кресло.

— Красивое имя, — одобрил Леня, подсаживаясь на подоконник.

При этом пришлось сдвинуть азалию, на что Лола негодующе зашипела, прямо как кот Аскольд, когда наступят на хвост.

По пути Синичкину пришла в голову новая мысль: в квартире все равно никого – Люся с семилетним Пашкой на даче, – а самолет через четыре с небольшим часа. Поэтому он лучше посидит в кабаке в Домодедове, пообедает, тем более дома, по случаю временно холостяцкой жизни, шаром покати. Да и не нравился ему больше родной дом. Ровно после того случая, когда в марте нынешнего года, внезапно вернувшись с очередного задания, он отпер дверь своим ключом и увидел… Впрочем, стоп. Он больше не будет это вспоминать и мусолить горькую тему.

— Была у меня одна знакомая Карина, — мечтательно продолжал Маркиз, — такая, знаешь… фигуристая… — он обрисовал в воздухе нечто, напоминающее восьмерку.

Лола фыркнула, но Маркиз махнул за спиной рукой — не мешай, мол, в сторонку отойди, у нас мужской разговор.

– А можешь меня сразу в Домодедово, в аэропорт завезти? – спросил водителя Синичкин-старший. – Только на Коломенскую за чемоданом заскочим. И еще в одно местечко по пути заглянем. Пятнадцать рублей за все про все дам.

— В принципе, как мужчина мужчину, я могу тебя понять, — вкрадчиво говорил Леня, — но видишь ли, Перри, дружище, ваша любовь, она… ну, у вас нет будущего.

– Поехали, – пожал плечами частник, – время у меня есть.

Попугай посмотрел удивленно и захлопал крыльями. Ворона за окном сделала то же самое.

Пятнадцать рублей до аэропорта составляло практически (как тогда говорилось) «два счетчика», то есть двойной тариф на такси. Зато не надо было вызывать по телефону машину, утомительно ждать ее у подъезда и, возможно, собачиться с ухарем-водителем. К тому же, хоть и просил Гремячий расходовать средства на оперативные нужды экономней, стопки денег, выданных полковником, жгли карман. «И надо ж мне, – оправдал он сам для себя мотовство, – поскорее входить в роль хозяина жизни».

— Ты хочешь сказать, что вы оба — птички? — догадался Леня. — Ну да, вроде бы есть по два крыла и клюв… Но, как бы это сказать… я в зоологии не силен, ну, в общем, в природе это выглядит так, как если бы Пу И влюбился в белую медведицу!

По пути они с водилой разговорились – точнее, Синичкин-отец обкатывал на случайном встречном свою новую легенду:

— Господи! — Лола схватилась за сердце и плюхнулась на диван.

— Кр-ретин! — рявкнул попугай, после чего повернулся к своей возлюбленной и закаркал что-то нежное.

– Я из Владика, вот в Москву к любимой мотался. Она у меня столичная штучка, прошлым летом отдыхали вместе у нас, в санатории в Приморье. Ну, и любовь, все такое, присушила меня, видать, – прилетел повидаться на недельку. Сейчас назад. Она билетершей в «Иллюзионе» работает. – Непонятно, откуда эта билетерша вылезла, сроду ни Люся, ни другие его девы ни малейшего отношения к кино не имели. Может, оттого, что, когда он голосовал, заметил краем глаза небоскреб на Котельнической, в цокольном этаже которого расположен, как известно, этот непростой кинотеатр. – И пацан у нее от первого брака, хороший мальчишка, Пашка, успел полюбить меня, как родного, – продолжал врать напропалую Синичкин-старший, выруливая близко к действительности. – И Люсьена в меня влюбилась, как кошка.

— Вот видишь! — заметила Лола. — Он ничего не слушает, он даже каркать научился.

А вот с этим, если в реальности, бабушка надвое сказала. Хоть и женились они по любви, за последнее время количество Люсиных претензий к нему множилось и множилось, катилось, как снежный ком, вплоть до реально выглядевшей угрозы: «Мне твои бесконечные отлучки надоели! Как соберешься на новое многомесячное задание – можешь после него домой не возвращаться». Да и последний эпизод с его неожиданным возвращением явно поставил под сомнение всю ее любовь.

— Ну, так открой окно, пускай он летит на крыльях любви! — предложил Леня, обидевшись на «кретина».

Поэтому в пустой квартире неподалеку от метро «Коломенская» он обошел все (две) комнаты – кто знает, может, и впрямь придется с ними, как и с Люськой, попрощаться?

