– Боши! Идут сюда, трое их!

Музыка смолкла, танцующие застыли. Жозетт, мать Мимиля и Базиля, опомнилась первой:

– Так, граммофон и пластинки – живо на чердак! А где вы их видели?

– Со стороны Блана шли, – отрапортовал Мимиль. – Обычно они через Ярмарочное поле проходят, а тут встали, с кем-то треплются. В темноте не разглядеть было, с кем. А сейчас сюда прутся.

– У всех документы при себе? – осведомился Фернан. Все тут же повернулись к побелевшему Антуану.

– Черт, черт, черт! – запаниковал он.

Чик-Чирик шикнул и кивнул на туалет в глубине двора.

– Сидим тихо, ведем себя непринужденно – может, и не полезут проверять. Пока вроде как не запрещено праздновать годовщины свадеб… Так, все за стол, делаем вид, что болтаем.

Жозетт быстро притащила горшок с заячьим рагу, разложила еду по тарелкам. Едва она управилась, как под заколоченными окнами послышалась немецкая речь.

Сердце замерло, по спине от затылка до копчика побежали ледяные мурашки. В дверь трижды постучали.

– Открывайте! Немецкая полиция!

Мари стиснула ладонь сестры. Чик-Чирик распахнул дверь. В зал вошли трое бошей, у одного – унтер-офицера – ладонь лежала на револьвере.

– Документы на стол! – рявкнули они, зыркая на собравшихся. – Что здесь происходит?

Пока двое солдат проверяли документы, Чик-Чирик с завидным хладнокровием объяснил: ничего особенного, празднуем вот оловянную свадьбу. Аурелия с тревогой следила за унтер-офицером, но тот и бровью не повел. Все старательно не смотрели во двор. Закончив проверку, главный потребовал вина – себе и солдатам. Те таращились на Мари, Аурелию, невесту Фернана и невесту Толстого Бебера. Да когда же они уйдут-то? Чик-Чирик послушно плеснул им по стакану. Унтер-офицер осушил свой, поблагодарил за радушие и широко улыбнулся.

– Долго не засиживайтесь, комендантский час скоро.

Он двинулся к выходу, на прощанье обернувшись к Аурелии. Она вскинула голову и храбро взглянула на него в ответ, хотя внутри все и тряслось: вдруг Антуана найдут?

– А вы красотка, мадемуазель, – подмигнул бош и вышел.

Напряжение было таким, что Аурелия чуть не хлопнулась в обморок, как только за бошами захлопнулась дверь. Чик-Чирик кинулся выпустить Антуана, а Жозетт послала старшего сына проводить немцев – убедиться, что те и впрямь ушли. Сказано – сделано. Атмосфера мигом разрядилась.

– Кто-то нас выдал, – мрачно обронил Фернан. – Не верю я, что они заглянули на бокальчик.

– И кому бы это понадобилось? – встревожился взмокший Толстый Бебер. – О собраниях никто не знает.

Антуан напомнил ему, что видели сыновья Чик-Чирика: солдаты с кем-то трепались.

– Похоже, у нас доносчик – следит за каждым нашим шагом.

Аурелия покосилась на Антуана. Она знала, что Антуан всегда с подозрением относился к Толстому Беберу: не забыл, как тот грозился спалить цирк… После помолвки он стал меньше налегать на спиртное, но оно по-прежнему делало его лютым забиякой. Прочие не разделяли подозрений, но Антуан считал: если боши возьмутся за Бебера всерьез, тот мигом выдаст их всех.

– Удивительно еще, что кафе не обыскали сверху донизу, – заметил Томас.

Фернан объяснил: судя по тому, какие распоряжения получает его бригада, так бывает не всегда.

– Наверное, доносчик шепнул только о тайных сходках. Ну а боши убедились, что мы тут пируем просто по случаю вашей с Соледад годовщины.

– Хорошо хоть мои парни – отличные часовые, – вздохнул Чик-Чирик, – а то нам бы конец. Глядите там, осторожнее до дому добирайтесь.

Мари и Жюльен согласились сесть в «Ситроен» почтальона: тот собирался захватить еще и Фернана с невестой. Остальные разбрелись пешком. Аурелия с Антуаном предпочли велосипеды.

На улицах – ни звука, ни шороха. Ставни закрыты, свет потушен. Когда машина Дани скрылась вдали, тишина сделалась совсем зловещей. Обхватив себя за плечи, Аурелия поежилась. Казалось, за ними кто-то следит исподтишка.

– Ну что, идем? – поторопил Антуан. – Еще нарвемся на другой патруль.

– Да-да, сейчас, – нервно выдохнула она. – Мне показалось, здесь кто-то есть.

Антуан подошел, стиснул ее в объятиях.

– Ты такого страха натерпелась, понятно, что тебе всякое мерещится. Но ты же слышала младших Чик-Чириков: они уехали. Однако задерживаться все равно не стоит.

Аурелия, в последний раз покосившись через плечо, оседлала велосипед. Они скатились по улочке вдоль церкви и повернули к мостам. Холодный ветер хлестал в лицо. Чуть погодя они свернули налево – на проселочные дороги, залитые мягким лунным светом. По шоссе можно было бы добраться быстрее, но для Антуана это было небезопасно. В конце, поднимаясь вдоль берега к полям, они слезли и повели велосипеды рядом – цепи звякали слишком громко. Антуан поравнялся с Аурелией и, не сводя с нее глаз, сказал:

– Твой отец решил раздать оружие. Вам с Мари придется научиться стрелять.

Аурелия замерла.

– Не понимаю, зачем нам это.

Антуан вздохнул.

– Местные парни, которые отказались от работы в Германии, ушли в макизары. И…

Он смолк, явно не решаясь продолжать.

– И что? – не выдержала Аурелия.

– Жюльен хочет к ним присоединиться.

Аурелия ошарашенно умолкла. Друг отказался от трудовой повинности[55], скрывается, но неужто и он собрался в подполье?

– Не для такой жизни он создан, – прошептала она. – Не так его воспитывали.

– Мы научим его защищаться, – заверил Антуан. – Боши усиливают контроль, Аурелия. Нельзя дальше сидеть безоружными.

– Ты предлагаешь мне учиться убивать? – с трудом выдавила она.

Антуан пожал плечами, будто говоря: это судьба.

– Я предлагаю тебе быть готовой дать отпор, если нас раскроют. Порой без насилия никак, любимая.

Аурелию вдруг обуяла злость. Она замотала головой. Одно дело – прятать детей, принимать сброшенные на парашютах грузы. Но стать бойцом – на это она не была способна.

– Я против насилия! Легко упрекать бошей в жестокости, а сами-то? Тоже убиваем. Твои друзья со своими карательными рейдами чем лучше? Ни за что не стану как немцы, Антуан! Стоит поддаться ненависти – и конец всему доброму и светлому. Выходит, мы зря боремся. Ты меня слышишь? Зря!

По щекам Аурелии струились слезы. Антуан обнял ее, что-то утешающе нашептывая.

– Если б ты знала, как я люблю тебя, моя прекрасная идеалистка! – приговаривал он, осыпая поцелуями мокрые щеки. – Ты удивительная. Самая смелая. Самая нежная. Самая страстная.

Пьяные от молодости и любви, они, целуясь и лаская друг друга, пошатываясь брели вперед, стараясь не уронить велосипеды.

– Никогда не заставляй меня убивать, Антуан, – прошептала она, прижавшись к его губам. – Никогда.

* * *

Три дня спустя, едва закончился урок музыки с Элизабет Тардье, Аурелия вышла из гостиной вслед за экономкой. В прихожей поджидал Шарль, и девушка, увидев его, невольно отпрянула. Это когда же он успел вернуться?

– Аурелия! Здравствуй! – бросил он с привычной высокомерной ухмылкой.

Потупившись, экономка юркнула на кухню. Аурелия сглотнула. В тройке с галстуком, с фетровой шляпой в руке и идеально подстриженными усиками Шарль был воплощением самодовольного гестаповца.

– Здравствуй, Шарль. Я думала, ты в Шатору.

– Был. Получил приказ отправляться сюда. Велели проследить за местными макизарами. Ты случайно ничего не знаешь?

Прищурившись, он вгляделся в лицо Аурелии. Та старалась держаться непринужденно. Молясь, чтобы голос ее не выдал, она рассмеялась:

– Макизары в Шатийоне? Вот умора!

– Забавно. Я только что из мэрии – твой отец сказал то же самое, слово в слово.

Черт! Вот ведь ублюдок, всюду сует свой нос!

– Работа у тебя, я вижу, увлекательная, – съязвила она. – Наверное, и платят соответственно?

– Грех жаловаться. А что, хочешь к нам?

Он следил за ней взглядом, будто кот, готовый наброситься на мышь. Аурелия велела себе не поддаваться панике.

– Ладно, мне пора, – сказала она. – Надо подготовить к завтрашнему дню стихотворение. Счастливо оставаться.

Она двинулась к двери. Шарль ее окликнул:

– Да, ты тут из кафе поздновато выходила. Надеюсь, обошлось без приключений?

Вопрос так и сочился сарказмом. Аурелия застыла. Шарль угрожающе шагнул к ней. Она повернулась и смерила его презрительным взглядом.

– Могла бы догадаться, что это ты их доносчик! – процедила она сквозь зубы. – Следил за мной, да?

Шарль наклонился к самому ее лицу. Аурелия напряглась.

– Кому-то же надо прикрывать тебе спину, раз сама не можешь, – прошептал он. – Я же обещал защиту, Аурелия.

От него несло табаком, перегаром и какой-то кислятиной. С отвращением отвернувшись, Аурелия огрызнулась:

– С предателями вроде тебя я в жизни не лягу в одну постель!

Шарль издевательски расхохотался.

– Понятно, предпочитаешь быть подстилкой своего комми!

– Подонок! – прорычала она. Ее ноздри раздувались, а грудь часто вздымалась от ярости.

– Выкладывай, где вы его прячете, – потребовал он, проводя большим пальцем по ее губам. – У Марселины, да? Не хотелось бы причинять боль этой милой женщине.

Аурелия в бешенстве влепила ему звонкую пощечину. В этот миг на пороге возникла Изабель Тардье, возвращавшаяся с кожевенного завода. Застыв на мгновение, она ошарашенно уставилась на пылающую щеку сына и перекошенное от гнева лицо Аурелии.

– Господи, да что стряслось-то? – вскричала она.

Шарль, не говоря ни слова, одарил Аурелию напоследок мерзкой ухмылкой и, хлопнув дверью, скрылся в гостиной. Глубоко вздохнув, девушка сухо бросила Изабель Тардье:

– Стряслось то, что вам нужно подыскать Элизабет нового учителя музыки.

И, резко развернувшись, вышла под ошеломленным взглядом собеседницы.

Назавтра Изабель Тардье пришла к ней после уроков. Аурелия разозлилась, завидев, как та движется ей навстречу с приклеенной фальшивой улыбкой. День и без того выдался препаршивый: в разгар дня во двор ворвался кабан, располосовал директору руку, а одну малышку довел до истерики. Пабло в конце концов пристрелил бедную животину из дробовика. Оружие держать запрещалось, и все перепугались, что сейчас пожалуют жандармы, но пронесло. И вот теперь мадам Тардье заявилась, чтобы закатить ей скандал из-за вчерашней сцены. Только этого не хватало!

– Мадам Тардье, чем я могу вам помочь? Если вы ищете дочь, она под навесом, играет с Луи.