— Да ты что, — испугалась Лола, — скоро холода наступят, а попугай — птица южная, он же замерзнет. И, кроме того, Ленечка, я вовсе не уверена, что он хочет улететь. Скорей всего она, эта нахалка, хочет влезть в нашу семью…

Прихватил с собой в дорогу две книжки, не противоречащие образу кладовщика – хозяина жизни: во-первых, впервые изданный посмертный сборник стихов Высоцкого «Нерв»[4]. Бедолага Высоцкий умер в прошлом году, в разгар московской Олимпиады, увидев при жизни напечатанным лишь одно свое стихотворение. И вот теперь, как бы извиняясь и исправляясь перед мертвым, советские издатели немедленно принялись тискать его стихи.

— Угу, хочет совратить нашего невинного мальчика, — поддакнул Леня. — Лолка, это в тебе говорят свекровские чувства.

Второй бестселлер – новый роман «Альтист Данилов». «Альтист» был аккуратно вырезан из «Нового мира», в котором печатался в прошлом году в преддверии все той же Олимпиады, и оформлен неизвестным умельцем в коленкоровый переплет.

— Что ж, прикажешь и свадьбу им устроить? — окончательно разозлилась Лола. — Купить невесте белое платье и фату? Ворона в фате — это круто!

Посидел пятнадцать секунд на чемодане, прикидывая, не забыл ли чего. Потом оставил ключи от родного дома на тумбочке в прихожей, захлопнул английский замок и сбежал вниз по лестнице. Затем попросил водилу зарулить в одно место – очереди там не было, и управился столь же быстро. Синичкин-старший умел располагать к себе людей, иначе грош цена ему была бы как оперу под прикрытием.

Вот и водила за то время, пока ехали до аэропорта, перед ним раскрылся. Выяснилось, что майор по первому взгляду почти угадал: шофер, хоть и не доктором наук оказался и даже не кандидатом, зато старшим научным сотрудником и замначальника отдела в исследовательском институте; естественно, в «ящике» – какая наука в Советском Союзе не была секретной!

— Ну, не расстраивайся, — Маркиз примирительно погладил свою боевую подругу по плечу, — я уверен, это у них скоро пройдет… И мы заживем по-прежнему.

– Жена у меня прекрасная, – делился он, – детишек двое, мальчик и девочка, квартира кооперативная на «Ждановской», зато теща – ух! С нами вместе живет, выписали ее по старости из Калязина. Я потому и домой не люблю возвращаться, пока она не заснет. Единственная отрада: слава богу, теща, как солдат-срочник, отбивается по команде, сразу после просмотра программы «Время».

— Твоими бы устами… — простонала Лола и ушла в ванную, чтобы поднять настроение.

– Заодно со мной и время проведешь, и заработаешь, – улыбнулся опер.

Маркиз понял, что чаю с лимоном ему в этом доме сегодня не дадут, и решил сам о себе позаботиться. Перед уходом он сделал щелочку в окне пошире.

– Денежки твои – мне перед женой алиби.

— Пролезть не пролезешь, но хоть поцелуетесь, — сказал он вороне.

* * *

Показалось или нет, что ворона ему подмигнула?

Пробок в ту пору в Москве не бывало, и минут через сорок они подрулили к «стекляшке» аэропорта в Домодедове.



На лужайке перед аэровокзалом, под сенью памятника-самолета Ту-134, расположились табором пассажиры. Сидели-лежали прямо на траве, кто на газетке, кто на постланной куртке, а иные и на одеялах. Коротали время, закусывали и выпивали – ресторан аэропортовский далеко не каждому был по карману.

Кеша припарковал машину не во дворе, а на улице. Ему было неуютно. С тех пор как он разговаривал позапрошлой ночью со страшным незнакомцем в черных очках, Кеша потерял сон и аппетит, он вздрагивал от шагов, раздававшихся сзади, а когда на лестнице собственного дома сосед, подойдя неслышно, дружески хлопнул Кешу по плечу, тот едва не упал в обморок.

На прощание Синичкин дал водиле не только обещанные пятнадцать рублей, но и пачку «родного» «Мальборо».

– Ух ты! – восхитился тот. – Я не курю, но попижонить иногда люблю, тем более такими сигаретами. Мерси вам мое с кисточкой.