Гостья, сохраняя благожелательный вид и уверенный взгляд, решила сразу перейти к делу:

– Я прекрасно знаю, где Элизабет, спасибо. Хотела лишь сказать, что искренне сожалею, если мой сын повел себя с вами непозволительно.

– «Непозволительно»? – повторила Аурелия. – Мадам, ваш сын угрожал моей семье. Я бы назвала его поведение возмутительным.

Улыбка Изабель Тардье мигом увяла, и в ее взгляде что-то мелькнуло.

– Увы, боюсь, с тех пор, как Шарль завел новые знакомства, он уже не тот, что прежде, – пожаловалась она. – Но, поверьте, больше этого не повторится, даю слово. Элизабет будет очень рада продолжить с вами занятия.

Аурелия покачала головой. Ноги ее больше не будет в этом доме. Пусть отец твердит, что семейство Тардье не такое уж гнилое и потихоньку помогает Сопротивлению деньгами, но Аурелия теперь шарахалась от них, как от чумы. Было ясно: они процветают лишь потому, что ведут дела с немцами! Благотворительностью было легко рисоваться перед другой стороной – чтобы потом, когда придет время, не отвечать за свои дела!

– Мне очень жаль Элизабет, мадам, – ответила Аурелия. – Но своего решения я не изменю.

– Понимаю, – кивнула Изабель Тардье и двинулась к дочке.

Аурелия смотрела, как девчушка что-то шепчет покрасневшему, как помидор, Луи. Похоже, эти двое приглянулись друг другу с тех пор, как Аннетт взяла Элизабет в их игры. Та обмолвилась, что родилась с Аннетт в один месяц и год. Пусть Луи и младше на два года, он явно неравнодушен к хорошенькой кареглазой брюнетке. С тяжелым сердцем Аурелия подумала: в этом безумном мире нет ничего ценнее детской невинности. Сейчас она отдала бы что угодно, лишь бы вернуть собственную.

31

Ссора Аурелии с Шарлем Тардье заставила Леандра спешно увезти Ариэль из Шатийона. Если этот юный болван уверился, что Марселина прячет Антуана, гестапо могло нагрянуть в любой миг. Через сеть, с которой Антуан не терял связи, нашли пожилую пару, потерявшую на войне единственного сына. Те согласились приютить Ариэль. Семнадцатого марта, на рассвете, с опухшими от слез глазами, она уехала в сопровождении Леандра. Пятилетняя Дина, никогда не разлучавшаяся с матерью, если не считать бегства из Парижа, была безутешна. Душераздирающие рыдания малышки довели до слез и Марселину с Аурелией, которые безотлучно находились в Ла-Шемольер. Лишь Аннетт удавалось хоть как-то утешить Дину. Обессилев от слез, девочка под вечер уснула.

– Умеет моя Ненетт с малышами ладить, – с гордостью сказала Марселина.

– А вы с мужем больше детей не хотели? – осторожно спросила Аурелия.

Арендаторша горько улыбнулась.

– Природа, милая, не всегда дает чего хочется.

Устыдившись бестактности, Аурелия сменила тему:

– Будем надеяться, Дину скоро отвезут к Ариэль. Им обеим, наверное, невыносимо тяжело.

– Ваш отец сказывал – там, где он ее упрятал, боши не больно-то лютуют. Глядишь, скоро и дочурку туда переправят.

Аурелия молила об этом всей душой. Разлука матери и малышки терзала ее сердце. Ну почему все так несправедливо? И почему никто не остановил Гитлера, пока не стало слишком поздно?

На следующее утро, пока Марселина подметала двор, девушка в смятении ждала отца. Тот, оберегая их, не назвал точного места, где спрятал Ариэль. Но вдруг Шарль Тардье умудрился за ним проследить? В третий раз за утро Марселина принялась ее уверять, что все обойдется.

– Скоро месье Моро вернется, помяните мое слово.

И верно – не прошло и пяти минут, как у въезда на ферму послышался шум мотора.

– Вот видите! – обрадовалась арендаторша. – Никак возвращается.

Аурелия не успела и слова сказать, как Дина, примостившаяся на табурете у окна, воскликнула:

– Ой, какая страшная черная машина!

Обе женщины в ужасе переглянулись. К дому приближался не отцовский «Бугатти», а блестящий черный «Ситроен».

– Гестапо! – побледнела Аурелия. – Тардье, гнида, все-таки нас выдал!

Арендаторша поджала губы, но взяла себя в руки. Сунула Дину в объятия девушки.

– Живо в заднюю дверь! Спрячьтесь в сарае, в сене. Бегом!

Дрожа как лист, Аурелия припустила прочь. Водитель «Ситроена» как раз заглушил мотор. Прижимая Дину к груди, девушка протиснулась между стеной и ржавым трактором. За дверцей обнаружился сеновал.

– Зачем мы тут? – захныкала Дина. – Хочу к маме!

Аурелия прижала палец к губам, призывая к тишине.

– Это игра такая, – прошептала она. – Помнишь, мы так в поезде играли?

Откуда бы ей помнить? Дине тогда было всего три года. Но девочка послушно кивнула и уселась на пол, пропахший соломой и навозом. Аурелия устроилась рядом, в висках у нее сердце бешено стучало.

Ожидание тянулось бесконечно. Минуты ползли, терзая ее сердце. В доме – ни звука. Неужели они пытают Марселину, чтобы вызнать у нее, где Антуан? Не выдержав, девушка поднялась и велела Дине не двигаться.

– Забейся за сено и сиди тихо. Я покараулю у входа в сарай. Смотри, ни звука, ясно?

Малышка храбро кивнула. Аурелия корила себя, что бросает девочку одну и к тому же насмерть перепуганную. Но тревога за Марселину гнала ее вперед. Крадучись, со скоростью улитки Аурелия добралась до угла сарая. Отсюда она видела дом, а ее саму было не разглядеть. Убегая в спешке, она оставила дверь в кухню открытой. Марселина сидела на стуле, двое мужчин ее допрашивали. Жандарм обшаривал дом. Аурелия похолодела: ясно же, обыском в доме не ограничатся. Надо бежать за Диной, тащить через поля…

Но тут во двор вкатила вторая машина. Подмога? Бедную Марселину заберут? Хлопнула дверца, повисла тишина. Две минуты спустя раздался знакомый отцовский голос:

– Это возмутительно, месье! Как вы смеете тревожить мою арендаторшу!

Ответа Аурелия не расслышала, но Леандр вскипел:

– Да, земля моя! Думаете, мэр стал бы прятать коммуниста? Смешно! Я вашему начальству пожалуюсь, уж поверьте!

Аурелия с облегчением увидела, как незваные гости, рассыпаясь в извинениях, ретировались.

В очередной раз пронесло! Ноги дрожали, сердце никак не унималось. Сползая по стене, Аурелия твердо решила: надо научиться стрелять. Хотя бы ради того, чтобы однажды, когда нынешний кошмар закончится, взять на мушку эту сволочь Тардье.

* * *

Жюльен, как и ожидалось, получил повестку на трудовую повинность – именно тогда, когда в Шатийоне сколачивали отряд маки. Сыновья Чик-Чирика, сын почтальона, кузен Фернана, старший сын бакалейщика с двумя племянниками, молодой пожарный, младший брат мясника и еще с десяток парней из соседних деревень – все подались в леса. Жюльен с тяжелым сердцем распрощался с привычным комфортом и примкнул к партизанам. Леандр заявил властям, будто расстался с ним на вокзале, – для достоверности был даже куплен билет. Родителей Жюльена грубо допросили, но те и бровью не повели, а прикинулись убитыми горем и уверили, что понятия не имеют, где их мальчик.

Вскоре и Антуан собрался к партизанам. Он считал, что семье Аурелии и без того хватает риска, к тому же ему надоело отсиживаться на чердаке без дела.

– Да ладно тебе! – взмолилась Аурелия, едва он сообщил новость. – Уж если прятаться, так лучше с нами, чем по лесам.

Антуан стоял на своем: с ребятами от него будет больше толку. В глубине души Аурелия и сама понимала, что это лучшее решение. Проглотив отчаяние, она смирилась и решила помогать партизанам: передавать записки через кладбище, а по ночам носить припасы в условленное место в лесу, где они с Антуаном иногда встречались. Леса вокруг были обширные, так что с июня по сентябрь отряд кочевал, не покидая этих мест. А потом, при содействии Фернана, ухитрявшегося водить за нос сослуживцев, маки взяли за обыкновение менять стоянку раз в полтора месяца. Лагерь с полуземлянками раскинулся в чаще.

Здесь молодые люди до седьмого пота упражнялись с оружием и учились боевым приемам. Каждые шесть дней, при молчаливой поддержке местных, проворачивали все новые и новые вылазки – то грабили мэрии, вынося чистые бланки документов и деньги, то устраивали диверсии на линиях электропередач. Тардье по возвращении начал устраивать облавы, но шатийонские маки не слишком досаждали немцам, и гестапо не обращало на них особенного внимания.

В один душный августовский денек Аурелия потренировалась стрелять из пистолета по консервным банкам, а после сбежала к ручью, мирно протекавшему в низинке. От жары ноги налились свинцом. Разувшись, девушка погрузила ступни в воду, с наслаждением ощутив, как прохладные струи скользят между пальцев. Антуан примостился рядом, игриво теребя узел на боку ее платья.

– Ты и сейчас прекрасна, несмотря ни на что, – выдохнул он восхищенно.

Аурелия и впрямь выглядела очаровательно в лавандовом платье, которое Мари помогла ей залатать. Несмотря на переживания, она не утратила врожденной любви к красивым туалетам и старалась всегда быть привлекательной. Так она позволяла себе толику той беспечности, которую украли у ее юности эти три проклятых года. Чудесные золотые волосы, собранные в пучок, гордо поднятая головка, женственные наряды, романтические грезы… Разве догадаешься, глядя на такую девушку, что пять минут назад она как ни в чем не бывало палила из пистолета по жестянкам, воображая на их месте Шарля Тардье?

– Знаешь, порой вся эта война кажется почти нереальной, – прошептала она. – Оглянись: ручеек такой безмятежный, природа живет своей жизнью… А между тем мир перевернулся с ног на голову. Но ведь вот она – красота. Прямо перед нами.

На лице Антуана заиграла улыбка.

– Потому мне тут и нравится. Как будто чувствуешь дуновение вечности.

Сама того не замечая, Аурелия горько вздохнула.

– Вечность… Сейчас это слово потеряло всякий смысл.

Антуан нежно приподнял ее за подбородок. Глядя ей в глаза, он прошептал самое нежное из обещаний:

– Вечность – это мы с тобой, мой ангел.

Аурелия на миг утонула в его глазах, таких темных и пылающих одновременно. Да что там вечность в сравнении с ее любовью к нему!

Очарование мига разрушил приближающийся топот. Антуан напрягся, готовый сражаться, обороняться. Но это примчалась Мари – раскрасневшаяся, со сверкающими глазами. В руке она победно сжимала письмо.

– Он возвращается! – выкрикнула она. – Готье возвращается!

Аурелия, позабыв о босых мокрых ногах, вскочила и кинулась к сестре, заражаясь безудержным счастьем.

– Правда?! – воскликнула она, чуть не поскользнувшись в траве. – Господи, Мари! Это же чудо!

Добрая весть вскоре подтвердилась. Прохладным октябрьским днем Готье прибыл на вокзал Шатору – тот самый, где пятью месяцами ранее бурно приветствовали маршала Петена. Муж Марселины, Нестор, тоже оказался в числе освобожденных пленных. Оба мужчины – у обоих на лицах печать жестоких условий содержания и изнурительного труда – вернулись в Шатийон под ликующие крики детей.