В витринах магазинов Кеше мерещились страшные рожи, они гримасничали и насмехались над ним. Спина у Кеши каменела, ему казалось, что ее неустанно сверлит чей-то тяжелый недобрый взгляд. То есть он прекрасно знал чей — того неприятного типа, что пугал его приговором и зоной за убийство, которого Кеша не совершал.

Чтобы попасть в ресторан, разумеется, снова пришлось платить – как сказали бы сейчас, бытовая коррупция пронизала Союз сверху донизу, все хорошее можно было получить либо по блату, либо за деньги. Трешку опер дал швейцару, хотя можно было ограничиться рублем. Но тогда б его не посадили одного, да за хороший столик, у панорамного окна, не подогнали сразу официантку.

«А ты докажи!» — звучал в ушах ненавистный пугающий голос, и Кеша понимал, что выхода у него нет, ему нужно сделать то, что велел этот человек, только тогда появится у него маленький кусочек надежды, что удастся избежать зоны.

Подавальщице он немедленно подмигнул и сказал кодовую фразу: «Обслужи как своего». Это означало щедрые чаевые, а взамен он хотел всего-то, чтобы коньяк принесли неразбавленный; нормально, не до степени подошвы, пожарили антрекот, а салат из овощей заправили свежей сметаной и нашли бутылочку дефицитного боржоми.

А сделать нужно было вот что. Зайти в гости к Андрею Януарьевичу и взять у него золотые часы-луковицу. И принести их тому страшному человеку.

Ресторан в Домодедове был одним из (всего) двух московских, что работали круглосуточно. Второй – во Внукове. Но догоняться столичные гуляки ездили почему-то именно сюда. Поэтому официанты и бармены тут катались как сыр в масле.

Кеша даже в мыслях не употреблял слово «украсть». Хотя именно это и велел ему сделать тот человек. Но, в конце концов, Кеша решил выбрать меньшее из двух зол — лучше быть вором, чем сидеть за убийство, которого не совершал.

Советский официант – он ведь прекрасным психологом был и физиономистом. Старался не обсчитывать одиноких трезвых мужчин или семейные пары. (Хотя при возможности все равно обсчитывал.) Мало ли на что способен мужик, чтобы показать себя хозяйственным перед собственной супругой! Бывает, скандалу не оберешься из-за каких-нибудь лишних пятидесяти копеек.

С детства Кеша считался мальчиком-из-приличной-семьи. Его приличная семья включала маму и бабушку. И еще кота Васисуалия. Отца Кеша помнил плохо. Он оставил их с мамой, когда Кеше не было и трех лет. Это бабушка так выражалась — оставил. Не бросил, не сбежал, не ушел к другой женщине, а именно оставил. Бабушка всегда употребляла только это слово, так что Кеше представлялось в детстве, что они с мамой сидели в большом пакете, и папа оставил его на вокзальной скамейке, торопясь на поезд.

А вот разгульные хмельные компании обманывались напропалую. И любовные парочки тоже: никому из кобелирующих посетителей не хотелось показаться в глазах прекрасной дамы скаредным. Никаких компьютерных чеков не существовало, выписывали счета от руки, часто по принципу известной всем присказки, восходившей к стихотворению Маяковского из двадцатых годов: «Сорок да сорок – рупь сорок. Пиво брали? Два семьдесят. Итого с вас три шестьдесят».

Впрочем, такие мысли посещали его недолго. Отец уехал куда-то в другой город и присылал оттуда деньги на Кешу. Бабушка никогда отца не ругала, но если заходила о нем речь, голова ее вскидывалась вверх, отчего взгляд получался надменный, и острый подбородок торчал вперед слишком воинственно. Кеша уже знал, что таким образом бабушка выражает пренебрежение. Еще он с детства запомнил слово «мезальянс». Это бабушка так отзывалась о браке своей дочери, беседуя со старинными подругами за чашкой чая, когда думала, что Кеша ее не слышит.

Официанты своими доходами, как правило, с поварами не делились. В редких случаях присылали от щедрот червончик. Однако старались поддерживать с кухней хорошие деловые отношения, поэтому порой просили выпустить блюдо как своему: без уменьшения количества и хорошего качества. Иной раз ведь и в самом деле в заведение к подавальщику заворачивал брат, сват или школьный приятель. А чаще зубной врач, профессор-репетитор для сына/дочки, слесарь из автосервиса. Или возникало у советского полового подозрение, что визитер из начальства: всемогущего ОБХСС, партийных или советских органов, народного, чтоб его, контроля. Или газетчик какой-нибудь, щелкопёр. Таких тоже старались принять по высшему разряду, а то подобного типа обхамишь-обсчитаешь – таких звездюлей может получить и официант, и повар, и заведующий, и весь трудовой коллектив!