Белокурые локоны Мари подрагивали от волнения, она надела самое нарядное платье – встречать любимого мужа. А Луи, гордый как никогда, всем рассказывал, что его отец – герой и силач, который выжил в Германии. Готье не верил глазам: как же вымахал сынишка! Он оставил семилетнего малыша, а тут – рослый красавец-мальчуган, которому уже идет одиннадцатый.

В Ла-Шемольер Нестор тоже прослезился: после трех с половиной лет разлуки крошка Аннетт превратилась в чудную двенадцатилетнюю девочку. Волосы до талии, в голубых глазах светится ум. Узнав от Марселины о Дине, он не сказал ни слова против. Но хранить в доме оружие для партизан отказался наотрез. Почти каждую ночь Нестора будили кошмары, и теперь он мечтал лишь снова возделывать землю и наслаждаться семейной жизнью. Никто не посмел его упрекнуть.

Готье вернулся на почту – и без колебаний присоединился к Сопротивлению вместе с родными. Теперь он, в частности, перехватывал доносы. Людей, на которых писали кляузы, пытались предупредить и спрятать. А письма доставлялись по адресу – чтобы не выдать подполье.

Мари будто расцвела. Лицо вновь осветилось девичьей свежестью, от нее исходило самое настоящее сияние. У Аурелии порой сжималось сердце, особенно вечерами, когда она видела сестру с Готье: обнявшись, они читали в гостиной «Унесенных ветром». Как бы ей хотелось так же свободно и открыто любить Антуана! Но с тех пор, как он сделался связным между партизанскими отрядами, его отлучки участились. И Аурелия снова и снова изводилась – а вдруг его пристрелят где-то вдали от нее? Однако на рождественском ужине Антуан сидел рядом, и это было для нее лучшим подарком. Аурелия вновь поверила: пусть будущее туманно, пусть война сеет ужас – но та вечность, которую ей обещал Антуан, еще может стать явью.

32

Март 1944 г.

– У тебя все еще жар, – заметила Аурелия, войдя в спальню отца.

Леандр с досадой отмахнулся. Он, обычно никогда не болевший, вот уже пять дней маялся гриппом, прикованный к постели, хотя должен был ехать в Париж. Февральские морозы и дувший вторую неделю северный ветер вперемешку со снегом все же взяли свое и подкосили его крепкое здоровье.

– Ничего, еще дашь свои концерты, – попыталась утешить Аурелия. – Публика войдет в положение.

– Да я не о концертах печалюсь, – прохрипел Леандр. – Обещал же передать конверт для… сама знаешь для чего. Не поймут они.

Аурелия понимающе кивнула. Ей было прекрасно известно, что отец продолжает помогать парижскому подполью, когда наведывался в столицу. Сама она не была там с тех пор, как забрала Дину из квартиры на улице Ренн. Подумать только, прошло почти три года! Как же она скучала по довоенному Парижу – с шумными компаниями на террасах кафе, с танцами до упаду в монпарнасских кабаре, с беззаботным весельем и верой в завтрашний день! И вдруг, неожиданно для самой себя, она предложила:

– Давай я съезжу вместо тебя? Что-то потянуло на город посмотреть, развеяться.

С тех пор как директор школы урезал ей часы, она коротала дни за чтением и шитьем, но вскоре ей наскучило безделье. Снег и лютый холод отрезали дорогу к макизарам, и ей больше не удавалось наведываться к ним раз в две недели. Душа просила приключений и встряски.

Леандр только горестно вздохнул:

– Так и знал, что ты это предложишь. Лучше бы помалкивал.

– Ну что ты, папа. Буду предельно осторожна, только туда и обратно, чтобы ты не волновался.

Скрепя сердце отец согласился. Антуана тоже пришлось изрядно поуговаривать, но Аурелия твердо вознамерилась ехать и отступать не собиралась. Спрятав в подкладку чемодана пачку бланков удостоверений, 5 марта она тронулась в путь. Добравшись до вокзала Аустерлиц, протиснулась в забитый рабочими и солдатами вагон метро и направилась в сторону Оперы. До чего же странно было вновь очутиться в своей парижской квартире на Шоссе д’Антен! Будто зашла в гости в незнакомый дом. В отцовское жилье, где он бывал от силы раз в квартал, Аурелия вступила как в склеп: мебель укутана белыми саванами, всюду гулкая тишь. Обессилев с дороги, затянувшейся из-за угрозы вражеских бомбежек на лишних два часа, она едва доплелась до своей бывшей спальни, в одежде повалилась на кровать и тотчас уснула.

Впрочем, наутро, в субботу, было уже солнечно, и Аурелия бодро шагала по Люксембургскому саду. Царившее вокруг радостное оживление застало ее врасплох. Под деревьями и вдоль пруда, где дети пускали кораблики, прогуливались люди. Здание сената – за колючей проволокой – стерегли нацистские церберы, а карусели были забиты. Придав походке показную беспечность, Аурелия устремилась к хозяйке запряженных осликами тележек, выстроившихся вереницей вдоль берега. В последний раз мысленно повторив текст, который велел заучить отец, она поздоровалась, отдала семьдесят пять сантимов и непринужденно обронила:

– Похоже, прояснилось.

Собеседница Аурелии, закутанная в старенькое пальтишко, в шляпке клош, низко надвинутой на седую голову, прищурилась, пристально разглядывая гостью, и только потом ответила:

– Вряд ли, обещают грозу.

– Ничего, у меня добротный зонтик.

Торопливо обведя взглядом округу, женщина поманила Аурелию за собой, за самую высокую повозку. Аурелия, в свою очередь, достала конверт, который был спрятан между страницами купленной накануне за два с полтиной франка коллаборационистской газетенки Je suis partout, и передала хозяйке осликов.