«Взяли в приличную семью, — ахали подруги, — без роду, без племени… а он…», — дальше они укоряюще качали головами.

В конце концов Кеша не выдержал и спросил у матери, что же все-таки отец сделал такого, что бабушка его так ненавидит.

Повара организовывали свою кормушку. Жили, как правило, на трофеи. Так называли продукты, которые можно было из ресторана/кафе/столовой уволочь домой. Как правило, каждый повар уходил после смены с полными сумками – а чаще, чтоб руки не оттягивать, разъезжались на такси или собственных авто. А если учесть, что продукты подавались в ресторанах качественные да дефицитные: парное мясо, свежие овощи и фрукты, оливки-маслины, красная и белая рыбица, пресловутая икра и крабы – весили эти сумки (в переносном смысле) многие тысячи.

Мама повела себя странно. Вместо того чтобы ответить сыну на четко заданный вопрос, она затряслась, потом зарыдала и даже начала биться головой о стену. Прибежала бабушка и плеснула на нее водой, потом обняла и повела на диван. Мама долго еще кричала на бабушку, что испортила ей жизнь, бабушка отвечала тихо и с достоинством, Кеше было плохо слышно из-за плотно закрытой двери. Тем не менее, он испугался такой маминой реакции и больше уже никаких вопросов не задавал.

У поваров основная пожива случалась на банкетах. Если защита диссертации или, к примеру, свадьба – кто там будет считать, сколько граммов подали оливье в салатницах, сколько кусочков балыка, языка или колбасы сырокопченой! Но не брезговали и единичного клиента обжулить, недовложить в тарелку мяса, в котлету напихать побольше хлеба, а сметану развести кефиром.

Мама много работала, Кешиным воспитанием занималась бабушка. Она водила его по музеям и театрам, заставляла читать умные книжки. Телевизор подвергался в доме остракизму, про компьютер бабушка и слышать не желала.

Советские люди потому – Синичкин-старший не исключение – никогда не брали в общепите первые блюда (наверняка бульон некипяченой водой разбавят!) или рубленое мясо (будешь под видом котлеты хлеб жевать). Только после нескольких лет на Западе он наконец амнистировал для себя супы и заказывал иной раз гаспаччо или буйабес.

Рядовые повара и официанты, метрдотели и швейцары постоянно присылали из своих доходов мзду заведующим. Те не только наживались, но и передавали долю наверх, в управления и тресты, ведающие общепитом: чтоб предупреждали о проверках, выделяли фонды на продукты и снабжали подведомственную точку общепита не тухлятиной, а отборными продуктами.

Кеша пошел в школу поздно, потому что был маленький, болезненный и худосочный, бабушка не одобряла спорт и закаливание. Бабушка по-прежнему вела его по жизни железной уверенной рукой, критиковала его приятелей, часто беседовала с учителями. Учился Кеша неважно, с ленцой. Но переползал из класса в класс, благодаря бабушкиной неустанной заботе.

И несмотря на то, что в газетах-журналах порой печатали благостные реляции о передовых молодежных кафе, Анатолий Аграновский об официантах очерки писал, порочные и преступные схемы действовали в общепите везде. Любого, как небезосновательно считал Синичкин, можно при желании брать и сажать.

Мама много ездила в командировки, чаще всего в Москву, и лет в тринадцать Кеша снова подслушал ее серьезный разговор с бабушкой.

И вот зачем начальству сейчас понадобилась такая сложная схема – со внедрением опера под прикрытием – он ума приложить не мог. Впрочем, ему виднее. А торгово-ресторанная мафия, как думал майор (впоследствии выяснилось: опрометчиво), – это менее опасно и более куртуазно, чем наркотическая или банда налетчиков.

Синичкин рассчитался и отправился на посадку. Аэропортов в СССР имелось множество. Самолеты летали разные, всюду. Все отечественные, разумеется. Тогда, в восемьдесят первом, сверхзвуковой Ту-144, не пролетав и года, правда, сошел с дистанции. Зато эксплуатировали до сих пор и старичков Ил-18, и Ан-24. Наряду с заслуженными Ту-134 бороздили небо новенькие Ту-154. В дальние города улетали Ил-62, в ближние – Як-40.