– Спасибо, – прошептала та. – Это нам очень поможет. А теперь бегите скорее, пока нас не заметили.

Аурелия торопливо зашагала прочь и, едва завернув в безлюдную аллею, налетела на щеголеватого немецкого офицера, который прогуливался под ручку с разодетой в пух и прах блондинкой в роскошной меховой накидке. Сердце бешено заколотилось, и Аурелия принялась сбивчиво извиняться, но офицер одарил ее обворожительной улыбкой и заверил, что есть вещи и похуже, чем оказаться в объятиях столь очаровательной фройляйн.

Выбравшись из сада, Аурелия швырнула газету в урну и заставила себя сбавить шаг, решив напоследок как следует надышаться парижским воздухом перед возвращением в Берри. Она миновала улицу Турнон, улицу Сены, прогулялась по набережной Малаке и не спеша двинулась к Лувру и Опере. Сердце щемило от вида изуродованного войной города: повсюду вражеские солдаты, нацистские флаги, транспорта почти не видно, а прохожие понуро бредут мимо, опустив глаза, лишь бы не привлекать к себе внимания.

Вернувшись домой, Аурелия с удивлением обнаружила под дверью конверт без адреса. Странно… Может быть, это ошибка? Снедаемая любопытством, девушка вскрыла его – и похолодела. Внутри лежал снимок, на котором ее сестра Мари в роскошном вечернем туалете, улыбаясь, позировала рядом с рослым светловолосым офицером. Тот обнимал ее за талию и смотрел ясным, лучистым взглядом. На обороте фотографии красовалась надпись на немецком: Meine wunderschöne Marie.

С глухим стоном Аурелия выронила карточку. Мари – и бош? Немыслимо! И тут в памяти всплыл подслушанный год назад негромкий разговор сестры с отцом. Дрожащий голос Мари, ее страх перед переводом во Францию некоего… Как там его? Вольфа? Нет, Рольфа. Аурелия наклонилась, подняла фото, вгляделась пристальнее. До чего же юной и беспечной выглядит сестра! Что же с ней произошло… Нет, определенно им давно пора поговорить.

Часы пробили полдень. Спохватившись, что рискует опоздать на поезд, Аурелия спрятала снимок в чемодан. От внезапной догадки ее пробрал озноб: видимо, тот, кто оставил фото, долго поджидал подходящего момента. Вполне вероятно, что в преддверии концерта Леандра, об отмене которого объявили в последний миг, дом взяли под наблюдение. Потрясенная, испуганная Аурелия выскочила за дверь не оглядываясь.

* * *

Лишь на третий вечер после возвращения Аурелия решилась заговорить с Мари. Дождавшись, когда Готье с Леандром улягутся спать, она остановила сестру, сославшись на неотложные школьные дела.

– Хотелось бы посоветоваться насчет парочки стихотворений, – настаивала Аурелия, а Мари недоуменно на нее смотрела.

– Ладно уж, как скажешь. Готье, милый, я поднимусь через пять минут! – крикнула она мужу.

Сестры уединились в зимнем саду. Аурелия зажгла лампу и, достав из кармана злополучный снимок, протянула его Мари. Та побледнела. У нее задрожали руки, когда она взяла фотографию и прочла надпись на обороте.

– Господи… Выходит, он все-таки во Франции, – пролепетала Мари и разрыдалась.

Аурелия опешила. Такой бурной реакции она не ожидала. Обняв сестру за плечи, она подвела ее к дивану и мягко усадила рядом.

– Расскажи мне все, – попросила она. – Кто этот человек?

Мари молча поднялась, откупорила графин с виски, который отец всегда держал у себя в кабинете, налила себе стакан и сделала большой глоток. И лишь потом, вновь сев рядом с Аурелией, начала рассказ.

Речь шла о тех памятных гастролях по Германии в ноябре 1930 года, когда она сопровождала Леандра. Восемнадцатилетняя Мари рвалась повидать мир, и отец рассудил, что дочь уже достаточно взрослая, чтобы взять ее с собой. На одном из званых вечеров, куда их пригласил важный сановник, она и повстречала Рольфа – обаятельного тридцатилетнего офицера, грезившего о головокружительной карьере. Остроумный, начитанный, он мигом покорил сердце юной Мари. Отец, однако, не одобрял этот роман, и не без причины: Рольф был женат.

– Я была молода, наивна и свято верила, что он бросит жену, – призналась Мари, допивая виски. – Мы встречались украдкой, по вечерам, пока отец выступал. Обычно виделись в Берлине, но Рольф навещал меня и в Мюнхене, и в других городах, куда мы приезжали.

Случилось то, что должно было случиться: Мари забеременела. Леандр, узнав об этом, пришел в ярость, но было уже поздно: Мари удавалось скрывать беременность семь месяцев.

– Отец назначил Рольфу встречу в кафе, потребовал, чтобы тот взял на себя ответственность. А Рольф поселил меня в маленькой квартирке в Штутгарте, неподалеку от своего дома в долине Неккара. Обещал перебраться к нам насовсем, как только малыш появится на свет.

Мари родила в сентябре тридцать первого. Она решила дать ребенку французское имя – Доминик: Рольф так и не признал ребенка. Из-за этого они серьезно повздорили, и Рольф, хлопнув дверью, ушел прочь – и не появлялся с неделю.

– А потом заявился как ни в чем не бывало – с цветами, шампанским и конфетами. Я-то, дура, решила, что он приехал делать предложение! Мы выпили, а дальше – провал. Наверное, подсыпал мне снотворного. Когда я проснулась, ребенка уже не было.

В полном отчаянии Мари кинулась звонить отцу, и он тут же примчался.

– Тогда папа и признался, что уже давно внедрился в нацистские круги по заданию разведки. Он тут же составил план по спасению ребенка, хотя действовать нужно было тонко и осторожно. Рольф с супругой были довольно известной парой, обожали Гитлера до потери сознания и надеялись, что он скоро придет к власти. Отец узнал, что своих детей у них нет, и это стало навязчивой идеей фрау Рольф.

Именно жена убедила Рольфа соблазнить юную красавицу с арийской внешностью и добиться, чтобы она забеременела.

– Они с самого начала задумали похитить моего ребенка.

– Откуда ты знаешь?

Мари смахнула слезу, готовую сорваться с ресниц.

– Отец с коллегами пробрались к ним вечером и нейтрализовали прислугу. Горничная во всем призналась. Они скрутили Рольфа с женой – оказалось, что Доминик с ними, – и вызволили ребенка. Но растить его самой было опасно – Рольф бы нас из-под земли достал. При одной мысли сердце кровью обливалось, но выбора не было. Пришлось отдать надежным людям, а самой – начать жизнь с чистого листа…

Аурелия примолкла, потрясенная. Она догадывалась, что сестре пришлось несладко, но лишь теперь осознала весь ужас случившегося. Бедная Мари! Расстаться с родным ребенком, которому сейчас, наверное, уже двенадцать… Страшно вообразить, что творилось все эти годы в ее истерзанном материнском сердце – и что творится до сих пор. И все же, несмотря на эту глубокую рану, она сумела вновь найти любовь.

– Ты же встретила Готье уже после всего? – мягко спросила Аурелия.

При упоминании о муже лицо Мари просветлело.

– Где-то через десять месяцев, – кивнула она. – Хотя я была убеждена, что никогда больше не смогу довериться мужчине. Готье поклялся, что переубедит меня… и сумел!

– Он знает о твоем прошлом?

– Лишь в общих чертах. О том, где сейчас Доминик, – нет, не знает. Так безопаснее.

– Почему? Разве он не в Париже?

Мари взглянула на свои руки – они еще дрожали. Она прошептала:

– Нет. Доминик совсем рядом, под другим именем. И… это девочка. Она даже не подозревает, что я ее мать.

Ошеломленная, Аурелия пообещала себе не доверять дневнику эту тайну. Если она выплывет наружу, сколько судеб будет разбито!

Наутро Леандр обзвонил нужных людей, и худшие опасения Мари подтвердились: Рольф Карлингер получил погоны полковника абвера, переведен в Париж и поселился в отеле «Лютеция». Теперь нужно соблюдать невероятную осторожность, чтобы их имена не попались на глаза грозному эсэсовцу.

– А что, если он возьмется за поиски сам? – встревожилась Мари.

– Вряд ли, у него и без того полно забот с маки в Лимузене и Веркоре. Но даже если возьмется, мы сумеем защититься.

* * *

Три месяца спустя Аурелия лихо крутила педали, направляясь к кладбищу, где ей предстояло проверить дупло старого дерева – не оставлено ли новое послание. Придерживая руль одной рукой, она смахнула пот со лба. Июньский зной сводил с ума. На кладбище ее ждали Антуан с Жюльеном – нужно было передать последние новости из Лондона, – и на душе было тревожно. Зашифрованное сообщение разослали всем группам Сопротивления: союзники скоро высадятся на французском побережье. Сумеют ли парни сдержать ликование? Хорошо, что сегодня никого хоронить не будут, но если кто-нибудь их услышит… Аурелия уже подъезжала к перекрестку и готовилась свернуть на кладбищенскую дорогу, когда кто-то бросился ей наперерез. Миг – и она кубарем полетела с велосипеда в пыль на обочине. Заднее колесо еще вертелось, когда нападавший зажал ей рот ладонью, умоляя не кричать.

– Это я, Жюльен, – прошептал он, хотя Аурелия и так узнала его по голосу.

Она кивнула, и парень ослабил хватку. Вдвоем они поползли к кукурузному полю за кладбищем, откуда доносились крики.

– Что стряслось? – выдохнула Аурелия, чувствуя, как сердце готово разорваться. – Где Антуан?

– Не смог вырваться, он был нужен товарищам. Вместо него приехал Мимиль, да только мы угодили в ловушку. Гестаповцы на машине подъехали одновременно с нами. Я шел метрах в пятнадцати позади и успел смыться, а Мимиль – нет.

– Что?! Надо его вытащить! – запаниковала Аурелия, услышав доносящийся с кладбища вопль.

– Поздно, ему уже не помочь. Он окружен.

Внезапно грянул выстрел. У Аурелии перехватило горло. Нет! Сын Чик-Чирика слишком молод, чтобы умирать! А с той стороны уже неслись яростные крики – кто-то отдавал приказ прочесать местность:

– Тут наверняка прячутся другие ублюдки!

– Живо, нам нельзя тут оставаться! – поторопил Жюльен.

Аурелия лихорадочно размышляла. Друг рисковал куда больше, чем она. Если его схватят – тут же арестуют, а она всегда сможет притвориться случайной прохожей.

– Бери мой велосипед и уноси ноги! – скомандовала она.

– А как же ты? – засомневался Жюльен. – Антуан с меня голову снимет, если с тобой что случится.

– Это твой единственный шанс, – отрезала Аурелия. – Меня никто не ищет. Давай, гони!

Жюльен без лишних слов повиновался: схватил велосипед и стремглав умчался прочь. Убитая горем Аурелия со всех ног бросилась вверх по тропинке, прочь от кладбища. Слезы застилали глаза, она не видела и не слышала, гонятся за ней или нет. Пусть гестаповцы хоть в спину ей стреляют – она бы даже не заметила. Грудь сдавило от тоски. Как они узнали? Кто выдал место сегодняшней встречи? Задыхаясь, она выбежала на дорогу Сен-Сиран, ведущую к Блуа. Агенты сюда не сунутся, но до дома еще добрых пять километров.

Внезапно рядом притормозила машина. За рулем сидела Изабель Тардье и встревоженно глядела на Аурелию.

– Садитесь, – предложила она. – Поедем к вашему отцу.

Аурелия сверкнула полными слез и гнева глазами и скорее выплюнула, чем ответила:

– Чтобы вы привезли меня прямиком в лапы вашего сыночка? Нет уж, спасибо!

Только Шарль мог быть виноват в случившемся. Наверняка увязался за ней к Чик-Чирику и подслушал разговор.

– Шарль до конца недели в Шатору, – возразила Изабель. – Уверяю, вам ничто не грозит. Не упрямьтесь, будет вам.

Она распахнула дверцу. Обессиленная Аурелия рухнула на сиденье и разрыдалась пуще прежнего.

– Они только что убили сына Чик-Чирика, – всхлипнула она.

– Знаю, – прошептала Изабель каким-то чужим, сдавленным голосом. – Я была у парикмахерши напротив, мы все видели, как машина затормозила у кладбища. Бедный мальчик, их было четверо против него одного!

– Немыслимо… Если ваш сын ни при чем, кто же мог нас выдать? Полиция не могла знать, что мы…

Аурелия осеклась, осознав, что сболтнула лишнего.

– Не бойтесь, – мягко проговорила Изабель. – Я знаю, что по мне не скажешь, но душой я с вами.

Нельзя попасться на удочку! Пусть Изабель Тардье и помогала Сопротивлению, но вела дела с немцами, а ее сын – жестокий гестаповец. О подвигах Шарля им рассказывал Фернан – тот волей-неволей присутствовал на допросах с участием этого мерзавца.

– Понятия не имею, о чем вы. – Аурелия не сдавалась.

Изабель горестно вздохнула:

– Поймите, я не одобряю того, чем занимается мой сын. Для матери нет ничего страшнее, чем видеть, как ее ребенок скатывается во тьму.

Аурелия не удержалась от шпильки:

– Ваш второй сын помогает вам с кожевенным заводом. Это вас утешит?

– Умоляю, не будьте так язвительны.

Аурелия упрямо скрестила руки на груди. Раз Мимиль поплатился жизнью, остальным подпольщикам нужно было срочно сменить укрытие. Не стоило рисковать, откровенничая с Изабель, даже если казалось, что она говорит правду. Остаток пути прошел в гробовом молчании. Притормозив у дома Леандра, мадам Тардье бросила на Аурелию прощальный взгляд.

– И вот еще что: не болтайте лишнего при племяннике, – предостерегла она. – Луи влюблен в мою дочь и возомнил, что сможет ее впечатлить, выболтав ваши секреты. Например, о визитах некоего Антуана или о детях, которых вы якобы прячете.

Аурелия ахнула в ужасе. Изабель продолжала:

– Радуйтесь еще, что она разболтала мне, а не Шарлю. Но вы не волнуйтесь, я никому ничего не скажу.

Ее холодные глаза оставались непроницаемыми. Как понять, искренни ее слова или таят угрозу?

В тот вечер, пока Чик-Чирик с женой оплакивали сына, Аурелия в последний раз перечитала свой дневник. Как же она повзрослела с лета тридцать девятого, эта юная мечтательница, грезившая мишурой мюзик-холла и большой любовью! Осунувшаяся, исполненная решимости раз и навсегда покончить с войной, которая слишком долго калечила их жизни, Аурелия спрятала толстую тетрадь в шкатулку – подарок Ариэль на десятилетие. Все эти годы она хранила там самые драгоценные воспоминания: фотографии, пуанты. Добавила и снимок Мари с Рольфом – рвать не стала, чтоб запомнить лицо этого немца на случай, если их пути пересекутся. Но шкатулку следовало надежно спрятать, чтобы никто не обнаружил дневник, если Тардье или кто-нибудь другой придут ее арестовать. Записи могли скомпрометировать ее близких, но уничтожить их у нее не поднималась рука. Аурелия не сомневалась, что однажды они с Антуаном в кругу детей и внуков перечитают эту летопись своей любви, тех приключений, что выпали на их долю в смутные времена. И, тронутые до глубины души, улыбнутся друг другу, вспоминая, что любовь всегда торжествовала.

33

Лиза, 2018 г.

Пятница. Часы показывали без малого семь. После просмотра матча чемпионата мира Франция–Уругвай в компании Мехди, Аннетт и Лулу мне вздумалось запереться в ванной с Полин. Едва вернувшись с работы, она вызвалась помочь собраться на свидание. Пока я, склонившись к зеркалу, старательно наносила тушь, подруга вертелась вокруг, громко ахая и охая:

– Ого! Свидание! Прямо не верится!

Полин скакала, будто вконец спятившая коза, и мне стоило немалых усилий не расхохотаться. Вместо этого я грозно предупредила:

– Еще раз ляпнешь про «свидание» – выставлю за дверь. Может, Руди просто хочет прогуляться, и все.

– Ты себя недооцениваешь, милая! Спорим, долго твое платьице не продержится, – захихикала Полин.

– Кстати, о платье, – я отступила на шаг, придирчиво себя оглядывая. – Тебе не кажется, что я в нем похожа на селянку? Я нелепо выгляжу, да?

Желтое платье Аурелии, идеально подходившее и к ее стилю, и к эпохе, на мне смотрелось как-то… по-деревенски. Зато мама была права – я влезла в него без труда!

Полин округлила глаза, услышав мое нытье.

– На селянку?! Довоенный шедевр от Жака Фата[56]?! Господи, порой так и хочется тебя стукнуть!

Голос ее звенел так пронзительно, что я поспешно отодвинулась, пока не лопнули барабанные перепонки, и присела на бортик ванны. Может, отменить свидание с Руди?

Словно прочитав мои мысли, Полин опустилась рядом.